Точка отсчёта

Мир Майкла сузился до размеров экрана телефона. Он лежал на кровати, отбросив в сторону конспекты по испанскому. На тумбочке тикали часы: 23:47. Свет от дисплея выхватывал из темноты его напряжённое лицо. Большой палец замер над клавиатурой. Он перечитывал последнее сообщение в третий раз. Джейн (23:15): Наконец-то вырвалась, и мне кажется, что я скоро подам заявление об увольнении. Ты как, выжил после фехтования? Майкл (23:16): Еле. Маэстро Делон назвал мою стойку «позой заснувшего фламинго». Джейн (23:17): Ха! Я бы посмотрела. Майкл (23:18): Ни за что. Это позор нации. Лучше расскажи, как прошли пируэты. Джейн (23:42): Не очень. Очень много раз падала. Один раз упала так, что просто лежала и смотрела в потолок. Думала, что пора менять профессию. Может, пойти в цирк. Или стать дворником. Но эти фантазии мигом развеялись после подзатыльника Макс. Майкл (23:43): Не смей. Цирк и дворники останутся без работы. Он улыбнулся своим же словам. Это было так… легко. Никаких правил. Он писал «смей», а не «смейте». И это было восхитительно. Майкл (23:45): Лежу. Думаю, как бы подвести экономическую теорию под то, что дворник — недооценённая профессия. Джейн (23:46): Скучно. Я лучше расскажу, как Макс сегодня чуть не разнесла зал, пытаясь повторить моё падение из второго акта. Она кричала, что у неё центр тяжести в пятой точке Майкл (23:49): Мои эксперименты с подъёмом на полупальцы заканчивались в пять лет подвыпившими похвалами няни. «Какой грациозный маленький лорд». Джейн (23:50): Лорд? Серьёзно? Майкл (23:51): Шутка. Ну, почти. Не обращай внимания. Продолжай про Макс. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Слишком близко к краю и реальности. Он быстро сменил тему. Джейн (23:52): Ладно, проехали. В общем, она так завелась, что чуть не сломала зеркало. Пришлось её оттаскивать. Мы потом полчаса хохотали как идиотки. А ты смеёшься когда-нибудь вот так? До слёз? До боли в животе? Майкл задумался. Честно? Нет. Последний раз он хохотал, наверное, в детстве. До того, как понял, что смех должен быть уместным, тихим и одобряющим, а не громким. Майкл (23:55): Не припомню. Джейн (23:56): Грустно. Надо это исправить. Майкл (23:57): Предлагаешь сломать мне зеркало? Джейн (23:58): Нет. Я предложу что-нибудь получше. Когда-нибудь. Майкл (23:59): Я жду. Он послал сообщение и замер, боясь, что она больше не ответит. Но через минуту телефон завибрировал. Джейн (00:01): Эй, а ты не спишь? Уже за полночь, наследник. Майкл (00:01): Не могу. Мне интересно, что будет дальше в сериале про твои злоключения. Джейн (00:02): Сегодня финал сезона. Главная героиня засыпает. У неё завтра в семь подъём. Джейн (00:04): И злобный тренер. И три пары пуантов, которые надо «разносить». Это когда мы их и бьём, режем, короче, издиваемся, чтобы они стали мягче. Жестоко, да? Майкл (00:05): Ужасно. Я бы с ними поговорил. Джейн (00:06): Не поможет. Они упрямые. Как я. Майкл (00:07): Тогда спокойной ночи, упрямая. Джейн (00:08): Спокойной ночи, неспящий. Он положил телефон на грудь и смотрел в потолок. В комнате было тихо, только слышалось его дыхание. На губах играла улыбка. Он чувствовал себя… живым. Каждое слово от неё было глотком кислорода. Он закрыл глаза, представляя, как она «разносит» пуанты. Её сосредоточенное лицо и сильные руки. Он перевернулся на бок, прижимая телефон к себе. Через час ему нужно было вставать на китайский. Но сейчас он думал только об одном: как дождаться следующей ночи, чтобы снова услышать этот хриплый смех, даже если только в тексте. Он жертвовал сном, ясностью ума, но взамен получал что-то неизмеримо более ценное — ощущение, что где-то в этом городе он кому-то небезразличен. Просто так. Без титулов. Без условий. Это стоило всех утренних головных болей на свете. Утренний класс был адом, созданным из боли и тумана в голове. Джейн стояла у станка, выполняя плие, и её веки слипались после каждого движения. Каждое приседание давалось с трудом, мышцы горели непривычной, усталостью. Она видела своё отражение в зеркале — бледное, с синевой под глазами. — Хоппер! Ты сегодня изображаешь сонную муху? — крикнул преподаватель, проходя мимо. — Соберись! Стопа выворотно, колено в сторону! Джейн вздрогнула и попыталась выпрямиться, но спина тут же ответила тупой ломотой. Она поймала на себе пристальный взгляд Макс, которая стояла в адажио на соседнем станке с убийственной лёгкостью. Её рыжие брови были подняты в немом вопросе. Как только прозвенел звонок, сигнализирующий об окончании мучений, Макс набросилась на неё, как коршун. — Говори. Что случилось? — она схватила Джейн за локоть и потащила к кулеру с водой. —«Не выспалась», — передразнила её Макс, наливая воду. — Я тебя знаю. Ты можешь не спать сутки и всё равно делать пятерные фуэте. А сегодня ты еле ноги волочила. Это не «не выспалась». Это «вообще не спала». Так? —Немного. Ага. В три ночи я вставала попить, и у тебя под дверью светилось. Ты что, репетировала в уме? —Тогда что? — Макс пристально смотрела на неё, и её глаза сузились. — О, нет. Неужели… Он? Этот твой кудрявый принц? —Мы просто… переписывались. Немного. —«Немного» в три часа ночи? Джейн, да ты с ума сошла! — голос Макс взлетел на октаву. — У тебя же карьера! Ты что, хочешь вылететь из труппы из-за какого-то мажора, которому ночью скучно? — Ему не скучно! — поаысила тон Джейн, ставя стакан с таким звоном, что несколько девушек у двери обернулись. — Ему… с ним легко. Мы просто болтаем. —О, Боже, — Макс провела рукой по лицу. — «Легко». «Болтаем». Ты знаешь, сколько девушек сгорело на такой лёгкой болтовне с такими, как он? Они играют, а мы потом годами зализываем раны и вспоминаем, как было «легко». — Он не играет, — прошептала Джейн, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Усталость делала её уязвимой. —Докажи. Что вы такого обсуждали, что нельзя было перенести на световой день? Балетные тапочки? Курсы евро? — Мы говорили о… о его фехтовании. И о моих пируэтах. О том, как ты чуть не разбила зеркало… — Джейн замолчала, понимая, как это звучит со стороны. Пустяки, детский лепет. —Вау, — с сарказмом протянула Макс. — Настоящая интеллектуальная беседа. Джейн, послушай меня. Ты талантлива. У тебя есть шанс, которого нет у миллионов. Не проспи его, в буквальном смысле, из-за ночных переписок. Он может позволить себе приходить на уроки сонным. Его будущее не рухнет от тройки по... чему он там учится? А твоё — рухнет. Одно неверное движение, одна потеря концентрации — и ты не Клара, а просто одна из тридцати снежинок в кордебалете. Ты этого хочешь? Слова Макс врезались в самое больное. Джейн закрыла глаза. Перед ней встали образы: её натёртые ноги, пуанты, которые надо «разносить», строгое лицо хореографа, ожидающее только повода для замечания. И яркий экран телефона в темноте, и его сообщения, такие простые, такие долгожданные. —Тогда возьми себя в руки. Поставь телефон на беззвучный после десяти. Или, ещё лучше, отдай его мне на ночь. Клянусь, я верну утром. —Не надо, — Джейн покачала головой, но уже без прежнего огня. — Я сама... разберусь. —Смотри, чтобы «разобраться» не превратилось в «разрушить всё», — Макс положила ей руку на плечо, и её голос смягчился. — Я же за тебя переживаю, дурочка. Он тебе не пара. Он из другой оперы. Буквально. —Знаю, — кивнула Джейн, глядя в пол. — Просто… иногда так хочется, чтобы хоть что-то было просто. Без борьбы. —В нашей жизни ничего не бывает просто, — с горькой усмешкой сказала Макс. — Особенно с парнями, у которых есть собственные гербы на носовых платках. Идём, прогуляемся с тобой в кофейню. Джейн позволила подруге подтолкнуть себя к раздевалке. Слова Макс звенели в ушах, холодные и неоспоримые. Но в кармане её тренировочных штанов беззвучно лежал телефон. И она знала, что, несмотря на все доводы, вечером снова проверит его. Втайне надеясь увидеть одно-единственное имя. И это осознание было одновременно сладким и горьким.