Точка отсчёта

Рассвет бился в окна спальни Анджелы. В комнате, выдержанной в безупречных оттенках слоновой кости, царил полумрак, нарушаемый лишь слабым светом настольной лампы. Анджела не спала. Она сидела у туалетного столика, не глядя на своё отражение в зеркале, и методично растирала в пальцах высохший лепесток розы из засохшего букета. Движения были точными, лишёнными эмоций. Тишину разрезал осторожный, но настойчивый стук в дверь. — Мадемуазель Анджела? — голос старого слуги, Жерара, был приглушённым, почти шёпотом, но в нём слышалось несвойственное ему напряжение. — Войдите, — её голос прозвучал ровно, без интереса. Дверь приоткрылась. Жерар, в своём безупречном утреннем сюртуке, замер на пороге. Его лицо, обычно выражавшее лишь почтительное равнодушие, было бледным. — Что-то случилось, Жерар? — она повернула к нему голову, и её взгляд, холодный и оценивающий, заставил старика слегка потупиться. — Вас… Вас просят прибыть. В участок полиции. На набережной Тюильри. — Он произнёс это, словно выдавливая из себя каждое слово. — Инспектор Легран. Он… он сказал, что дело не терпит отлагательств. Прислал официальное уведомление. Жерар сделал шаг вперёд и протянул ей на серебряном подносе официальный бланк. Анджела медленно взяла его. Бумага была шершавой, чужеродной в её идеальном мире шёлка. Она развернула лист. «В связи с поступившими материалами… в качестве лица, могущего располагать информацией… просим явиться…». Ни угроз, ни пафоса. Холодная формальность. Это было страшнее любого крика. Её пальцы не дрогнули. Она положила бумагу обратно на поднос. — Сообщите отцу. И пусть Жан-Клод подготовит машину к девяти. Не лимузин. Ту Audiy. — Её голос был таким же ровным, как и прежде, но в нём появилась стальная прослойка приказа. — И, Жерар? — Да, мадемуазель? — Больше никому об этом не говорите. Это недоразумение, которое я проясню. Понятно? — Совершенно, мадемуазель, — он кивнул, но в его опущенных глазах читался не страх, а что-то вроде старческой, усталой жалости. Он вышел, бесшумно закрыв дверь. Анджела осталась одна. Она подошла к окну, отодвинула плотную тюль. Париж просыпался, серый и безразличный. Она смотрела на улицу, но видела не её. Она видела вспышку камер на том ужине, виноватую, испуганное лицо Клеманс, которую она уже отправила «в отпуск» подальше, видела холодные и умные глаза той балерины, которая посмела не сломаться. «Явка в качестве лица, могущего располагать информацией». Ловкая формулировка. Она не паниковала. Паника — удел слабых. Она анализировала. Отец уже в курсе. Он будет давить, использовать связи, пытаться замять. Но если бумага уже пришла с официальным вызовом, значит, давление с другой стороны уже перевешивает его влияние. Давление семьи Уиллеров? Нет, Тед был бы осторожнее. Значит… сам Майкл. Он нашёл рычаг вне их системы. Нашёл адвоката или доказательства, которые нельзя игнорировать. Уголок её рта дрогнул в подобии улыбке, лишённой всякой теплоты. Игра входила в финальную, самую опасную стадию. Она отошла от окна, подошла к гардеробу. Выбрала не броский костюм, а строгое платье глубокого синего цвета, без украшений. Оружие сейчас должно быть скрытым. Её оружием была её репутация, её имя, её ледяное самообладание. Они вызвали не напуганную девчонку, а Анджелу Виндзор, и она явится, чтобы посмотреть в глаза тому, кто осмелился её вызвать. Она посмотрела на свои безупречные, ухоженные руки. Ни одной царапины, ни одного пятнышка. Чистота, порядок. И она сделает всё, чтобы так и оставалось. Даже если для этого придётся признать одно-единственное, временное поражение. И пока её не загнали в самый угол, она не считала себя побеждённой. Вызов был просто новым ходом в партии, и теперь ей предстояло сделать ответный. Чёрная Audi притормозила у полицейского участка на набережной Тюильри. Жан-Клод, шофёр, метнул в зеркало заднего вида встревоженный взгляд. Анджела уже открыла дверь, не дав ему выйти. Её шаги по каменным ступеням были отмеренными и бесшумными. Дверь распахнулась, впустив её в мир запаха пыли, старого дерева, кофе и человеческого стресса. Дежурный сержант за стойкой поднял глаза и на мгновение замер, увидев её. Она не вписывалась в этот интерьер, как алмаз в груду булыжников. — Мадемуазель Виндзор, — произнесла она, не представляясь. Голос был тихим, но отчеканивал каждую букву. — У меня встреча с инспектором Леграном. За ней открылась дверь. Вышел мужчина лет пятидесяти, в мятом пиджаке, с усталым, но проницательным лицом. — Мадемуазель Виндзор? Инспектор Легран. Прошу пройти. Он не улыбнулся, не извинился за беспокойство. Просто указал рукой на коридор. Она прошла мимо него, уловив запах дешёвого табака. Кабинет был маленьким, заваленным папками. На столе, кроме компьютера, лежали несколько файлов, и один из них, с пометкой «Hopner J./ Windsor A.», был приоткрыт. Анджела села на предложенный стул, положив сумочку на колени. Её поза была прямой, непринуждённой. — Благодарю, что нашли время, — начал Легран, садясь напротив. Его голос был низким, усталым, но в нём не было и тени подобострастия. — Процедура формальная. Есть некоторые вопросы по одному делу, где ваше имя всплыло в контексте. — В каком контексте, инспектор? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — В контексте возможных мотивов. — Легран открыл папку. — Дело об умышленной порче имущества, приведшей к тяжёлому ДТП. Автомобиль принадлежал Макс Мэйфилд. За рулём была Джейн Хоппер. Вы знакомы с обеими? — С мисс Хоппер — поверхностно. Мы пересекались на благотворительных мероприятиях семьи Уиллер. О мисс Мэйфилд мне ничего не известно. — Понимаю. — Легран перелистнул страницу. — А знакомы ли вы с неким Клодом Моро? Механиком, специализирующимся на… неофициальном ремонте и модификациях? Сердце Анджелы пропустило один удар, но ни один мускул на её лице не дрогнул. — Нет, не знакома. Мои автомобили обслуживаются в официальных дилерских центрах. — Странно. — Легран достал распечатку банковского перевода. — Потому что со счёта, зарегистрированного на вас, три месяца назад была переведена сумма в пять тысяч евро на счёт господина Моро. С пометкой «консультационные услуги». Какие консультации мог вам предоставить автомеханик, мадемуазель Виндзор? Комната на секунду стала тише. За стенами слышался далёкий звонок телефона. Анджела медленно, будто размышляя, наклонила голову. — Ах, Моро… — произнесла она с лёгкой, извиняющейся улыбкой. — Да, припоминаю. Мой отец рассматривал вопрос о приобретении небольшой коллекционной модели. Старой. Требовалась экспертная оценка её… состояния и возможности восстановления. Господин Моро был рекомендован как специалист. Деньги были переведены с моего счёта по недосмотру бухгалтера — я обычно расплачиваюсь картой. Это было разовое взаимодействие. Больше я к его услугам не прибегала. Уверена, вы можете это проверить. Легран смотрел на неё, и в его глазах читалось недоверие, смешанное с холодным восхищением. Она играла безупречно. — Проверим, — кивнул он. — А что вы можете сказать о некоей Клеманс Дюваль? Балерине из кордебалета Оперы? — Очень почтительная, — парировал Легран. — Настолько, что призналась в получении от вас денег за «информацию о расписании и привычках Джейн Хоппер», а также за «небольшие действия по созданию психологического дискомфорта». Её слова. — Инспектор, в нашем мире зависть — частый гость. Мисс Дюваль, судя по всему, обладает бурной фантазией и, вероятно, личными счётами к мисс Хоппер. Я, разумеется, никогда не платила ей за подобные вещи. Возможно, она пытается найти оправдание своим собственным неблаговидным поступкам, списав их на влиятельного покровителя. Печально, но предсказуемо. Легран откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. — Мадемуазель Виндзор, у меня перед глазами цепочка: ваш перевод механику, показания балерины о ваших просьбах, временная шкала, где каждый «инцидент» с мисс Хоппер совпадает с вашими встречами или общением с этими лицами. Это много совпадений для одного дела. — Следствие строится на доказательствах, инспектор, а не на совпадениях, — мягко, но твёрдо парировала Анджела. — У вас есть какие-либо прямые улики, связывающие меня с подпиленными тормозами? Фото? Видео? Показания свидетеля, который видел, как я отдаю приказ? Или же у вас есть лишь перевод денег за экспертизу (которую, уверяю вас, можно подтвердить) и истеричные обвинения завистливой коллеги? Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Мой отец, лорд Виндзор, будет, конечно, огорчён таким необоснованным вниманием к нашей семье. Как и семья Уиллеров, с которой мы связываем наше будущее. Я пришла сюда из уважения к закону. Но если этот допрос превратится в попытку оклеветать моё имя на основе слухов и домыслов, мне придётся обратиться к нашим юристам. И тогда, уверяю вас, вопросы будут задавать уже вам. Это была не угроза. Это было холодное предупреждение. Легран понимал. Он видел перед собой не запуганную девушку, а опытного игрока, который знает все правила и имеет в запасе козыри, недоступные простому инспектору. Он мог давить дальше, но без железных улик это была война на истощение, которую его отдел проиграет. — На сегодня вопросов больше нет, мадемуазель Виндзор, — сказал он наконец, закрывая папку. — Но прошу оставаться в городе. Возможно, появятся новые обстоятельства. — Я всегда на связи, инспектор, — она поднялась, поправила перчатку. — Хорошего дня. Она вышла из кабинета, прошла по коридору мимо того же сержанта, вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Она села в машину, кивнув Жан-Клоду. — Домой. Только когда Audi плавно тронулась и скрыла её от посторонних глаз, её пальцы, лежавшие на сумочке, сжались так, что костяшки побелели. Они не смогли её прижать. Но они подобрались слишком близко. Клеманс сдала. Это был слабый, ненадёжный элемент, и он подвёл. Теперь нужно было срочно действовать. Убирать концы. Укреплять оборону. И, возможно, готовиться к стратегическому отступлению, которое выглядело бы как победа. Её мозг уже работал, выстраивая новые комбинации, оценивая риски. Игра была ещё не окончена, но до финальной сирены оставалось всё меньше времени. Телефон вибрировал на тумбочке, упрямо и назойливо, разрезая сладкую, безмысленную пустоту выходного утра. Джейн, уткнувшись лицом в подушку, издала стон и сунула руку из-под одеяла, нащупывая устройство. Шесть часов утра. Кто смеет? Макс из Индианы забыла про разницу во времени? Или… её сердце ёкнуло, прежде чем она успела увидеть имя на экране. "Любимый" Она приняла вызов, не открывая глаз. — Ты вообще в курсе, что такое «законный выходной» и «сон до полудня»? — прохрипела она в подушку. — В курсе. Слушай, она была в участке. Джейн замерла. Сон как рукой сняло. — Анджела. Её вызывали на допрос. Только что. Она уже ушла. Джейн села на кровати, сбрасывая одеяло. Слабый рассветный свет пробивался сквозь шторы. — И? Что сказала? Призналась? — Нет. Отперлась, как и ожидалось. Всё списала на совпадения и фантазии Клеманс. Но факт вызова — это уже серьёзно. Легран давит. Адвокат говорит, у нас появляется рычаг. Джейн молчала, переваривая информацию. Анджела в полицейском участке. Сидела в том же кабинете, что и она после аварии. Дышала тем же воздухом. Чувствовала ли она хотя бы каплю того страха, что душил Джейн? — Они вызывают меня, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Да. Через час. Для очной ставки. Вернее, для дачи дополнительных показаний. Это шанс, Джейн. Твой шанс сказать всё, что ты о ней думаешь. Посмотреть ей в глаза. В её груди что-то ёкнуло. Это был не страх, а холодная, острая вспышка. Предвкушение. Месть — нет, не месть. Правосудие. Её право голоса, которое у неё так долго отнимали. — Хорошо, — сказала она твёрдо. — Я буду готова. — Я заеду за тобой через сорок минут. — Не надо. Я доеду сама. — Джейн… — Сама, Майк. Это мой путь. От моей двери до их порога. Я должна пройти его сама. Она сбросила вызов и встала с кровати. В комнате было холодно, но внутри горел странный, ясный жар. Она подошла к шкафу, но не к привычной стопке спортивных худи и легинсов. Её взгляд упал на полку, где висели немногие «гражданские» вещи. Она достала объёмный бежевый кашемировый свитер, надела его, сдвинув с одного плеча, обнажив ключицу и тонкую линию ворота майки. Затем — короткую чёрную юбку из плотной кожи, которая сидела идеально. Длинные ноги она втянула в высокие, почти до колен, чёрные сапоги на устойчивом каблуке. Они стянули образ, придали ему дерзкую, почти вызывающую собранность. Она подошла к зеркалу. Отражение было другим. Не балерина после ночи боли, не жертва. Девушка. Сильная, стильная, с холодным огнём в глазах. Недоставало последнего штриха. Она нашла чёрный фетровый берет, слегка сдвинула его набок, собрав под него непослушные пряди волос. Парижский шик. Уютный и безжалостный одновременно. Утро было морозным, прозрачным. Она словила такси и села в машину. По дороге позвонила Макс. Та взяла трубку на первом гудке, голос был хриплым от сна. На той стороне воцарилась тишина, полная внезапной, абсолютной ясности. — Бей её, — тихо и чётко сказала Макс. — Если будет возможность. Не словом. Рукой. Прямо в её безупречную, самодовольную рожу. За меня, за себя. За все наши пуанты. — Обязательно, — пообещала Джейн, и это не была шутка. Она припарковалась у того же здания, что и несколько дней назад. На ступеньках её уже ждал Майкл. Увидев её, он замер, и его взгляд скользнул по её образу — от берета до сапог. В его глазах мелькнуло что-то сложное: восхищение, гордость и тень тревоги. — Вау, — выдохнул он. — Ты выглядишь… не как свидетель. Он взял её за руку, его пальцы были тёплыми. — Легран внутри. Она тоже. Её опять вызвали. Адвокат нашей семьи уже тут, он будет присутствовать. Ты готова? Джейн посмотрела на тяжёлые дубовые двери полицейского участка. В её памяти всплыли обрывки: запах крови и бензина, холодный пол, её собственная истерика. Она глубоко вдохнула. — Готова. Они вошли. Дежурный сержант, увидев её, кивнул с гораздо большим уважением, чем в прошлый раз. Инспектор Легран вышел им навстречу. — Мисс Хоппер. Благодарю, что пришли. Прошу пройти. — Его взгляд также оценивающе скользнул по ней. Он видел перемену. — Она в кабинете. Правила: вы даёте показания. Она имеет право на вопросы через меня. Любые выпады, оскорбления — и я прекращу встречу. Понятно? Легран открыл дверь в тот же кабинет. Внутри, на том же стуле, где сидела она, теперь восседала Анджела. Она была в строгом синем платье, волосы убраны в безупречный пучок. На её лице не было и тени усталости или волнения, только лёгкая усталость, как будто от долгого, скучного совещания. Анджела подняла глаза. Её взгляд встретился со взглядом Джейн. В нём не было ни страха, ни ненависти. Было холодное, аналитическое любопытство, как будто она изучала новый, неожиданный экспонат. Этот взгляд скользнул по её свитеру, юбке, сапогам, берету. В её глазах мелькнуло недоумение. Джейн нарушала все её ожидания. Она пришла не сломленной, не дрожащей. Она пришла модной и уверенной. И от этого было как-то… не по себе. — Мисс Хоппер, присаживайтесь, — сказал Легран, указывая на стул напротив Анджелы. — Мы здесь, чтобы прояснить некоторые противоречия в показаниях, — начал Легран. — Мисс Хоппер, вы подтверждаете свои предыдущие показания о систематических угрозах и инцидентах, которые связываете с мисс Виндзор? — Подтверждаю, — голос Джейн прозвучал чётко, без тени дрожи. — Стекло в пуантах. Лезвие в моей сумке. Организованная травля в социальных сетях. И саботаж тормозов автомобиля, в котором я ехала. Я считаю, что мисс Виндзор стоит за этим. — Ложь, — тихо, но внятно произнесла Анджела. Её голос был ровным. — Жалкая попытка очернить меня из-за личной неприязни и зависти. — Зависти? — Джейн позволила себе улыбнуться. Это была невесёлая, остроконечная улыбка. — К чему, мисс Виндзор? К вашей способности платить людям, чтобы они делали вашу грязную работу? Или к вашему поразительному таланту смотреть на чужие страдания. Адвокат в углу зашевелился, но Легран жестом остановил его. — Мисс Хоппер, придерживайтесь фактов. — Факт в том, инспектор, что кто-то имел доступ к моим личным вещам в театре. Кто-то знал моё расписание. Кто-то знал, где припаркована машина моей подруги. И этот «кто-то» явно не действовал из собственной инициативы. Это была система. Точечный, оплаченный саботаж. И все дороги, — она посмотрела прямо на Анджелу, — ведут к вам. Анджела медленно покачала головой, изображая сожаление. — Вы строите теории на песке, мисс Хоппер. У вас нет доказательств. Лишь обида танцовщицы из кордебалета на женщину из другого мира. Мира, который вы никогда не поймёте и в который так отчаянно хотите ворваться. Но Джейн не дрогнула. Она даже слегка наклонила голову, будто рассматривая диковинное насекомое. — Вы ошибаетесь. Я не хочу в ваш мир. Мой мир — это музыка, свет лампы и боль в мышцах после хорошей работы. Он живой. А ваш мир… он пахнет нафталином и деньгами. Он мёртвый. И вы пытаетесь затащить в эту гробницу всех, кто посмел быть живым рядом с вами. В кабинете повисла тишина. Даже Легран замер, поражённый тихой яростью её слов. Анджела впервые слегка побледнела. Эта метафора ударила глубже, чем любые обвинения в преступлении. Она касалась самой сути. — Вы… вы не имеете права… — начала она, но голос потерял былую безупречную ровность. — Имею, — перебила её Джейн. Она поднялась со стула. Её движение было плавным, как на сцене. — Я имею право говорить. Потому что я та, кого вы попытались раздавить. И знаете что? — Она сделала шаг к столу, оперлась на него ладонями и наклонилась к Анджеле, сократив дистанцию до минимума. — У вас не получилось. Я всё ещё здесь. И я танцую. А вы… вы теперь будете приходить сюда, — она кивнула в сторону кабинета Леграна, — и оправдываться. И это лишь начало. — Вопросов больше нет, инспектор. Я сказала всё, что хотела. — Пришлите моему адвокату, — не оборачиваясь, бросила Джейн и вышла в коридор. Она сделала несколько шагов, прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Дрожь, которую она сдерживала всё это время, наконец пробежала по её спине. Но это была дрожь не страха, а адреналина. Голос Майкла заставил её открыть глаза. — Ты была… невероятна. Она… я никогда не видел, чтобы у неё на лице было такое выражение. Они вышли на улицу. Утреннее солнце уже совсем растопило иней. Джейн вдохнула полной грудью холодный воздух свободы. — Куда теперь? — спросил Майкл. — Теперь, — сказала Джейн, —мы пойдём по кофе. А потом… потом у меня есть ещё одно дело. — Какое? Она встретила его взгляд, и в её глазах снова вспыхнул тот же холодный, решительный огонёк. — Мне нужно купить новые пуанты. Мои старые пахнут полицейским участком и прошлым. А у меня впереди — будущее. Они уже сделали несколько шагов от полицейского участка, направляясь к стороне, где находилась кофейня. Утро окончательно вступило в свои права, заливая тротуар ярким, весенним солнцем. И вдруг за их спинами резко распахнулась тяжёлая дверь. Послышался топот ног и сдавленный крик. Джейн и Майкл обернулись. Анджела вылетела на улицу, как снаряд. Её безупречный пучок рассыпался, синее платье было смято. На её лице не осталось и следа холодной расчётливости, только искажённая, безумная ярость. Позади неё, на пороге, метались два полицейских, явно не ожидавших такого рывка. — ХОППЕР! — проревела Анджела голосом, которого никто от неё не слышал, и бросилась вперёд, не видя ничего и никого. Она налетела на Джейн, как слепой таран, пытаясь вцепиться в неё когтями, сбить с ног. Но она не рассчитала. Она набросилась не на жертву, а на бойца. Инстинкт сработал быстрее мысли. Годы дисциплины, контроля над телом, уроки сценического боя и простая уличная смекалка, привитая отцом-полицейским, слились в одно мгновенное движение. Джейн не отшатнулась. Она приняла удар, пропустив бешеный импульс мимо себя, ловко развернулась, используя инерцию Анджелы против неё самой. Захват, рычаг, смещение центра тяжести. Это было не грубо, а жутко эффективно. Анджела с глухим стуком шлёпнулась на мокрый асфальт, выдохнув из лёгких весь воздух вместе с остатками своего достоинства. Она лежала, ошеломлённая, не в силах понять, как это произошло. Полицейские наконец настигли её, но было уже поздно. Главное действие случилось. Анджела, задыхаясь, подняла голову. Её взгляд, полый от унижения и ярости, нашёл Джейн. И тогда из неё вырвалось нечто отвратительное. — Твоя мамаша! — захрипела она, и слюна брызнула с её губ. — Твоя прима-балерина мамаша! Она тоже так же падала, да? Только не на асфальт! В ледяную воду! Сгнила, как… как никчёмная…и сейчас... Она не успела договорить. Да и не нужно было. Джейн не кричала. Не произнесла ни слова. Её лицо стало каменным. Она сделала один чёткий, короткий шаг вперёд. Кулак, сжатый не от гнева, а от абсолютной необходимости пресечь это, описал резкую дугу. Удар пришёлся точно в переносицу. Хруст был негромким, но отчётливым в утренней тишине. Кровь, алая и живая на фоне бледного лица Анджелы, брызнула из её носа, заливая рот и подбородок. Всё замерло. Анджела, захлёбываясь кровью и шоком, закатила глаза. Полицейские застыли, не зная, как реагировать на эту моментальную, дикую расправу. Майкл стоял, не в силах пошевелиться. Джейн медленно разжала кулак. Взглянула на свои костяшки, слегка покрасневшие. Потом опустила руку. Она подошла к лежащей Анджеле, склонилась над ней, не обращая внимания на кровь. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но каждое слово падало, как камень. — О моей матери, — сказала она, — ты не имеешь права говорить. Никогда. Её талан чище, чем вся твоя жалкая, подкупленная жизнь. Запомни этот хруст. Это звук твоего предела. Она выпрямилась. Взяла Майкла под руку. Её движение было спокойным, почти небрежным. Она отряхнула ладонью плечо свитера, с которого могла осыпаться несуществующая пыль. — Пойдём, — сказала она ему. — Кофе ждёт. И они пошли прочь от этой сцены: он, всё ещё потрясённый, она — с прямой спиной и холодным, чистым взглядом победительницы, который не видел уже ни лежащей на асфальте Анджелы, ни хлопочущих вокруг неё полицейских, ни только что подъехавших к зданию участка двух чёрных лимузинов, из которых выходили бледные, ужаснувшиеся родители Анджелы, и машины с телеканалами, чьи камеры уже жадно ловили кадры падения наследницы Виндзоров. Для Джейн этот эпизод был закрыт. Закрыт с хрустом и алой кровью на сером парижском асфальте. Камера вспыхнула прямо в лицо лорду Виндзору, когда он выходил из лимузина, пытаясь прикрыть от объективов свою жену, чьё лицо было скрыто под огромными тёмными очками и шарфом. Вторая камера ловила полицейских, помогающих подняться Анджеле. Её лицо, залитое кровью, синяк, уже наливающийся под глазом, искажённая гримаса боли и унижения — идеальный кадр для вечерних выпусков. — Лорд Виндзор! Ваша дочь только что напала на свидетельницу! Это правда?! — Правда ли, что мисс Виндзор подозревается в организации покушения?! Внутри, в отдельной комнате для «почётных гостей», царила ледяная тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипываниями леди Виндзор. Анджела сидела, прижимая к носу окровавленный платок, который ей дал медик. Её отец не смотрел на неё. Он смотрел в окно, на мельтешащих за стеклом журналистов. — Ты… ты понимаешь, что ты наделала? — его голос был тихим, но каждое слово резало, как нож. — Не в участке. Не эту… балерину. Ты вынесла сор из нашей семьи на улицу, на первые полосы. — Она ударила меня! — выдохнула Анджела, и в её голосе прозвучала детская обида. — Вы видели! Она… — Я вижу, что моя дочь ведёт себя как истеричная уличная девчонка! — оборвал он её, впервые повысив голос. Его лицо было багровым. — Набрасывается на кого-то при полиции! При камерах! Тебя спровоцировали? Прекрасно! Значит, ты слаба. Значит, ты не контролируешь ситуацию. А вне контроля — ты угроза. Не ей. Нам. Адвокат семьи, тот самый пожилой мужчина в дорогом костюме, тихо кашлянул. — Ситуация, мягко говоря, вышла из-под контроля. Показания той балерины, Клеманс, вкупе с вызовом на допрос и… этой сценой… Давление со стороны адвокатов Уиллера-младшего растёт. Полиция не сможет просто закрыть глаза. Анджела, стиснув зубы, пробормотала: — Ничего вещественного. Только слова. Клеманс… она сломалась. Но это всего лишь её слово против моего. И против нашего. — Её слово, подкреплённое историей переводов, совпадений и теперь — твоим публичным срывом, который все воспримут как признание вины! — взорвался отец. — Ты думаешь, они будут судить тебя по доказательствам? Нет! Они будут судить по заголовкам! А в заголовках ты уже психопатка, мстящая любовнице жениха! Он подошёл к окну, сжал раму так, что костяшки побелели. — Нужно… минимизировать ущерб. Для семьи. В комнате повисло тяжёлое молчание. Анджела почувствовала, как леденеет не только нос, но и всё внутри. — Что… что это значит? — спросила она, уже догадываясь. Лорд Виндзор не обернулся. Говорил адвокат, голосом, лишённым всякой эмоции, как будто зачитывал пункты договора. — Мы выпускаем заявление. О глубоком сожалении в связи с «самовольными, неадекватными действиями» нашей дочери, вызванными «тяжёлым эмоциональным состоянием и давлением обстоятельств». Мы подчёркиваем, что семья не была в курсе её действий и осуждает любые формы преследования. Мисс Виндзор временно покинет Париж для прохождения курса психологической реабилитации в частной клинике в Швейцарии. До полного прояснения обстоятельств и её полного выздоровления. — Вы… вы сдаёте меня? — прошептала Анджела, не веря ушам. Всю жизнь её учили, что семья это крепость. Оказалось, крепость сдаёт своих солдат при первой же угрозе стенам. — Мы спасаем тебя от тюрьмы и семью — от краха, — жёстко сказал отец, наконец глядя на неё. В его глазах не было ни жалости, ни любви. Был холодный расчёт. — В Швейцарии ты будешь в безопасности. Тебя там вылечат. А здесь… здесь мы разберёмся с последствиями. В этот момент дверь открылась, вошёл Легран. — Лорд Виндзор, пресса… Мы не можем их разогнать. И учитывая новые обстоятельства… — он бросил взгляд на Анджелу, — я вынужден просить мисс Виндзор сдать паспорт. До окончания формального расследования и… отъезда в Швейцарию, она не должна покидать пределы города. Фактически, домашний арест в вашем поместье. Правда, которую так долго скрывали за деньгами и влиянием, вышла на чистую воду. Не через суд, а через публичный позор и холодное семейное предательство. Битва была выиграна не в зале суда, а на страницах таблоидов и в общественном мнении. Анджела Виндзор, идеальный продукт системы, был этой же системой списан в утиль. ********* Они шли от кофейни, с бумажными стаканами в руках, вдыхая влажный мартовский воздух. Погода действительно была обманчивой: солнце светило, но с Сены тянул холодок, предвещавший вечернюю сырость. — Может, прогуляемся? — осторожно предложил Майкл, кивнув в сторону парка. — Просто… подышим. После всего этого. — Не сегодня, — ответила Джейн, сделав глоток кофе. — Прохладно. И… у меня сегодня много планов. Макс вечером прилетает, надо подготовить комнату, встречать её. И ещё… кое-куда надо съездить. Он посмотрел на неё внимательно. В её голосе была лёгкая, но ощутимая напряжённость. Не от разговора в участке. С этим, казалось, она справилась. Что-то другое. — Куда? — спросил он мягко, не настаивая, но и не отступая. Джейн молчала несколько шагов, глядя на проплывающие мимо машины. — Ты помнишь, я говорила, что жила с отцом? — наконец сказала она, не глядя на него. — Помню. Он полицейский. — Да. Я переехала к нему, когда… — она сделала паузу, подбирая слова. — Когда маме понадобилось длительное лечение. Сейчас она в Британии, в реабилитационном центре. Майкл замедлил шаг. Он знал, что её мать – балерина, прима. Но думал, что её нет в живых. Вся история представала в новом свете. — Что случилось? Если… если не хочешь, не говори. — Сегодня годовщина, — тихо произнесла Джейн. — Не её аварии. Авария была позже. Сегодня… день, когда умер мой дедушка. Её отец. Он был для неё всем. И для меня тоже. Я… я всегда в этот день езжу на кладбище. К нему. Она сказала это просто, но за этой простотой Майкл угадал целый пласт боли, ответственности и одиночества. Она несла это всё одна: карьеру, травлю, борьбу, и ещё и память о потере и тихую тревогу за мать. — Поедем вместе, — предложил он сразу, без раздумий. — Нет. Это… слишком личное. Я не готова. — Она посмотрела на него, и в её глазах была не столько закрытость, сколько усталость от необходимости что-то объяснять. — Ты и так уже видел достаточно моих… драм. — Я не хочу «видеть». Я хочу быть рядом, — сказал он, останавливаясь. — Не в качестве зрителя. В качестве… ну, человека, которому не всё равно. Ты не обязана всё нести одна, Джейн. — Прости, просто... это уже привычка. С детства. Мама после аварии… она выжила, но потом попала в больницу, а потом в центр. А папа… он старался, но его мир это работа. Я училась справляться сама. С уроками, с балетом, с тоской по маме, с посещением кладбища. Так и повелось. Она замолчала, и Майкл понял, что копать дальше напрямую нельзя. Он перевёл разговор. — А что с мамой? Ты сказала — травма. Это… из-за балета? Джейн вздохнула, глядя вдаль, где виднелась серая лента Сены. — Не только. Была авария. Гололёд. Машина потеряла управление. Она чудом выжила, но… её ноги были повреждены так, что о карьере примы можно было забыть. Сейчас она заново учится ходить. Но уже луяше. Голос Джейн дрогнул. — Иногда она звонит и спрашивает, как мои тренировки. И я не знаю, что ей говорить. Потому что её мир рухнул, а мой… мой трещит по швам. И мне кажется, я её предаю, просто продолжая танцевать, когда она не может. Это была та самая боль, которую она носила в себе, возможно, даже не до конца осознавая её глубину. Вина выжившего, смешанная с дочерней любовью и профессиональной болью. — Джейн, — Майкл положил руку ей на плечо, заставив её встретиться с ним взглядом. — Твоя мама, я уверен, не хочет, чтобы ты остановилась. Наоборот. Ты танцуешь и за неё тоже. Это не предательство. Это продолжение. — Хочешь знать правду? Всю правду? Почему я такая сломанная и злая иногда? Почему так цепляюсь за этот чёртов балет, даже когда он меня убивает? — Хочу, — тихо сказал Майкл. — Но только если ты сама захочешь рассказать. — Я готов, — ответил он, беря её руку в свою. Он был готов слушать часами. Потому что это были не «драмы», а её жизнь. И он хотел знать каждую её часть, даже самые тёмные и болезненные. Чтобы понять, кого он любит. Старый, сломанный причал встретил их привычной тишиной и запахом влажного дерева и речной воды. Было то же самое место, где они когда-то скрывались от мира, но теперь всё было иначе. — Я не помню, чтобы она не танцевала, — начала Джейн, и её голос в тишине прозвучал громко и чётко. — С самого детства мама была для меня синонимом движения, полёта. Она парила на сцене, а я сидела в первом ряду и думала: «Вот он, самый красивый человек в мире». Потом была авария. Гололёд, потеря управления… Я не видела этого, я была в школе. Но я помню больничный коридор. Запах антисептика. И её лицо — бледное, испуганное, но не сломленное. Ещё нет. — Врачи говорили, что о карьере можно забыть. Что она, может быть, сможет ходить с тростью. Она не кричала, не плакала. Она просто смотрела в потолок. А я… я в тот день дала себе слово. Поклялась, что буду танцевать за неё. Что добьюсь того, чего она не смогла. Что мои ноги будут её ногами. Это была не радость, Майк. Это был долг. Страшный, тяжёлый долг, который я взвалила на себя в двенадцать лет. Майкл слушал, затаив дыхание. Он начинал понимать. Это объясняло её одержимость, её неспособность остановиться, её панику при мысли о потере карьеры. Это была не просто профессия. Это была миссия по спасению памяти матери, её наследия. — Я ненавидела себя за то, что она лежит, а я могу двигаться, — продолжила Джейн, и её голос дрогнул. — Каждый успех был горьким. Каждая похвала — уколом. Я думала: «Вот, я это могу, а она — нет. Это несправедливо». И я тренировалась до изнеможения, до слёз, до травм, как будто через боль я могу искупить эту несправедливость. Как будто если я буду страдать достаточно, то это как-то… уравняет нас. Она повернулась к нему, и на её щеках блестели слезы, но она не вытирала их. — А потом появилась ты. И всё перевернулось. Ты показал мне, что можно чувствовать что-то кроме долга и боли. Что можно смеяться просто так, что можно гулять ночью и не думать о завтрашней тренировке, что можно целоваться под дождём. И я испугалась. Потому что если я позволю себе это — эту лёгкость, эту… жизнь — то я предам свою клятву. Предам её. И тогда всё, через что я прошла, всё, чем я стала, окажется бессмысленным. — Джейн… — начал Майкл, но она подняла руку, прося дать ей договорить. — Я знала, что Анджела — угроза. Но часть меня… самая тёмная часть… возможно, даже хотела, чтобы она меня остановила. Чтобы всё закончилось. Чтобы мне больше не пришлось выбирать между долгом и… тобой. Потому что этот выбор разрывал меня на части. Теперь она плакала уже не стесняясь, тихими, прерывистыми рыданиями, которые вырывались наружу после месяцев сдерживания. — А сегодня… сегодня, когда я ударила её, я поняла кое-что. Я защищала не только себя. Я защищала своё право быть собой. Не мстителем за маму. Не исполнителем долга. А просто Джейн. Которой больно, которая злится, которая любит и которая может дать сдачи. — И ещё кое-что. Мама… ей лучше. Намного лучше. Врачи в Британии совершили почти чудо. Они говорят, что через пару месяцев она, возможно, сможет вернуться к балету. Не как прима, конечно, но… танцевать. Она звонила позавчера. Сказала, что смотрела запись моего «Щелкунчика». И плакала. Но не от горя. От гордости. И… попросила меня не останавливаться. Сказала: «Танцуй за себя, дочка. А за меня я уже скоро сама станцую. Может, даже с тобой на одной сцене». Джейн посмотрела на Майкла, и сквозь слёзы в её глазах зажёгся настоящий, чистый свет. Не отражённый, не вымученный, а её собственный. — Ты понимаешь? Весь этот груз… этот чудовищный долг… его не существует. Его никогда и не было. Это я сама его придумала. А она… она просто хотела, чтобы я была счастлива. И танцевала, если мне это нравится. А я чуть не погубила себя и… и нас из-за этого вымышленного груза. Майкл не выдержал. Он закрыл расстояние между ними и обнял её, крепко, по-настоящему, чувствуя, как её тело, напряжённое от боли и откровения, постепенно обмякает, доверяясь ему. — Ты не погубила, — прошептал он ей в волосы. — Ты выстояла. Ты прошла через ад и вышла с другой стороны. И твоя мама… она должна гордиться тобой не потому, что ты танцуешь за неё. А потому, что ты — самый сильный человек, которого я знаю. — Я устала быть сильной, — призналась она, прижимаясь к нему. — Я хочу просто быть. Иногда сильной, иногда слабой. Иногда балериной, иногда просто девушкой в дурацком берете. Она рассмеялась сквозь слёзы, и это был самый прекрасный звук, который он слышал за последние месяцы. — Это священный ритуал! Не смей над ним смеяться! — Никогда, — пообещал он, целуя её в мокрую от слёз щёку, потом в другую, потом в лоб. — Никогда. Ты моя святыня. Со всеми твоими ритуалами, долгами, причалами и подбитыми глазами у сволочных наследниц. Они стояли, обнявшись, на старом причале, и казалось, что вместе с её признанием в воду утекли и последние тени прошлого. Впереди был вечер с Макс. Впереди было возвращение матери. Впереди была карьера, которую нужно было отвоёвывать заново, но уже не из-под груза долга, а из чистого, личного желания. И впереди были они. Без стен, без лабиринтов, без выдуманных обязательств. Они не пошли никуда. Просто опустились на старые, прохладные доски причала, спиной к ржавой швартовой тумбе, плечом к плечу. Теперь, когда самое тяжёлое было сказано, между ними повисла не напряжённая, а уставшая тишина. Джейн прислонилась головой к его плечу, и он обнял её за плечи. — Знаешь, — сказала она после долгой паузы, глядя на воду, в которой дробились отражения первых вечерних огней, — у меня скоро будет ещё один гость. Не только Макс. Майкл насторожился, но голос его был спокойным. — Папа. Джим Хоппер, — она произнесла это с лёгкой, тёплой улыбкой в голосе. — Он звонил, пока я была в участке. Говорит, новости из Парижа до него дошли даже через океан. В смысле, про аварию, про отстранение… про всё. Он в ярости, конечно. Но больше — беспокоится. — Он следит за мной через спутник, кажется, — фыркнула Джейн. — Шучу. У него там друзья, связи… в общем, он в курсе. И он приезжает. Через несколько дней. — Он… он будет жить у тебя? — Майкл попытался представить этого гиганта-копа, втиснутого в её крошечную комнатушку, и картина вышла сюрреалистичной. Майкл замер. Вечерний ветерок внезапно показался ледяным. — Не «понятно», — она приподнялась, чтобы посмотреть на него. Её лицо было серьёзным. — Он не будет проверять тебя на вшивость. Ну, не совсем. Он… он просто хочет убедиться, что тот парень, из-за которого его дочь чуть не погибла и точно лишилась работы, не полное говно. И что я в порядке. С тобой. — Да. Я в порядке. Я была не в порядке, когда пыталась всё решать одна. Когда бежала от тебя. Сейчас… сейчас я здесь. И я хочу, чтобы вы познакомились. Если ты, конечно, готов. — Готов ли я к встрече с отцом девушки, которую чуть не угробила моя бывшая невеста? — Майкл провёл рукой по лицу. — Конечно, нет. Я в ужасе. Я представляю, как он смотрит на меня и видит всего лишь богатого мажора, который принёс в твою жизнь одни проблемы. — Раньше — да. Теперь… я пытаюсь не быть. Я перестал общаться с семьёй, нанял адвоката против системы, в которой вырос, и только что стоял и смотрел, как ты бьёшь мою бывшую невесту в нос. Думаю, это выводит меня из категории «просто мажор». — Он увидит и то, как ты нашёл меня в ту ночь, — тихо сказала она, кладя свою руку поверх его. — И как ты бегал за лекарствами. И как не отступил, даже когда мой мир рушился. И как сейчас сидишь со мной на этом гребаном холодном причале, вместо того чтобы быть на каком-нибудь благотворительном гала-ужине. Он увидит тебя, Майк. Не фамилию, не титул. Тебя. — Не суд, — поправила она, щипнув его за бок. — Семейный ужин. Я приготовлю. У меня есть два рецепта, которые не заканчиваются пожаром. Папа привезёт свой фирменный соус для барбекю, даже если придётся везти его в ручной клади через пол-Атлантики. И… — она сделала паузу, — и всё будет хорошо. Он может быть грозным, но он справедливый. И он любит меня. А раз я тебя люблю… у него есть все шансы тебя простить. Ну, или хотя бы не арестовать при встрече. — Сложно. Он всегда был моей скалой. Но после маминой аварии… он ушёл в работу с головой. Спасал других, потому что не мог спасти нас до конца. А я ушла в балет. Мы разминулись в этом горе. Но мы пытаемся. Он звонит каждое воскресенье. Спрашивает про ноги, про диету, про то, не обижает ли кто. Он… он просто папа. Далеко не идеальный, но мой. Она вскочила, отряхиваясь, и протянула ему руку. — Вставай, меланхоличный наследник. Пора возвращаться в реальность. Вечер девичника, утренняя встреча с папой-полицейским, а потом… потом мы будем разбираться с остатками нашей разгромленной, но ещё не побеждённой жизни. Договорились? Майкл взял её руку, позволил ей поднять себя. — Договорились, генерал. Они пошли прочь от причала, и на этот раз их шаги были легче, а разговор — о бытовых мелочах: что купить к приезду Макс, в какой ресторан папа вряд ли согласится пойти, и как Джейн собирается объяснять отцу, почему в её сумке до сих пор лежат распечатки с уликами против аристократки. Страх будущего был, но он уже не был одиноким. Они несли его вместе. И в этом было главное отличие. Они стояли перед витриной небольшого, но уютного кондитерского магазинчика недалеко от аэропорта. За стеклом громоздились пирамиды из меренг, блестели глазурью эклеры и соблазнительно темнели шоколадные трюфели. — Она ненавидит сладкое перед вылетом, говорит, от самолётов и так тошнит, — сказала Джейн, прижавшись носом к холодному стеклу. — Но после двенадцати часов в пути и пары пересадок… я думаю, можно сделать исключение. — Что она любит? — спросил Майкл, чувствуя себя немного неловко. Он хотел внести свой вклад в этот маленький ритуал встречи. — Всё, что калорийно и запретно, — ухмыльнулась Джейн. — Но особенно — пирожные «Опера». Говорит, это единственное оперное искусство, которое ей по-настоящему близко. Они вошли внутрь. Воздух был густым от аромата масла, сахара и кофе. Джейн уверенно направилась к витрине. — Два «Опера», пожалуйста, — сказала она продавщице. — И… один большой кофейный эклер. На всякий случай. Пока заворачивали изящную коробочку, Майкл разглядывал витрину. — А что для тебя? — спросил он. — После такого дня. Джейн задумалась на секунду, потом ткнула пальцем в витрину. — Вот это. «Тарт Татен». С яблоками и карамелью. Майкл кивнул и добавил к заказу яблочный тарт. Они вышли на улицу с двумя аккуратными коробочками в руках. — Представляю её лицо, — сказала Джейн, шагая в сторону терминала. Её глаза светились предвкушением. — Она выйдет вся зелёная от усталости, с помятым лицом, увидит меня, начнёт орать про свою разбитую машину… а потом увидит эту коробку. И всё. Война закончится. — Я же говорила — балетная подготовка. Падения отрабатываем годами, — отшутилась Джейн, но её пальцы непроизвольно сжали ручку коробки. — На самом деле… мне просто очень повезло. Или не повезло — смотря как посмотреть. Но сейчас я просто хочу её обнять. И услышать, как она матерится на чистейшем английском. — Из Чикаго. Должен уже приземлиться. Идём к выходу из зоны прилёта. Они заняли позицию у самого барьера, за которым пассажиры уже начинали появляться из-за стеклянных дверей. Джейн встала на цыпочки, пытаясь разглядеть знакомую рыжую голову. — Нет. Там все как будто… О! — она замерла. Из дверей вышла фигура в огромном потрёпанном худи, с растрёпанным пучком волос на макушке и гигантскими наушниками на шее. Макс тащила за собой чемодан с оторванным колесом, и её лицо выражало такую усталость и раздражение, что это было почти комично. Джейн не сдержалась. Она, забыв про коробку, про Майкла, про всё на свете, рванула вперёд, протиснулась между двумя семьями и буквально влетела в подругу. — ТЫ ИДИОТКА! — это был первый крик Макс, когда она осознала, кто в неё врезался. Но её руки уже обвили Джейн, сжали так, что, казалось, хрустнули рёбра. — ЧТО ТЫ ТВОРИЛА, БЕЗМОЗГЛАЯ КУРИЦА?! Я ТЕБЕ ГЛАЗА ПОВЫКОЛЫВАЮ! — Скучала, — прошептала Джейн, зарываясь лицом в её худи, которое пахло самолётом и дешёвым кофе. — Скучала, блин! — Макс отстранилась, схватила Джейн за лицо и стала трясти. — Мне звонят из автосервиса, говорят, машина — в утиль! Потом Уилл пишет, что ты в участке! Потом в новостях… я тебя сейчас сама убью, чтобы никто больше не достал! Но она плакала. Рыдала, не стесняясь, размазывая тушь по лицу. И смеялась. И снова обнимала Джейн. Только тогда её взгляд упал на Майкла, который стоял в стороне, держа две кондитерские коробки, и выглядел как человек, случайно попавший на семейную разборку. — «Опера», — сказала Джейн, забирая одну из коробок у Майкла и протягивая её подруге. — И кофейный эклер. На первое время. Макс взяла коробку, приоткрыла крышку, вдохнула аромат. И на её измученном лице появилось первое настоящее, беззащитное выражение — благодарность и что-то вроде облегчения. — Пошли домой, — сказала она. — У нас есть торт, есть диван, есть винишко, и тебе нужно всё рассказать. От слова «совсем». Они пошли к выходу, странной, но прочной троицей: уставшая, ругающаяся Макс с коробкой пирожных, Джейн, светящаяся тихим счастьем, и Майкл, который наконец-то чувствовал, что его место — вот здесь, рядом с ними, точнее, с ней, а не где-то ещё. Ночь только начиналась, и впереди был долгий-долгий разговор, полный смеха и слёз и, Дорога от аэропорта до их рабочего квартала пролетела в одном дыхании. Джейн, зажатая между Майклом и Макс на заднем сиденье такси, не умолкала ни на секунду. Она выпаливала события, перескакивая с одного на другое, жестикулируя так, что несколько раз задевала обоих соседей. — ...а потом я пришла в участок, а она сидит там, вся такая... ледяная! И смотрит на меня, как на пятно на ковре! — Джейн захлёбывалась от смеха, теперь, на безопасной дистанции, всё казалось таким комичным. — А Легран такой... ну, инспектор, он смотрит на меня и говорит: «Свидетельница, придержитесь фактов». А я ему: «Факт в том, что её мир пахнет нафталином!» Ты бы видела её лицо, Макс! Она просто... обалдела! Макс хохотала, закинув голову на подголовник, и время от времени вставляла: — Нет, ты что, серьёзно ему так сказала? Майкл молча смотрел на Джейн. Он видел её впервые такой лёгкой, с сияющими глазами. Весь тот груз, что давил на её плечи, исчез. — А потом, когда мы вышли... — Джейн понизила голос, изображая таинственность, — она выскочила, как фурия! Просто накинулась! А я... — она сделала плавное движение рукой, имитируя бросок, — раз! И она уже на асфальте. А потом она про маму... начала говорить про маму гадости. И я... — Джейн замолчала, её улыбка на миг померкла, но тут же вспыхнула снова, уже с оттенком здоровой злорадности, — я дала ей в нос. Прямо там. Макс замерла, уставившись на подругу широко раскрытыми глазами. — Со всего размаха, — подтвердила Джейн, кивая с серьёзным видом. — Был хруст. И кровь. Много крови. Наступила секунда ошеломлённого молчания, а затем Макс разразилась таким громогласным, искренним хохотом, что таксист вздрогнул на переднем сиденье. — Я ТЕБЯ ОБОЖАЮ! — завопила она, хлопая Джейн по колену. — ОБОЖАЮ! Ты сделала это! Ты реально вмазала этой стерве! Это лучше, чем любое правосудие! — Это было необходимо, — сказала Джейн, но в её глазах тоже плясали огоньки торжества. — И знаешь что? Её же семья её и сдала! Выпустили заявление, что она нестабильная, и отправили куда-то подальше «поправлять здоровье»! Истории сменяли одна другую, смех не утихал. Они доехали до знакомого серого здания, и таксист, кажется, выдохнул с облегчением, когда эти три шумных пассажира наконец покинули его машину. На тротуаре у подъезда они замерли. Вечерний воздух был прохладен, но не холоден. Фонарь отбрасывал на асфальт три длинные тени. — Ну что, — сказала Макс, взваливая на плечо свой потрёпанный рюкзак и забирая у Майкла коробку с пирожными. — Я пойду наверх, проверю, не разрослось ли у тебя там грибковое царство в углу. А вы... — она бросила многозначительный взгляд на пару, — прощайтесь. Но недолго. Мне нужны все подробности, а не только цензурная версия. Она хитро подмигнула и скрылась в подъезде, оставив их одних. Тишина, наступившая после её ухода, была тёплой и наполненной. Майкл смотрел на Джейн. Её лицо, освещённое жёлтым светом фонаря, было прекрасным. Уставшим, но без той страшной усталости, что была раньше. Спокойным. — За то, что был сегодня. За то, что слушал. За то, что... не испугался моего папы. — Она улыбнулась. Она сделала шаг к нему, закрывая последнее расстояние. Её руки поднялись, обвили его шею. Он почувствовал запах её шампуня, кофе и чего-то неуловимого, что было просто ею. — Ты была невероятна сегодня, — прошептал он, касаясь лбом её лба. — Мы были невероятны, — поправила она. — Это была командная работа. И тогда она поцеловала его. Не как тогда, под дождём, от отчаяния. Не как на мосту, от ярости и надежды. Этот поцелуй был долгим, нежным, бесконечно глубоким. В нём была благодарность, облегчение и тихая, абсолютная уверенность. В нём было будущее, которое они едва не потеряли и которое теперь вернули себе ценой крови, слёз и невероятной силы духа. Когда они наконец разъединились, дыхание у обоих сбилось. Джейн прикоснулась пальцами к его губам, как бы сохраняя поцелуй. — Завтра, — подтвердил он. — И послезавтра. И всегда. Она кивнула, ещё раз коротко прикоснулась губами к его уголку рта, затем развернулась и направилась к подъезду. На пороге обернулась, помахала ему рукой и скрылась за дверью. Майкл ещё долго стоял на пустом тротуаре, глядя на освещённое окно её комнаты на третьем этаже. Оттуда скоро донесётся смех, запах чая и пирожных, и голоса двух подруг, которые догоняли упущенное время. А у него... у него был долгий путь домой и важный разговор с отцом, который ждал его в особняке Уиллеров. Но сейчас, в этой тихой уличной мгле, он чувствовал только одно: покой. И огромную благодарность за то, что она жива, она с ним, и эта чудовищная война, наконец, осталась позади Дверь особняка Уиллеров закрылась за Майклом с глухим, торжественным стуком, заглушив уличный шум и остатки эйфории, которую он принёс с того тротуара. Внутри царила привычная гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов в холле. Но сегодня тишина была иной. Не пустой, а напряжённой, будто воздух в зале был заряжен перед грозой. Голос прозвучал негромко, но с той неоспоримой интонацией, которую нельзя было проигнорировать. Он шёл из полумрака кабинета, дверь в который была приоткрыта. Тед Уиллер стоял на пороге своего святилища. Он не был в домашней одежде — на нём был тот же строгий костюм, что и днём, галстук лишь слегка ослаблен. Его лицо в свете единственной лампы из кабинета было высечено из гранита — ни ярости, которую Майкл ожидал после ужина, ни презрения. Была холодная, сосредоточенная серьёзность, которая пугала куда больше. — Отец, — кивнул Майкл, останавливаясь. Он не стал подходить ближе. — Зайди в кабинет, — сказал Тед, не спрашивая и не приказывая, просто констатируя необходимость. Он развернулся и скрылся в комнате, оставив дверь открытой. Майкл замер на месте. Всё его тело, только что расслабленное и счастливое, снова натянулось, как струна. Это был не просто «разговор». Это было нечто большее. Возможно, финальный акт в их личной драме. Он вспомнил слова Джейн: «Завтра. И послезавтра. И всегда». Он вспомнил её смех. Вспомнил кровь на лице Анджелы и чувство ледяного правосудия, которое он испытал, наблюдая за её падением. Он глубоко вдохнул, выпрямил плечи и шагнул вперёд. Он пересёк холл, его шаги отдавались гулким эхом в пустом пространстве. Он подошёл к зияющему прямоугольнику света от двери кабинета. Внутри, за массивным столом, уже сидел Тед Уиллер. Он не смотрел на бумаги. Он смотрел прямо на дверь, на сына. Его руки лежали на столешнице, пальцы сложены в замок. Майкл выполнил просьбу. Мягкий щелчок замка прозвучал как приговор. Он оказался заперт в этой комнате с человеком, который олицетворял всё, против чего он так долго бунтовал. Но теперь он не чувствовал страха. Была лишь усталость и твёрдая решимость дойти до конца. — Садись, — наконец произнёс он. — Нам нужно обсудить твоё будущее. И будущее этой семьи. Детально. И без… эмоций. Его голос был ровным, деловым. Именно таким, каким он говорил на совете директоров перед принятием судьбоносного решения. Решения, которое кого-то вознесёт, а кого-то уничтожит. Майкл медленно опустился на стул. Он встретился взглядом с отцом. Он был готов. Готов к ультиматуму, к угрозам, к давлению. Готов защищать своё право на выбор. На неё. — Начинай, отец, — тихо сказал Майкл, и в его голосе не было ни вызова, ни покорности. Была только готовность слушать. И отвечать. Тед Уиллер кивнул, словно удовлетворённый этой установкой. Он разжал пальцы, положил ладони на стол. — Хорошо. Начнём с самого начала. С того момента, когда ты решил, что твои личные амбиции важнее столетней репутации… Комната, обычно аскетичная, теперь напоминала поле боя после праздника. Обёртки от пирожных «Опера» валялись на столе рядом с пустыми чашками от чая, который сменился на что-то покрепче — бутылка недорогого, но сладкого вина была уже наполовину пуста. Песня Кэти Перрт «Last Friday Night» гремела из колонки, и Джейн с Макс, стоя посреди комнаты на расстеленном на полу одеяле, орали под неё во всё горло, топая босыми ногами и размахивая руками. Джейн выдохнула последние строчки, падая на подушки, когда песня закончилась. Она была красная от смеха и усилия, сердце колотилось от музыки и вина. — Боже, как же я скучала по этому! По крикам, по дурацким танцам... по тебе, психованная. Именно в этой мирной, слегка подпитой тишине Макс и задала свой вопрос. Не меняя позы, глядя в потолок, она произнесла: — Ну, блин, Джейн! — Макс повернулась на бок, упёршись локтем в подушку. Её взгляд стал хищным, заинтересованным. — Секс. Был уже? Как он в постели? Ну, я представляю, что у таких, как он, всё по расписанию и с инструкцией, но всё же? Уже был хардкор? Джейн фыркнула и закрыла оба глаза, как будто пытаясь отгородиться. — Только целовались? — недоверчиво протянула Макс. — После всего этого? После войн, побегов, признаний в любви на мосту? Ты хочешь сказать, что этот парень, который готов ради тебя мир перевернуть, даже не попытался... ну, хотя бы дойти до второго базового? Джейн закусила губу. В полумраке комнаты, в безопасности от его присутствия, она позволила себе признаться. Не Макс, а самой себе. — Он... он пытался. Не в смысле давил. Но... были моменты. Когда... — она покраснела даже в темноте. — Когда было очень страстно. И я... я чувствовала, что он хочет большего. И я... — она замолчала. — И я не знаю, — честно выдохнула Джейн. — Раньше я даже думать об этом не могла. Всё было слишком... больно, страшно. А сейчас... сейчас, после сегодняшнего, когда всё вроде улеглось... я не знаю. Хочу ли я? Боюсь ли я? Или просто... не готова? — Понятно. Замороженная принцесса и её верный, но чрезмерно терпеливый рыцарь. Мило. Но, слушай, это ненормально. Ну, в хорошем смысле. — Она села, приняв вид эксперта. — Советы от мастера несложных отношений номер один: с такими, как он, нельзя долго ждать. — Потому что они привыкли, что всё идёт по плану. Если ты будешь тянуть, он решит, что это часть какого-то его нового, святого долга — «не трогать хрупкую балерину». И загонит себя и тебя в какую-нибудь духовную дружбу до гроба. А тебе это надо? — Совет номер два, — продолжала Макс, размахивая пальцем. — Когда (и если) решишься — бери инициативу в свои руки. Чтобы не было этих его дурацких, вежливых «можно?» и «ты уверена?». Ты же сильная, независимая женщина, которая только что уделала аристократку! Так веди себя соответственно! Сорви с него эту маску идеального джентльмена. Ему, я уверена, только этого и не хватает. — Ты с ума сошла, — прошептала Джейн, но в её голосе послышалось не отвращение, а смесь ужаса и дикого любопытства. — И совет номер три, самый важный, — Макс легла на спину, глядя в потолок, и её голос стал серьёзнее. — Не делай этого из чувства долга, потому что «пора», или чтобы его удержать. Сделай это только тогда, когда сама захочешь. Не телом, хотя это важно, а вот тут. — Она ткнула пальцем себе в грудь, там, где сердце. — Когда будешь готова не просто впустить его в свою жизнь, а впустить его в себя. По-настоящему. Со всеми своими страхами, шрамами и этой дурацкой любовью к арахисовой пасте. Потому что секс... это же не про технику, в конце концов. Это про то, чтобы быть настолько голой и уязвимой с кем-то, насколько это возможно. Готов ли ты к такой уязвимости с ним? Джейн долго молчала, переваривая слова подруги. Готова ли она? Сегодня, после разговора у причала, после того как он увидел её слёзы и не отвернулся. казалось, да. Но это был новый уровень. Самая глубокая форма доверия. — Не знаю, — повторила она снова, но теперь это «не знаю» звучало не как тупик, а как вопрос, над которым стоит подумать. Они снова рассмеялись, и напряжение спало. Разговор перешёл на другие темы, на смешные истории Макс из Америки, на абсурдных преподавателей в театре. Но семя было посажено. Мысль, тихая и тёплая, поселилась где-то в глубине сознания Джейн. Мысль о том, что может быть... скоро. Когда всё окончательно устаканится. Когда приедет папа. Когда они переведут дух. Возможно, тогда она будет готова сделать следующий шаг. Самый интимный и самый пугающий. И, возможно, самый прекрасный.