Точка отсчёта

Участок полиции пахло старым кофе, и пылью от копировальной техники. Джейн сидела на жёстком пластиковом стуле и трясла ногой. Джейн всё ещё слегка пошатывалась, не от травм — физически она отделалась испугом и парой синяков от ремней безопасности, а от нервного истощения и остаточного действия таблеток. Майкл сидел рядом, его рука плотно сжимала её ладонь. Он был бледен, но собран, его взгляд был прикован к дверям кабинета. Дверь открылась, вышел следователь, мужчина средних лет с усталым, но внимательным лицом. В руках он держал папку и несколько распечатанных фотографий. — Мадемуазель Хоппер, мсье Уиллер. Прошу. Они вошли в кабинет. На столе уже лежал предварительный отчёт механической экспертизы. — Ваш автомобиль, — следователь откашлялся, — принадлежавший мадемуазель Макс Мэйфилд. Осмотр показал следующее. Тормозная магистраль на участке перед правым передним колесом была преднамеренно перерезана. Разрез аккуратный, сделанный специальным инструментом, вероятно, миниатюрными кусачками. Это привело к мгновенной потере давления в системе при первом же сильном нажатии на педаль. Педаль «провалилась в пол», как вы и описали. Джейн слушала, не дыша. Слова «преднамеренно перерезана» висели в воздухе, тяжёлые и острые. Это был уже не намёк, не зловещее предупреждение, это была попытка убийства. — Есть… есть какие-то улики? Свидетели? — голос Майкла прозвучал хрипло. — Камера наблюдения на соседней парковке зафиксировала человека в тёмной одежде и кепке, который находился у автомобиля за два часа до инцидента. Лицо неразличимо. Отпечатков, кроме ваших и мадемуазель Мэйфилд, не найдено. Работа профессиональная. — Следователь посмотрел на них обоих. — У вас есть предположения, кому могла понадобиться такая… радикальная мера? — У нас… есть конфликт, — осторожно начала Джейн. — С одной особой. Но это всё на уровне… угроз и плетен. — Фамилия? — следователь взял ручку. Майкл положил руку ей на локоть, останавливая. — Пока у нас нет прямых доказательств её причастности к этому, — сказал он твёрдо. — Но мы предоставим вам всю информацию по конфликту: скриншоты угроз, детали предыдущих инцидентов… стекло в обуви, лезвие в личных вещах. — Это будет полезно. Но для поднятия дела о покушении на убийство нужны железные улики. Пока что у нас только факт умышленной порчи имущества, приведшей к ДТП. Мы продолжим расследование. Вам стоит быть предельно осторожными. И… — он посмотрел на Джейн, — хорошо, что вы остались живы. Вам повезло, что вы ехали не по скоростной трассе. Они вышли из участка в холодный, пронизывающий полдень. Свежий воздух обжёг лёгкие. Майкл остановился, повернулся к ней, взял её за плечи. — Слушай меня. Это кончилось. Игра в кошки-мышки. Теперь это уголовное дело. Я не позволю этому просто затеряться в бумагах. — Но у них нет доказательств против неё, — прошептала Джейн. — Будут. Я их найду. Я найму лучших. Но сейчас главное — ты. Тебя нельзя оставлять одну. Ни на секунду. Он был прав. Но эта правота была похожа на новый приговор. Жизнь под круглосуточной охраной, в ожидании следующего удара, от которого не спасут ни адвокаты, ни полиция. Она посмотрела на его решительное, постаревшее за несколько часов лицо и поняла, что его следующей остановкой будет кабинет отца. И этот разговор уже ничем нельзя будет остановить. Они обнялись и разошлись каждый в свои стороны. Джейн зашла в знакомый балетный магазинчик. Воздух здесь был другим — простым и понятным. Она потрогала пальцами атлас новой пары, ища утешения в привычной текстуре. Внезапно в тишину магазина ворвался резкий рингтон. Макс. Джейн вздрогнула, сердце ёкнуло. Она отступила в угол между стеллажами с трико и приняла вызов. — Макс? — Джейн, что, чёрт возьми, происходит?! — голос подруги был сдавленным от паники и плохой связи. — Мне только что позвонили из автосервиса! Там какой-то полицейский протокол, они говорят, что мою машину… что она разбита вдребезги и утоплена! ЭТО ЧТО ЗА ХЕРНЯ? Ты где? Ты жива? Что случилось?! Джейн прижала телефон к уху, закрыв глаза. Она так надеялась, что Макс узнает об этом позже, мягче. — Я жива, — быстро выдохнула она. — Всё в порядке, я не пострадала. Немного синяков. — «Немного синяков»?! Джейн, они сказали «ДТП», «саботаж»! Что это значит?! — Это значит… что кто-то подпилил тормоза. На твоей машине. На той стороне воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь шипением помех. — Что… — голос Макс дрогнул, перешёл на шёпот. — Что ты сказала? — Я ехала к Майклу, потом педаль провалилась. Я вылетела с дороги. Машина… да, разбита. Но я жива, Макс. Жива. — О, Боже… О, Боже мой… — послышались приглушённые всхлипы. — Это она. Эта сука. Это же она. Я убью её, Джейн. Я приеду и своими руками… — Не приезжай! — резко перебила Джейн, оглядываясь, не слышит ли кто. Продавщица в дальнем конце магазина равнодушно раскладывала гетры. — Нельзя. У тебя там свои проблемы. Ты не сможешь просто так вернуться. — Мне плевать на вид на жительство! Меня там нет, а тебя чуть не убили! — И если ты сейчас сорвёшься и приедешь нелегально, тебя депортируют навсегда! И ты ничем не сможешь помочь! — Джейн говорила быстро, шепотом, вцепившись в стойку с пуантами. — Слушай меня. Майкл уже этим занимается. Полиция. Адвокаты. Всё официально. — «Осторожна»? Джейн, тебе ПОДПИЛИЛИ ТОРМОЗА! Это не сплетни в интернете! Это не стекло в туфлях! Это УБИЙСТВО! Как ты можешь быть осторожной от этого?! — Я знаю, — тихо сказала она. — Я знаю. Но я не могу позволить им сломать и тебя тоже. Обещай мне, что не будешь ничего предпринимать. Обещай. — Именно поэтому ты должна быть там, в безопасности! Чтобы у меня была хоть одна причина… хоть одна точка, куда можно позвонить, когда всё будет кончено. Понимаешь? Если ты сорвёшься и попадёшь в беду, у меня не останется ничего. — Как ты вообще можешь говорить об этом так… спокойно? — прошептала Макс. — Потому что иначе я сойду с ума, — так же тихо ответила Джейн. — Если я начну кричать, я не остановлюсь. Поэтому я купила новые пуанты. И буду делать то, что умею. Пока они там режут тормоза, я буду репетировать. Это мой ответ. — Ты — самое упрямое и самое сильное существо на планете, — наконец выдавила подруга. — Ладно. Я не полечу. Пока. Но если хоть волос упадёт с твоей головы… — Держись, дура. И передай этому своему мажору, что если он тебя не спасёт, я приеду и добью его сама. — Передам, — кивнула Джейн, чувствуя, как комок в горле медленно рассасывается. — Я… мне надо идти. У меня… тренировка. Они попрощались. Джейн опустила телефон, долго смотрела на новые, розовые пуанты в руках. Они были такими чистыми, нетронутыми. В них не было стекла. Пока нет. Она глубоко вдохнула, подошла к кассе и расплатилась. Покидая магазин, она сжала сумку с пуантами так крепко, как будто это были доспехи. Её мир сузился до размеров этого пакета и следующего шага. Всё остальное — трещины, угрозы, страх, она отодвинула куда-то далеко, в тот самый белый шум, что гудел в голове. Чтобы выжить, нужно было делать одно простое дело за другим. Купить пуанты, пойти на тренировку, не думать о тормозах, не думать о Макс за океаном. Не думать, просто идти. Обеденный стол в доме Уиллеров сиял белизной фарфора. Тед Уиллер во главе стола разрезал ростбиф с хирургической точностью. Карен, его жена, следила за тем, чтобы вино в бокалах не опускалось ниже определённой отметки. Старшая сестра, Нэнси, с идеальной осанкой и умными, оценивающими глазами, вежливо поддерживала лёгкий разговор о выставке импрессионистов. Младшая, Холли, четырнадцати лет, исподтишка переписывалась с кем-то под столом, изображая интерес. Майкл чувствовал это тяжёлое напряжение. — Анджела звонила сегодня утром, — не поднимая глаз от тарелки, начал Тед. — Выразила озабоченность по поводу твоего… отсутствия на важных встречах в Шанхае. И о неких слухах, которые до неё дошли. Касающихся какой-то балерины. Воздух за столом стал гуще. Карен встревоженно посмотрела на сына. Нэнси приподняла бровь, отложив вилку. Холли наконец оторвалась от телефона. — Я хотел поговорить с тобой об этом, отец, — сказал Майкл, положив нож и вилку параллельно краю тарелки. Его голос был ровным, но он чувствовал, как гулко стучит сердце. — И со всеми. Потому что это больше не слухи. — О, Господи, — прошептала Карен, инстинктивно прикладывая салфетку к губам. — Я не собираюсь жениться на Анджеле Виндзор, — выдохнул Майкл, глядя прямо на отца. — Ни сейчас, ни когда-либо. Этот союз был вашей идеей, а не моим выбором. Тед медленно положил приборы. Звонок серебра о фарфор прозвучал, как выстрел. — Ты понимаешь, что произносишь? — его голос был тихим и опасным. — Совершенно. Я говорю, что устроил свою личную жизнь сам. И я хочу представить вам девушку, с которой я её устраиваю. Её зовут Джейн Хоппер. — Балерина, — с нескрываемым презрением произнес Тед. — Первая солистка Парижской оперы, — поправил Майкл, и в его голосе впервые прозвучала гордость. — Самая талантливая и сильная личность, которую я когда-либо встречал. — Майкл, дорогой, — осторожно вступила Карен. — Ты же понимаешь, какие могут быть… последствия? Для репутации? Для семьи? Отец Анджелы… — Я больше не забочусь о репутации семьи Виндзоров, мама, — перебил он, но мягко. — Я забочусь о репутации человека, которого я люблю. И о её безопасности. — Безопасности? — Нэнси, до сих пор молчавшая, вставила реплику. Её взгляд был аналитическим. — Что ты имеешь в виду? — Вчера с машиной, в которой она была, случилось ДТП. Тормоза были подпилены. Это была попытка убийства. И это уже далеко не первая атака на неё. — И ты связываешь это с… нашей семьёй? — спросила Нэнси, сузив глаза. — Расследование идёт. Полиция в курсе. И я не позволю этому замять. Я хочу, чтобы вы все поняли: для меня это кончено. Я выбираю её. И я буду защищать её. Даже если это означает… — Даже если это означает разрыв с нами? — закончил за него отец. Его лицо было непроницаемым. — Я надеюсь, что нет, — честно сказал Майкл, и его голос дрогнул. — Но если мне придётся выбирать между долгом перед семьёй, которая хочет меня видеть несчастным, марионеткой, и человеком, который дал мне почувствовать себя живым… мой выбор сделан. — Ну, в принципе, круто, — неожиданно сказала Холли, вызывающе хрустя хлебной палочкой. Все посмотрели на неё. — Наконец-то у кого-то в этой семье появились яйца. — Что? Правда же! Он не хочет жениться на этой кислой Анджеле. Он нашёл кого-то крутого, кто ездит на разбитых машинах и всё такое. По-моему, эпично. Нэнси скрыла улыбку за бокалом. Карен смотрела на сына с новой, болезненной нежностью и ужасом. — Майкл, ты уверен? — спросила она. — Это так… опасно. И сложно. — Я никогда не был так уверен ни в чём, мама. Она стоит всего этого. И она заслуживает того, чтобы её не преследовали из-за её связи со мной. Тед откинулся на спинку стула, его взгляд был тяжёлым, как свинец. — Ты ставишь под угрозу всё, что было построено поколениями. Из-за минутного увлечения. — Это не минутное увлечение, отец. Это любовь. И я готов заплатить свою цену. Но я не позволю, чтобы платила она. Он отодвинул стул и встал. — Я сказал то, что должен был сказать. Теперь вы знаете. Я не прошу одобрения. Я прошу… понимания. Душ смыл с кожи несколько слоёв оцепенения. Джейн вытерла волосы, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. Бледная, но уже не серая. Глаза, хоть и с синевой под ними, смотрели осознанно. Она надела мягкуя пижамку, стараясь этим простым ритуалом вернуть себе ощущение контроля. Хоть над чем-то. И в этот момент, когда казалось, что можно просто выпить чаю и попробовать заснуть без таблеток, зазвонил телефон. Незнакомый номер с пометкой «Парижская опера». — Алло? — Мадемуазель Хоппер? Говорит администрация. Вам необходимо срочно прибыть в театр. К десяти вечера. К директору. Голос был сухим, официальным, лишённым интонаций. Она натянула пальто, обмотала шею шарфом и вышла в ночь. Холод обжёг лицо, заставив её съёжиться. Она шла быстрым шагом, пытаясь заглушить внутреннюю тревогу ритмом шагов. По дороге пыталась дозвониться Макс — та не брала. Позвонить Майклу боялась, не желая снова выглядеть слабой и паникующей. — Битва началась по всем фронтам. Но я предупредил их. Теперь они знают, что игра идёт не по их правилам. Как ты? Как самочувствие? Джейн хотела соврать, сказать «нормально», но её голос выдал её. — Я… на улице. — На улице? Сейчас? Что случилось? — в его тоне мгновенно появилась металлическая нотка тревоги. — Меня вызвали в театр. Срочно. На разговор с дирекцией. — В десять вечера? В такую погоду? Это чушь какая-то! — он почти выкрикнул эти слова. — Не иди. Скажи, что заболела. — Не могу. Это не просьба, а приказ. Если я не явлюсь… — она не договорила. Последствия были очевидны. — Джейн, немедленно лови машину! Я вышлю деньги! — Пожалуйста! — в его голосе прозвучала мольба. — Не давай им даже такого шанса. Не ходи одна по тёмным улицам. Не сегодня. Пожалуйста. — И как только приедешь, позвони. Я буду на линии. Хочешь, я подъеду? Подожду снаружи? — Моё единственное дело сейчас — это ты. Позвони. Как только окажешься там. Обещай. — Обещаю, — прошептала она, уже поднимая руку, чтобы остановить приближающиеся фары. — Да? — Я люблю тебя. Что бы там ни было, что бы они ни сказали. Помни это. Он сбросил вызов, оставив её с этими словами, горячими, как единственный уголёк в ледяной ночи. Она села в такси, назвала адрес и прижала холодный телефон ко лбу. Его признание не принесло радости. Оно обожгло, как предчувствие. Как прощальный подарок перед боем, исход которого был слишком легко предсказуем. Здание оперы, освещённое прожекторами, вырастало впереди, похожее не на храм искусства, а на огромную крепость, куда её вызывали на последний допрос. И она ехала туда одна, сжимая в кармане телефон и три коротких слова ''я люблю тебя'', которые сейчас казались единственным оружием против всей этой непробиваемой, бездушной системы. За массивным столом сидели сам директор, мсье Дюваль, и строгая администратор труппы, мадам Фабр. Джейн стояла перед ними, ещё не согревшаяся после перехода, чувствуя, как холод пола проникает сквозь ботинки. — Что случилось? — спросила Джейн, пытаясь держать голос ровным. — Случилось то, что ваше имя в последнее время фигурирует в слишком многих… скандальных историях, — вступила мадам Фабр, её тонкие губы сложились в жёсткую линию. — Сначала эти возмутительные публикации в социальных сетях, порочащие не только вас, но и репутацию нашего театра. Затем инцидент с… травмами на сцене. А теперь мы узнаём, что вы замешаны в уголовном деле о ДТП со следами умышленной порчи имущества. — Я не «замешана», — поправила Джейн, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Со мной пытались расправиться. Я — потерпевшая. — Это не меняет сути, — парировал Дюваль. — Факт остаётся фактом: ваша персона привлекает опасное внимание. Вы создаёте атмосферу… нездорового ажиотажа вокруг труппы. — Возможно, — кивнул Дюваль, складывая руки на столе. — Но корень проблемы, мадемуазель Хоппер, лежит в ваших… личных связях. Мы были вынуждены провести беседу с представителями семьи Уиллер. Нам дали понять, что ваше дальнейшее присутствие в труппе создаёт серьёзную напряжённость и может негативно сказаться на спонсорской поддержке театра. Слова ударили, как пощечина. Джейн замерла. — Мы вынуждены временно отстранить вас от работы в основной труппе, — чётко, без эмоций произнесла мадам Фабр. — До окончания всех судебных разбирательств и полного прояснения обстоятельств. Вам будет предоставлена стипендия для… самосовершенствования. Но выступать на сцене Парижской оперы вы не будете. Комната поплыла перед глазами. Джейн схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. — А кто источник проблем для меня? — выкрикнула она, сдерживая слёзы ярости. — Кто насыпал стекло в мои пуанты? Кто подложил лезвие? Почему вы не защищаете меня?! Джейн стояла, глядя на них, и чувствовала, как последние силы покидают её. Её карьера, её мир, всё, за что она боролась, всё было уничтожено одним коротким разговором. Не справедливостью, не талантом, а деньгами и связями. — Пожалуйста, это ваше право, — равнодушно пожал плечами Дюваль. — Но пока наше решение в силе. Спокойной ночи, мадемуазель Хоппер. Он отвернулся, демонстративно взяв со стола папку. Мадам Фабр уже смотрела куда-то мимо неё. Разговор был окончен. Джейн развернулась и вышла из кабинета, оставив за спиной тишину, пахнущую предательством. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, похоронив под собой хрустальную мечту маленькой девочки, которая верила, что в балете главное — талант и труд. Она узнала правду: главное — это быть удобной. А она не была удобной. Джейн вышла из здания оперы, и холодный воздух ударил ей в лицо, смешавшись с ещё более ледяным оцепенением внутри. Руки дрожали. Она судорожно набрала номер Майкла, едва видя экран. — Я… у выхода. Со служебного, — её голос был беззвучным шёпотом, который её собственное ухо едва улавливало. — Стой на месте. Не двигайся. Я уже здесь. Она не успела ничего спросить. Из тени чёрного автомобиля, припаркованного впереди, вышел он. Он был без пальто, в одной рубашке с галстуком, и шёл быстрыми шагами по пустому тротуару прямо к ней. Увидев его, она почувствовала, как подкашиваются ноги. — Боже, ты вся ледяная. Что они сказали? Что произошло? — Директор. Администратор. Сказали… что я создаю нездоровый ажиотаж, что мои личные связи… угрожают репутации театра, что спонсоры… твоя семья… — она говорила обрывочно, не в силах выстроить связную мысль. — Они сказали это? Прямо так? Из-за давления моего отца? — Они сказали «представители семьи Уиллер». Мне надо освободить гримёрку. Завтра утром. Я больше не могу выходить на сцену. — Она наконец посмотрела ему в глаза. — Они убили меня, Майк. Не стеклом, не лезвием. Они просто… вычеркнули. Сказали «спокойной ночи» и вычеркнули. — Слушай меня, — он говорил прямо ей в ухо, быстро, страстно. — Это не конец, это их ошибка. Самая большая ошибка в их жизни. Они не имеют права. — Они имеют. У них есть право на всё. На мою карьеру, на твою жизнь. На наше… всё. — Она замолчала, прижавшись лицом к его груди. Слёз не было, был только ледяной ужас осознания. Она покачала головой. — Ты не понимаешь. Они отобрали у меня единственное, что у меня было. Единственное, что делало меня мной. Что мне теперь делать? Кто я теперь? — Ты — Джейн Хоппер. И ты — боец. И мы будем драться. Не в одиночку. Вместе. — Он взял её лицо в ладони. — Ты не одна. У тебя есть я. И Макс. И мы завоюем всё обратно. Не только место в труппе. Мы завоюем тебе такую карьеру, перед которой они все будут пресмыкаться. Ты станешь примой. Я поклялся себе в этом, пока ждал тебя тут, на морозе. — Потому что я знал. Я знал, что после разговора с отцом они пойдут по цепочке. Давят на него, он давит на них, они давят на тебя. Я не мог просто сидеть и ждать. Я приехал, чтобы быть здесь, чтобы ты не шла одна по этой пустой улице после такого. Они стояли в обнимку посреди ночи, под светом одинокого фонаря, и её тихие рыдания наконец прорвались наружу. Он не утешал, не говорил «не плачь». Он просто держал её, пока она выплакивала всю свою ярость, унижение и отчаяние. Его собственное лицо было искажено гневом и решимостью. Его война только начиналась, и первой её целью становилась не Анджела, а вся система, которая посмела отнять у него – её, а у неё – его.