Точка отсчёта

Острый солнечный луч вонзился Джейн прямо в глазницу. Она издала стон и зарылась лицом в подушку, от которой пахло вчерашним вином и тостом с авокадо. Где-то рядом раздавался не менее жалобный стон. — Убей меня, — прошептала в подушку Макс. — Или выключи солнце. Или и то, и другое. — Солнце не выключить, — пробормотала Джейн, не открывая глаз. Они лежали на полу в гостиной, завернувшись в одеяла. Пустые бутылки, обертки и крошки брауни валялись вокруг, создавая печальный пейзаж послепраздничной битвы. Тишину, нарушаемую лишь их тяжёлым дыханием, разорвал резкий, назойливый звук. Это был не будильник. Это был телефонный звонок. И он не умолкал. — Это не ко мне, — беззвучно пошевелила губами Макс, прижимая ладони к ушам. — У меня нет телефона. Звонок продолжался. Джейн, скрипя всеми суставами, поползла на звук. Телефон вибрировал где-то под диваном. На экране горело пугающе официальное название: «Парижская опера, администрация». Сердце, и без того колотящееся от похмелья, устроило в груди адский переполох. Они нашли новую улику? Хотят официально уволить? Вызвать на допрос? — Алло? — её голос прозвучал сипло и неуверенно. — Мадемуазель Хоппер? — Голос на другом конце был деловитым, без эмоций. Женский. Секретарь директора. — Это администрация Парижской оперы. Вас просят срочно прибыть сегодня к десяти часам утра в кабинет директора. — К… к десяти? — Джейн глянула на часы. Было девять пятнадцать. До театра — минимум сорок минут на метро в лучшем случае, а она была в пижаме, с отёкшим лицом и с головой, готовой взорваться. — А… можно узнать, по какому вопросу? Трубка захлопнулась. Джейн сидела на полу, прислонившись к дивану, и смотрела на потухший экран. — Не знаю, — прошептала Джейн, и её голос дрогнул. Похмельный ужас смешался с привычным, холодным страхом. — Меня вызывают к директору. «Касательно дальнейшего пребывания в труппе». Макс застонала ещё громче, но уже не от боли, а от сочувствия. — В десять утра в воскресенье? Для документов? — Джейн горько фыркнула и, собрав всю волю в кулак, поднялась на ноги. Мир закачался. — Нет. Это что-то серьёзное. Или очень плохое. Или… — она не решилась договорить. Она побрела в ванную, глядя в зеркало на своё бледное, осунувшееся от бессонной ночи и алкоголя отражение. Синяки под глазами были фиолетовыми. Волосы представляли собой гнездо. «Важное совещание касательно дальнейшего пребывания». Эти слова висели в воздухе, тяжёлые и неумолимые. Вся вчерашняя эйфория, вся надежда, что худшее позади, испарилась, оставив после себя только тошнотворную тревогу и пульсирующую боль в висках. Ей нужно было собраться. Но как собраться, когда каждая мысль даётся с трудом, а мир состоит из боли и страха перед следующим звонком? — Боже, да ты похожа на привидение после забастовки, — прокомментировала Макс, завалившись на пороге. Она держалась за косяк. — Чего они хотели в такое утро? Неужели нельзя в понедельник? — Сказали, срочно. Насчёт моего «дальнейшего пребывания». — Ага, «пребывания». — Макс скривилась. — Звучит как диагноз. Может, они хотят предложить тебе контракт на уборку сцены? После всей этой истории. — Думаю, что ничего хорошего. После скандала, после драки на пороге участка… Тед Уиллер наверняка уже надавил на дирекцию. Возможно, хотят оформить моё увольнение «по собственному». — А если не увольнение? Вдруг они… ну, возвращают тебя? Директор не дурак. Он видел, как твоё дело раздули в прессе. Фанаты балета уже вовсю кричат о несправедливости. Уволить тебя сейчас — это новый скандал. — Я думаю, что у них мозги набекрень, раз звонят в воскресенье, — отрезала Макс. — Но да. Есть шанс. Ты же не виновата ни в чём. Они это понимают. — В этом мире невиновность редко что-то значит, — пробормотала Джейн, но в её голосе пробилась слабая надежда. Она закончила с макияжем и быстро собрала волосы в мягкие волны благодаря плойке и заколола непослушные пряди заколками. Макс присвистнула, увидев молочное двубортное пальто-платье, которое Джейн достала. — Круто. Очень… парижская шикарная леди. А эти колготки? — Макс ткнула пальцем в полупрозражные колготки с ромбовым узором. — Лёгкая дерзость. Но всё ещё прилично. — Дерзость? После того как ты сломала нос аристократке? — Макс фыркнула. — Это не дерзость, это скромность. Джейн натянула высокие чёрные сапоги, надела винтажные перчатки. Образ складывался: холодный, элегантный, безупречный. — Берет! Не забудь берет! — напомнила Макс. — Без него не будет французкого шарма. Джейн водрузила чёрный фетровый берет на голову, слегка сдвинув его набок. Взяла строгую чёрную сумку. Она повернулась к Макс. — Ну как? Макс смотрела на неё, широко раскрыв глаза. — Блин. Ты выглядишь… так, будто ты тут директор, а не она. Серьёзно. Они увидят тебя и сразу сдадутся. — Я не хочу, чтобы они сдавались. Я хочу… я хочу просто понять, что происходит. — Держись, ладно? — голос Макс стал серьёзным. — Каким бы ни был их вердикт… мы справимся. Мы же команда. Джейн кивнула, чувствуя комок в горле. Она обняла подругу, стараясь не помять пальто. — Спасибо. — Ну всё. Теперь вали, а то опоздаешь на собственный расстрел. Или коронацию. — Макс слабо улыбнулась. — Дай знать, как только что-то узнаешь. — Обязательно. Не умирай тут одна, — бросила Джейн на прощание, уже выходя в коридор. Дверь закрылась. Макс осталась стоять посреди комнаты, глядя на беспорядок. Голова раскалывалась, но тревога за подругу была сильнее похмелья. Кабинет директора Парижской Оперы был таким же, каким она его запомнила: высокие потолки, тяжёлые портьеры, массивный стол, за которым восседал директор. Тот же запах старого дерева, воска и безраздельной власти. Но на этот раз рядом с ним не было мадам Фабр. Руки были сцеплены за спиной, чтобы скрыть лёгкую дрожь. Она приготовилась ко всему: к унизительным условиям, к ледяному отказу, к очередной порции оправданий системы. — Мадемуазель Хоппер, — начал Дюваль. Его голос был тише, чем в прошлый раз, и лишён привычной официозной резкости. — Благодарю, что пришли так быстро. Прошу, присаживайтесь. Это уже было необычно. В прошлый раз ей даже не предложили стул. Она медленно опустилась на край кожаного кресла, не сводя с него глаз. Директор взял со стола папку, но не открыл её. Он просто смотрел на неё поверх сложенных рук. — Проведя внутреннее расследование и ознакомившись с материалами, предоставленными полицией и... частными лицами, — он сделал лёгкое ударение на последних словах, и Джейн поняла — это про Майкла и его адвоката, — администрация пришла к выводу, что наше предыдущее решение об отстранении вас от работы было ошибочным. Более того, оно было принято под давлением внешних факторов, что недопустимо для учреждения такого уровня. — Поэтому, — продолжил Дюваль, открывая наконец папку и извлекая оттуда официальный бланк с гербом театра, — я имею честь сообщить вам, мадемуазель Хоппер, что ваше место в основной труппе Парижской Оперы восстановлено в полном объёме, немедленно и без каких-либо условий. Более того, — он перевёл на неё взгляд, и в его глазах впервые промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее уважение, — мы приносим вам официальные и публичные извинения за причинённые неудобства и нанесённый моральный ущерб. Соответствующее заявление будет размещено сегодня на сайте театра. Шок. Чистый шок, от которого перехватило дыхание. Джейн смотрела на бумагу в его руках, на печать, на подпись. Её мир, который ещё час назад качался на волнах похмелья и страха, вдруг замер в полной, невероятной тишине. Они... извиняются. Её возвращают. Без условий. — Я... — её голос сорвался. Она сглотнула. — Я не понимаю. — Чего вы не понимаете? — спросил Дюваль, и в его тоне не было издевки. — Почему? — выдохнула она. — Почему сейчас? Почему так... официально? Директор откинулся в кресле. — Потому что правда, какой бы неудобной она ни была, рано или поздно выходит на свет. И лучше для театра — быть на её стороне, чем пытаться её заткнуть. Семья Виндзоров... отозвалась от активного спонсорства. Временно. А ваша история, мадемуазель Хоппер, — он снова посмотрел на неё, — теперь часть истории этого театра. Истории о том, что талант и упорство важнее происхождения и связей. Нам... нужна такая история. И нам нужны такие артисты. Но вместе с радостью пришла и ясность. Холодная, трезвая ясность. Она выиграла этот раунд. Система капитулировала. Но система осталась. И играть по её правилам, даже с позиции силы, ей всё равно придётся. — Я... принимаю ваши извинения, — наконец сказала Джейн, и её голос окреп. — И благодарю за восстановление. Когда я могу приступить к репетициям? Дюваль, казалось, оценил её быстрое возвращение к делу. — Завтра утром. У вас будет обычное расписание. И, мадемуазель Хоппер... — он снова посмотрел на неё пристально, — добро пожаловать домой. Это слово — «домой» — ударило её сильнее всего. Для неё домом всегда была сцена. Она вышла из кабинета, держа в руке копию приказа о восстановлении. В коридоре было тихо. Она прошла мимо зеркала и увидела своё отражение: бледное лицо, широко раскрытые глаза, в которых смешались шок, слёзы и зарождающаяся улыбка. Она поднесла ладонь ко рту, чтобы заглушить смех, который рвался наружу. Получилось плохо. Из её горла вырвалось что-то среднее между всхлипом и хохотом. Она сделала это. Она прошла через ад. Её вернули с извинениями. Это было невероятно. Это было невозможно. Но бумага в её руке была реальной. И завтра утром она снова будет стоять у станка. В своей труппе. В своём доме. Джейн вышла из метро, и холодный воздух немного прояснил голову. Она засунула руку в свою маленькую сумочку и нащупала телефон. Ни одного уведомления. Она достала его, написала коротко: «Выхожу из метро. Всё прошло не так, как я думала». Отправила. Ни ответа, ни статуса «прочитано». Она шла, глядя под ноги, и каждые пять минут писала снова. «Макс говорит, я выгляжу как директор. Жаль, они со мной не согласились.» «Всё в порядке?» «Может, у тебя встречи? Тогда просто поставь реакцию, чтоб я знала, что ты жив.» На двадцатом по счету сообщении она остановилась у входа в бутик с одеждой. Тишина в ответ была оглушительной. Противное чувство тревоги снова подползло к горлу. Подозрительно тихо после вчерашнего разговора с отцом… — Что случилось? Ты в порядке? — Что? Но ты же ушел к нему в кабинет… — Ушел. Начал говорить. Он слушал, с тем видом, будто изучает бракованный экспонат. А потом ему позвонили. В его голосе появилась плоская, усталая горечь. — Это был кто-то из совета директоров фонда. Говорили про падение акций, про статью в Financial Times, где упомянули «нестабильность в семье крупного инвестора». Про Виндзоров, конечно. — Я вышел. И с тех пор… лежу. Голова раскалывается. Думать невозможно. Просто темнота и этот гул. Джейн прижала телефон к уху, чувствуя, как беспомощность сжимает горло. Она хотела быть рядом, обнять его, но между ними были километры парижских улиц. — Не надо, тебя не впустят. Я… я просто полежу. Ты же только из театра? Как там? Что они сказали? — Вернули? Официально? — Да. Директор лично. Сказал… ну, много чего. Что инцидент исчерпан, что спонсорская поддержка семьи Уиллеров не является фактором давления, что талант важнее. Формально извинился за «вынужденное отстранение». В его хриплом голосе впервые за весь разговор пробилась живая нота радости. — Да. Я до сих пор не верю. Выходила оттуда и думала, что сплю. — Что? — Крепко-крепко обнимаю тебя. Через экран. Вот так. — В это я не верю ни на секунду. Ладно, я… я попробую поспать ещё. Голова немного отпускает. Спасибо, что позвонила. И… поздравляю. Ещё раз. Самые искренние поздравления. — Выздоравливай. Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты был в порядке. Мысли путались: ликование от возвращения в труппу, холодный кабинет директора, хриплый голос Майкла, полный боли и горькой радости за неё. Ей нужно было это как-то переварить. Не в разговоре, а в действии. В памяти чётко и ясно прозвучал хриплый голос Макс из ночной темноты: «Советы от мастера несложных отношений номер один: с такими, как он, нельзя долго ждать… Сорви с него эту маску идеального дентльмена…» Она отвернулась, выбрала пару тёплых, практичных носков и простую шёлковую пижаму. вещи, в которых можно зарыться в кровать и не думать ни о чём. Расплатилась, вышла на улицу, сунув покупки в сумку. Девочка вздрогнула и обернулась. Увидев Джейн, её лицо, обычно скучающее или насмешливое, на миг выразило чистую растерянность, а затем осветилось неожиданной, робкой улыбкой. — Всё в порядке? Ты одна? — спросила она, оглядывая пустынный сквер. Холли пожала плечами, снова уставившись куда-то вдаль. — Да. Просто… вышла. В доме душно. Все ходят на цыпочках и говорят шёпотом. Как на похоронах. — Похороны чего? — осторожно уточнила Джейн, садясь на скамейку на почтительном расстоянии. — Ну, знаешь. Их идеального будущего. Планов. — Холли крутанула прядь волос вокруг пальца. — Папа в бешенстве. Мама плачет в своей комнате. Нэнси всё время на телефоне, что-то улаживает. А Майк… — Майк что? — тихо спросила Джейн, хотя уже догадывалась. — У него второй день голова раскалывается. Он просто лежит у себя. Говорит, что у него мигрень. Но я знаю, это из-за папы. Из-за их разговора. — Не особо. Но я слышала, как папа кричал на него после того звонка. Голос был такой… ледяной. Не крик даже. Как будто резал стекло. Потом Майк вышел, белый как полотно, и дверь в его комнату не открывалась весь вечер и сегодня. Джейн почувствовала, как сжимается сердце. Она представила его, закрывшегося в своей золотой клетке от новой, куда более страшной боли. — Ему сейчас очень тяжело, — просто сказала она. — Да уж, — Холли фыркнула, но без злости. — А тебя вернули в балет, да? Нэнси что-то говорила за завтраком. Что директор оперы — прагматик и не хочет нового скандала. — Получается, что так, — кивнула Джейн, удивлённая, что об этом уже знают. Холли вдруг повернулась к ней, её подростковое, слегка угловатое лицо стало серьёзным. — А знаешь, ты мне всегда нравилась. Джейн моргнула, не понимая. — Прости? — Ну, с самого начала. С той премьеры. Я видела, как ты танцевала. И как на тебя смотрел Майк. Он так на маму никогда не смотрел. И на Анджелу тем более. Она произнесла это имя с таким чистым, детским презрением, что Джейн чуть не рассмеялась. — А ты… — Холли снова посмотрела на неё, оценивающе. — Ты другая. Ты настоящая. Даже когда тебя травили, ты не сломалась. Ты ей врезала прямо при всех! — В её голосе прозвучал неподдельный восторг. — Это было самое эпичное, что я видела за всю жизнь! — Холли, это не… не совсем хорошо, — попыталась вставить Джейн, но девочка её не слушала. Холли сказала это так просто и прямо, что у Джейн перехватило дыхание. Никакой лести, только констатация факта от самого неожиданного критика. — Спасибо, — наконец выдавила она, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Это… очень мило с твоей стороны. Холли внезапно смутилась, словно осознав, что наговорила слишком много. Она потупила взгляд, снова играя прядь волос. И, не дожидаясь ответа, она отпрыгнула назад, поправила пальто и засеменила прочь, быстро скрывшись за углом. Джейн осталась сидеть на скамейке, всё ещё чувствуя на плече мимолётное прикосновение и слыша в ушах искренние, обжигающие слова подростка. «Настоящая красотка». «Береги его». Она медленно улыбнулась. Возможно, не всё в этом проклятом мире Уиллеров было безнадёжно испорчено. Вернувшись в комнату, Джейн застала Макс за радикальным переустройством пространства. Пустые бутылки и обёртки исчезли, пол был подметён, а на столе красовались две новые бутылки: одна — с вином, другая — с текилой. Рядом лежали дольки лайма и солонка. Джейн села и, делая глоток, начала рассказ. Про кабинет директора, про формальные извинения, про его фразу о том, что «талант важнее спонсорского давления». — То есть он прямо намекнул, что Уиллер-старший давил? — перебила Макс. — Не назвав имён, да. Сказал, что фонд семьи Уиллеров остаётся важным партнёром, но решения по кадрам принимаются независимо. — Вау. Это посильнее оплеухи. Значит, твой Майкл всё-таки докопался. Или его адвокат. В общем, молодцы. — А потом я встретила Холли, — добавила Джейн, и рассказала про странную встречу в сквере. Макс слушала, широко раскрыв глаза, и к концу истории её лицо расплылось в удивлённой ухмылке. — Да чтоб меня… «Настоящая красотка», ага. У ребёнка отличный вкус. И инстинкты. Чует фальшь за версту. — Потому что это и есть искренность. В их мире это редко. — Макс отпила вина и ткнула пальцем в бутылку текилы. — А теперь — к главному. Мы отмечаем. По-настоящему. — Макс, вчера мы уже… — Вчера мы отмечали выживание! — перебила она. — Сегодня мы отмечаем победу. Возвращение. Твою железную волю. И тот факт, что мы обе ещё живы после всего этого ада. Это требует правильного, тотального праздника. — У тебя завтра ничего! Ты вернулась в строй, но репетиции начнутся не раньше понедельника. У нас есть ночь. И мы её проведём так, как будто завтра не наступит. Ну, или как будто наступит, но нам будет на него плевать. Джейн хотела возразить, но чувствовала, как внутри что-то сдаётся. Напряжение последних дней, страх, радость, тревога за Майкла — всё это требовало выхода. Контролируемого выхода в компании лучшей подруги. — А теперь, — сказала Макс, хитро прищурившись, когда бокалы опустели, — кульминация. Текила. Один разок. Джейн смотрела на бутылку, потом на подругу. — Ты же знаешь, что со мной будет. — Знаю. И я буду рядом. Чтобы подать тебе воды и записать твои похмельные страдания на камеру. Давай, Джейн. Один шот. За наше светлое, безанджелинное будущее. И Джейн, уже чувствуя лёгкое головокружение от вина, кивнула. Ладно. Один шот. Чтобы сжечь остатки страха. Чтобы почувствовать себя живой. Просто живой девчонкой, которая победила и может позволить себе немного безумия. Макс лихо насыпала соли ей на руку, сунула дольку лайма в другую. Сама проделала то же самое. — Но любишь меня, — беззастенчиво заявила Макс, наливая им обеим ещё вина. — А теперь рассказывай, что ты там такое присмотрела в бутике. Кроме носков. — Макс подмигнула Тяжёлые дубовые двери кабинета отца сомкнулись за Майклом с глухим щелчком. Воздух внутри, как всегда, был стерильным и холодным, пропитанным запахом старой кожи и власти. Тед Уиллер сидел за своим массивным столом, не глядя на сына. Он изучал какую-то финансовую сводку. — Садись, — сказал он, не отрывая глаз от бумаг. Майкл сел на жёсткий стул для посетителей, держа спину прямо. Голова всё ещё ныла тупой болью, но сейчас это было на втором плане. — Ты провалил переговоры в Шанхае, — начал отец, наконец подняв на него ледяной взгляд. — Твоё поведение после возвращения привлекло деструктивное внимание прессы. Из-за твоих... связей, фонд понёс репутационные убытки. — Они не «связи», — тихо, но чётко произнёс Майкл. — Её зовут Джейн. И она не виновата в том, что ваша система решила её уничтожить. — Система, — отец произнёс слово с лёгким презрением. — Система — это то, что обеспечивает тебе будущее. То, что строилось поколениями. А ты готов обменять её на... что? На несколько месяцев бунта? — Это не бунт, — голос Майкла окреп. Внутри всё сжималось, но это был уже не страх, а холодная ярость. — Это выбор. Мой выбор. Я не хочу быть частью этой системы. Я не хочу жить в мире, где людей ломают за неправильные знакомства. — Твои чувства — это роскошь, которую ты позволяешь себе за счёт семьи. За счёт всего, что мы построили. Твоя обязанность — продолжать дело, укреплять союзы, а не разрушать их из-за... эмоций. — Любовь, — произнёс он, и слово прозвучало непристойно в этом кабинете. — Любовь не платит по счетам. Любовь не защитит акционеров от падения котировок. Ты разменял реальную власть, влияние, будущее — на сентиментальную сказку. — Я разменял клетку на свободу. Пусть даже эта свобода начинается с нуля. Я не буду больше марионеткой. Не буду участвовать в играх, где люди разменная монета. Я выбираю её. Наступила тишина. Тед Уиллер тоже поднялся. Он казался выше, массивнее, воплощением непоколебимой стены. — Твой выбор сделан, — сказал он ледяным, бесстрастным тоном, каким объявляли о провале сделки. — Тогда вон из моего кабинета. И из этого дома. Ты больше не часть этой семьи. Ты больше не сын мне. — Моя доля в трастах, — сказал он, и его собственный голос показался ему чужим. — Я заберу её. Это моё право. Я использую её, чтобы начать свою жизнь. Настоящую. — Адвокаты оформят всё необходимое. Тебе будет переведено то, что причитается по минимальным договорённостям. Не жди щедрости. И теперь выйди. Майкл посмотрел на него в последний раз и не сказал больше ни слова. Он развернулся и вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним, отсекая прошлое, титулы, обязательства и ледяное дыхание системы. В холле было пусто и тихо. Он стоял, глядя на парадную лестницу, и чувствовал не боль, а странную, пустую лёгкость. Его отрезали. Но он отрезал себя сам. Теперь у него не было ничего. Кроме себя и её. Комната плыла в тёплом тумане. Пустая бутылка текилы катилась по полу. Джейн лежала на спине, а потолок над ней медленно вращался. — Он вертится, — сообщила Макс. — Кто? — Макс уткнулась лбом в колени, свернувшись калачиком. — Потолок. Он, как карусель для очень... взрослых. Или для очень грустных. — Пусть вертится, — буркнула Макс. — У него своя работа, у нас своя. Молчание растянулось, наполняясь гулом в ушах. — Я купила лифчик, — вдруг сказала Джейн, словно делая признание. Макс медленно, как кукла на ослабевшей пружине, повернула к ней голову. — Какой? Не тот, белый, с кружевами, который... — Да, — перебила Джейн. — Тот самый. Который «на особый случай». Ты ж понимаешь, про какой случай. — Первый раз, — поправила Джейн, водя пальцем по воздуху, вырисовывая контур. — Обещанием себе, что я могу быть другой. Не той, которая валяется на полу и говорит с потолком. — А с кем ему ещё говорить, если не с нами? — возмутилась Макс. — Мы единственные, кто его ценит. Мы видели его карту трещин! Мы знаем его душу. В отличие от некоторых... — она замялась. — Вот именно! — Макс плюхнулась на спину рядом. — Поэтому лиф — это не про него. Он про тебя. — Боже, мне так нужно было это. Это безумие. — Я надену его, — уже твёрже сказала Джейн, глядя в свою воображаемую карту наверху. — Не для Майкла. Не для «особого случая» с кем-то. А просто. Чтобы утро после... этого всего началось с кружев. — Революция! Но и особый случай мы тоже не будем игнорировать — прошептала Макс, и её веки начали слипаться. — Ммм, — согласилась Джейн, чувствуя, как тяжёлая волна сна и алкоголя накрывает её с головой. — Революция с шампанского, которое уже выпито. Резкий, настойчивый звонок в дверь врезался в тишину комнаты. — Нет. Это полиция по делам... по делам потолков, — выдавила из себя Макс, уткнувшись лицом в подушку. — Не открывай. У нас тут... незаконная философская деятельность. Джейн с невероятным усилием перекатилась на бок и, опираясь на локоть, поползла к двери. Казалось, пол под ней был не ровным, а волнообразным. Она упёрлась в дверь, медленно поднялась, несколько секунд искала глазом замочную скважину, а потом дёрнула ручку. Джейн уставилась на него, моргая, будто пытаясь сфокусироваться. Она сделала шаг вперёт, чтобы его лучше рассмотреть, споткнулась о невидимый неровный паркет и плавно завалилась назад, мягко шлёпнувшись на спину. — Очень. Мы уже... разработали теоретическую базу. И практическую... в виде текилы. Она была... соучастницей. — Джейн прищурилась, пытаясь разглядеть его лицо. — У тебя... голова ещё болит? А то у нас тут... обезболивающее кончилось. Осталось только... глубокая мысль. Про секс и кружевные лифчики. — Голова... уже лучше, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая улыбка. — Отлично. Потому что я... купила лиф. Кружевной. Но я его не надела. Потому что... ты лежал с головной болью. А в кружевах... нужно быть уверенной. Или очень пьяной. Я сейчас... второе. Макс что-то невнятно пробормотала во сне и перевернулась на другой бок, окончательно отключаясь. Майкл осторожно подхватил Джейн под руки и помог ей подняться, подведя к дивану. Джейн тут же прильнула к его плечу, уткнувшись носом в ткань пальто худи. — Ты пахнешь улицей. И решением, — прошептала она, её речь начала замедляться, слова становились вязкими. Джейн на секунду замерла, будто пытаясь осмыслить масштаб. Потом она прошептала прямо в его плечо: Он ничего не ответил, просто обнял её за плечи, притянув ближе. Его дыхание было ровным и спокойным. Джейн слушала, закрыв глаза, и её пальцы бессознательно сжимали его рукав. Её дыхание стало глубоким и ровным, тело полностью обмякло, доверяясь его опоре. Майкл сидел неподвижно, слушая, как песня доходит до припева, глядя на спящую Макс на полу и чувствуя тяжесть уснувшей Джейн у себя на плече. У него не было дома. Но в этой душной комнате, под тихую песню о скрытых смыслах, он впервые за долгое время чувствовал, что находится именно там, где должен быть. Сознание вернулось к Майклу постепенно. Сначала он почувствовал тяжесть на плече — её голову. Потом — тупую боль в спине от неудобной позы на диване. Затем — запах вина, пота, сна и её сладковатых духов. Он открыл глаза. Свет из окна был ещё неярким, предрассветным. На полу, завернувшись в одеяло, беззвучно посапывала Макс. Джейн лежала, прижавшись к нему всем телом, её дыхание было ровным и глубоким. Одну руку она засунула себе под щёку, другую забросила ему на грудь. Он осторожно, стараясь не шелохнуться, посмотрел на часы на её запястье. 6:02. Мысли, несмотря на недосып и вчерашний адреналин, сразу выстроились в ряд. Агентство. Встреча в 6:45. Он договорился ещё вчера, пока она была в театре. С невероятной осторожностью, двигаясь как сапёр, он начал освобождаться. Сначала аккуратно снял её руку с груди, положил ей на колени. Потом, подложив под её голову подкшку, которую сгрёб с пола, он начал выдвигать своё плечо. Она хмыкнула во сне, повернулась на бок, но не проснулась. Майкл замер на несколько секунд, глядя на её спящее лицо. Без привычного напряжения, без боли или вызова, оно казалось очень юным. Он наклонился, почти не дыша, и коснулся губами её виска. Холод утра обжёг лицо. Город только просыпался, улицы были пустынны и тихи. Он поймал первую же свободную машину и назвал адрес. Лифт довёз их на седьмой этаж. Дверь открылась. Первое, что он увидел, войдя в гостиную, это Эйфелеву башню. Она стояла в огромном, почти панорамном окне, чёрная на фоне светлеющего неба. Не близко, но в идеальной, открыточной перспективе. Вид был чистым, ни одно здание не заслоняло его. — Просторно, да? — сказала риэторша, включая свет. — И скромный ремонт, но всё в хорошем состоянии. Он прошёл по комнатам. Да, скромно. Никакого позолота, мрамора, антиквариата. Простые паркетные полы, белые стены, функциональная кухня. Зато пространства было много. И этот вид был дороже любой люстры из дома его отца. Джейн понравится. Он подошёл к окну и приложил ладонь к холодному стеклу. Где-то там, в другой части города, в маленькой комнате общежития, спали две девушки, одна из которых стала центром его новой вселенной. А здесь, за этим стеклом, было пространство для них, для их жизни. Не идеального, не проплаченного, а своего начала. — Я беру её, — сказал он, не оборачиваясь. Голос прозвучал твёрдо и спокойно. Майкл кивнул, всё ещё глядя на башню, которая постепенно серела в утреннем свете. У него не было почти ничего, но была эта квартира, и было место для неё. Пока этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Майкл вернулся в комнату общежития, когда солнце уже окончательно прогнало синеву с неба. В руке он сжимал два бумажных стакана с крепким чёрным кофе. Он осторожно толкнул дверь. На диване, закутавшись в плед до самых глаз, сидела Джейн. Она смотрела в стену страдальческим взглядом. Очевидно, королевство похмелья вступило в свои законные права. От Макс не было и следа. — Держи, — Майкл протянул ей один стакан, сел рядом. — Где твой грозный телохранитель? — Аптека, — хрипло проскрипела Джейн, жадно ухватившись за кофе двумя руками. — Пошла за... средствами от головной боли. Говорила, что если мы обе сейчас встанем, нас вырвет. — В какой ещё? Она медленно моргнула, будто её мозг с большим трудом обрабатывал информацию. — Квартиры. Она замерла. Даже, кажется, перестала дышать. — Ты... купил квартиру? — её голос был полон не веры, а изумления. — Да. Подписал предварительные документы. Остальное — дело недели. Джейн поставила стакан на пол, чтобы не пролить. Она повернулась к нему всем телом. — Просторная. Скромная. Ничего лишнего. Тебе понравится. Будешь крутить свои вертушки и не врезаттся никуда. — А главное... из окна гостиной видна Эйфелева башня. Вся. Целиком. На её лице расцвела медленная, неуверенная, но абсолютно чистая улыбка. Улыбка ребёнка, которому подарили самый большой в мире воздушный шар. — Вид на башню... — прошептала она. — Правда? — Правда. — Он кивнул. — Я хочу, чтобы ты жила там. Со мной. — Майк... это так... грандиозно. Но мы... ты только что... с отцом... — она говорила обрывочно, пытаясь собрать мысли в кучу. — Именно поэтому, — тихо, но твёрдо перебил он. — Потому что теперь у меня есть только то, что я построю сам. Свою жизнь. И я хочу строить её с тобой. Она больше не сопротивлялась. Она кивнула, быстро, несколько раз, не в силах вымолвить слова. Потом потянулась к нему, обвила его шею руками и прижалась лбом к его щеке. — Да, — выдохнула она ему прямо в ухо. — Да, конечно. Я буду жить с тобой. Он обнял её, чувствуя, как её худо тело прижимается к нему с безграничным доверием. Он наклонился и поцеловал её. Поцелуй был нежным, долгим, полным обещаний и того самого будущего, которое теперь было не мечтой. — Макс будет в ярости, что мы это отпраздновали без неё. И без текилы. — Отпразднуем ещё раз. Уже на новой кухне. С нормальным вином, — пообещал он, проводя большим пальцем по её щеке. — И кружевной лиф, — вдруг совершенно серьёзно добавила она. — Мне нужно ехать, — сказал он. — К адвокату, по документам. Ты побудь тут с Макс. Выздоравливай. Он наклонился, ещё раз коротко поцеловал её в лоб. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Джейн лежала, уставившись в потолок, но теперь он не казался ей вращающимся. Он был просто потолком. А в её голове уже рисовались картинки: большое окно, утренний свет, силуэт башни и он — где-то рядом, на кухне, варит кофе. Она закрыла глаза, и улыбка не сходила с её лица, даже когда в дверь, пыхтя и ругаясь, ввалилась Макс с пакетом из аптеки. — Я тут, как последний мазохист, стою в очереди за таблетками для нас, пока ты тут... — она застыла на пороге, уставившись на Джейн. На лице подруги сияла самая дурацкая, самая счастливая улыбка, которую Макс видела за последние полгода. — Что? Что с тобой? Ты что, на похмелье галлюцинируешь что-то прекрасное? Джейн медленно повернула к ней голову, не теряя улыбки. — Вид на башню? Серьёзно? Это ж... это уже не квартира. Это открытка какая-то. Макс замолчала. Она смотрела на подругу, на её сияющие глаза, и её собственное лицо постепенно расплылось в широкой, безумно искренней улыбке. Все её саркастичные комментарии испарились, оставив после себя чистую, неподдельную радость. — Ё-моё, — прошептала она, качая головой. — Ё-моё, Джейн. Да ты... это же... это чертовски здорово. После всего этого дерьма... настоящая квартира. С видом. И он... он не просто говорит, он делает. Он тебе дом покупает, блин. — Нам, — поправила Джейн, и её улыбка стала ещё шире. — Да-да, вам, конечно! — Макс засмеялась, хлопнула её по плечу. — Ну что, поздравляю! Вот это поворот! Значит, ваш эпический сериал переходит из жанра «драма/триллер» в «романтическую комедию с элементами бытовухи». С видом на Эйфелеву башню! — А я… — Джейн вдруг сделала серьёзное лицо, но глаза всё так же смеялись. — Я буду безумно рада, если ты будешь приходить к нам. В гости. Часто. Заваливаться на ночь. Готовить свои адские пельмени. Шуметь. Всё, что захочешь. Макс посмотрела на неё, и её собственные глаза неожиданно заслезились. Она быстро протёрла их кулаком. — Да брось ты, дура, — буркнула она, но голос дрогнул. — Конечно, я буду приходить. Кто же ещё будет контролировать, чтобы твой принц мусор выносил вовремя и не забывал покупать молоко? И проверять, висит ли твой дурацкий кружевной лиф в самом видном месте шкафа. Она открыла объятия, и Джейн бросилась в них. Они обнялись крепко, по-дружески, каждая чувствуя кости другой через одежду. Они снова рассмеялись, и в этой смехе, в этом утреннем свете, в простом разговоре о переезде и таблетках было больше настоящего счастья, чем во всех победах над системой. Война кончилась, начиналась обычная жизнь, и это было прекрасно.