Точка отсчёта

Служебный выход Парижской Оперы пахнет мокрым асфальтом, дымом сигарет охраны и усталостью. Джейн вытряхнулась на улицу, морщась от резкого ветра. Вокруг уже лежали серые клочья подтаявшего снега. Она сунула руки в карманы джинсов. Розовый вязаный свитер, сползший с одного плеча, не спасал от пронизывающей сырости. Передние пряди, выбившиеся из-под пучка били по щекам. Плевать, что ноги после двух с половиной часов на сцене кричали о пощаде, а спина будто "перебили молотком". До метро пятнадцать минут, а потом ещё пересадка. Джейн закусила губу и зашагала, заставляя мышцы работать через боль. — Мадемуазель Хоппер? Она вздрогнула, чуть не поскользнувшись. Рядом с чёрным автомобилем, чьё лёгкое шипение нарушало тишину переулка, стоял Он, парень из ложи. В идеальном тёмном пальто, без шарфа, без шапки. — Вы? — её голос хрипло сорвался. Инстинктивно она дернула сползший рукав свитера, пытаясь прикрыть оголённое, плечо. Холод тут же впился в кожу. Он сделал неловкий шаг вперёд, зажав что-то в длинных, бледных пальцах. Голубая шёлковая лента. — Я хотел вернуть. Вы обронили тогда, в коридоре. Джейн медленно протянула руку. Пальцы закоченели на ветру. Она взяла ленту. Шёлк был холодным — Спасибо, — пробормотала она, сунув ленту в карман джинсов, где она мгновенно смялась. — Вы… специально ждали? Здесь? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Он отвел взгляд, потом снова посмотрел на неё. Его лицо при свете тусклого фонаря казалось очень молодым и каким-то… разбитым. Не так, как её физически, иначе. Она кивнула, не зная, что сказать, и развернулась к выходу на большую улицу, к огням автобусной остановки. Её шаги были короткими, и быстрыми, ступни отказывались слушаться. — Мне в ту сторону, — его голос догнал её, слишком громкий в тишине переулка. Он поспешил вперёд, заслонив собой прямой путь к остановке. — Если вы идёте пешком, можно мне… просто составить компанию? Мне нужно проветрить голову. После вечера… с семьёй. Джейн остановилась. Взглянула на его лицо, пытаясь найти фальшь, насмешку. Видела только странную, неловкую искренность. И усталость, которая была ей знакома, но другой породы. — У вас ноги не отвалятся? — спросила она резко, почти вызывающе. — После двухчасового стояния в позолоченной коробке? Я иду быстро. И далеко. Уголки его губ дрогнули. Слабый, неуверенный, но настоящий признак улыбки. —Когда не думаешь о том, что завтра надо вставать в шесть, а ноги горят, как в аду. А так… нравится. Он кивнул, как будто понял. Она споткнулась о неровную плитку, и он инстинктивно схватил её за локоть. Рука в перчатке была твёрдой и уверенной. Она отшатнулась. — А… а как это вообще — прыгать так, как ты прыгала в третьем акте? — спросил он, и в его голосе было не праздное любопытство, а что-то вроде профессионального интереса. — Тот момент, когда ты будто зависла в воздухе… Джейн посмотрела на него сбоку, удивлённая. —Ты заметил именно его? —Он был… не такой, как другие. —Потому что я его битый месяц отрабатывала, — вырвалось у неё с горьковатой гордостью. — Каждый вечер. Пока не начала получаться. —Оно того стоило, — тихо сказал он. — Это было похоже на полёт. Она снова почувствовала лёгкое удивление. Никаких «вы были божественны». Конкретика. Ей это нравилось — Тебе не холодно? — спросил он, заметив, как она вздрогнула —очень, — честно призналась Джейн, потирая руки. — Но это лучше, чем толкаться в душной маршрутке. — Спасибо, — сказала она уже мягче. — Выручил. Они дошли до моста и остановились, глядя на тёмную воду. Где-то вдалеке кто-то играл на гитаре. Майкл стоял, засунув руки в карманы, его профиль был резким на фоне ночного неба. — Я сегодня впервые за… не знаю, за сколько, просто иду, — сказал он вдруг, не глядя на неё. — Без мыслей о том, что через десять минут у меня встреча, а через час — обязательный ужин. Без необходимости говорить правильные вещи. —Повезло тебе, — хмыкнула Джейн, упираясь спиной в холодный парапет. — У меня завтра в семь утра растяжка, а в восемь класс у станка. Никаких поблажек. Джейн фыркнула,и из её горла вырвался хриплый, усталый смешок. —Что, серьёзно? Уроки китайского в восемь утра? —И испанского в два, и фехтования в четыре, — он перечислил это с такой плоской интонацией, что стало не смешно. Они снова пошли, но теперь уже не молча. Она рассказывала про смешного преподавателя, который постоянно кричит. Он делился абсурдным случаем на фехтовании. Они смеялись. Смеялся и он, тихо, сдержанно, но настоящим, лёгким смехом. И она заметила, как это меняет его лицо. Стирает с него того наследника, и оставляет просто молодого парня. — Вот мой дворец, — она указала на унылое серое здание общежития с облупленной штукатуркой. Остановилась, сняла перчатки. Возвращала их, и их пальцы ненадолго встретились. Его тёплые, и её - уже не такие ледяные. —Удачи с китайским. И… спасибо за прогулку. Было… классно. Она развернулась и, не оглядываясь, скрылась в подъезде. Майкл стоял на тротуаре, пока за ней не захлопнулась тяжёлая дверь. Потом медленно надел перчатки. Он задрал голову, вдохнул полной грудью колкий зимний воздух. Он шёл обратно, и каждый шаг отдавался в нём лёгким эхом свободы. Он был никем. Просто парнем, который провожал девушку. И это было самым лучшим ощущением в его жизни. Джейн, поднимаясь по скрипучей лестнице на третий этаж, думала о его смехе. О том, как он снял перчатки. О том, что он назвал её адски красивой. В её крошечной комнате было холодно, но она не спешила включать обогреватель. Стояла у окна, глядя в тёмную улицу, и не могла стереть с лица лёгкую, неуместную улыбку. Потом вздохнула, пнула валявшиеся на полу пуанты и поплелась греть чайник. Ноги горели, спина ныла, но внутри было непривычно… светло. Эйфория?