Тарнкаппе

      Он заезжает в Шеридан, недалеко от центра Денвера. Приобрести незарегистрированный кольт в этом районе не вызывает затруднений. Стоя на захламленной кухне с виду обыкновенного одноэтажного дома, Апшер прячет дополнительную обойму в карман вареных джинс и перезаряжает пистолет.       Черный парень по имени Исаак — отцу Мартину бы понравилось — делает ему скидку на патроны, задорно подмигивая и шепелявя:       — Смотри, не перепутай с микрофоном. Рэп‑баттл не сегодня, чувааак, — шутка кажется продавцу уморительной: если ты белый в черном районе, то старина Эм, не иначе. Дилер ржет куда-то в тыльную сторону ладони, а Апшер коротко окидывает визави из-под козырька бейсболки, смотрит на его трясущиеся дреды с каким-то ненормальным спокойствием. Когда Исаак выдыхает последние смешки, выживший снимает предохранитель, принимает стойку Вивера, направляет дуло в изуродованную, изорванную мишень и нажимает на курок. Отец учил его стрелять еще в детстве, а в ти́ре Майлз был последний раз в старшей школе, потому он не особо расстраивается, когда попадает в семерку, затем — в восьмерку. Давно не тренировался.       Грохот от выстрела, дернувшееся плечо и шипение пороха в носу внушают некоторую уверенность в завтрашнем дне.       — Разве это не оживленный район? Никто не реагирует на выстрелы? — спрашивает Майлз как бы между прочим, возвращая предохранитель в изначальное положение и убирая пистолет за пояс.       Черный парниша берет со стола леденец в виде маленькой золотистой лягушки и сует его в рот, раскусывая.       — Всем плевать, Купер, — он проходит к окну и достает из ящика чупа-чупс, — Это Шеридан. Копы здесь не ошиваются. Бушь?       Исаак протягивает ему конфету на палочке, и Майлз неуверенно берет ее, вместе с тем размышляя, что уж Купером его еще не называли — в нем нет и капли лоска этого персонажа. Хотя некоторой эксцентричности у него не отнять, хотелось в это верить.       Интерпретировав замешательство репортера на свой лад, дилер поясняет:       — Курить бросаю. Сладкое помогает. Пушки — это детский сад. Рак — вот что убивает на самом деле, чувак.       Репортер расплачивается оставшейся наличкой, спрашивает, где можно продать угнанный пикап или обменять его на что-то другое на колесах, и, получив адрес, покидает славный пригородный притон. Вальридер, подозрительно тихий ещё с мотеля, сидит внутри, в мясном мешке, не показываясь на свет — будто обиделся — только возится где-то в легких, отчего время от времени у репортера сводит до рези нервы между ребрами, да сбивается дыхание.       Это было терпимо.       Майлз старается не задумываться о том, что испытывает по этому поводу. Его устраивает эта тихая игра в сравнительную нормальность.       Без малого через час он меняет пикап на старенький серебристый седан у дружка Исаака, получает в довесок одну крутку травы (отказываться журналист посчитал невежливым), закупает обеды быстрого приготовления на одной из множества заправок Денвера, там же приобретает схематичную карту, решив отказаться от gps из-за громкой паранойи. На бумажной туристической схеме крупно отмечены столицы штатов да популярные и культурные точки отдыха, и Майлз мысленно отмечает, что не может решить — безопаснее будет затеряться в толпе среди сотен тысяч туристов, или же ему следует избегать скоплений людей и сборищ камер слежения, что узлами завязаны в крупных городах.       По итогу всех злоключений последних дней, сидя на переднем сиденье переработанного преступным миром Колорадо Opel Astra 2001 года выпуска с треснувшим лобовым стеклом, он пьет черный дешевый до кислоты кофе из хлипкого картонного стаканчика и пересчитывает остатки налички. За несколько дней вне дома он потратил куда больше, чем планировал, и скоро перед ним неизбежно встанет вопрос с поиском способа пропитания, и что серьезнее — безопасной крыши над головой.       До наступления зимы, так и быть, он мог кантоваться в машине на парковках, но что дальше?       Как и решил ранее, он не станет писать старым знакомым. Если до вчерашнего дня его еще мучили идеи обратиться к кому-то отдаленно знакомому, пусть и с большим сомнением, то теперь, когда журналист точно знал (не без помощи маленьких друзей-перепончатокрылых), что его ищут, что его не вырезали из истории, составив некролог, теперь любой контакт с прошлым, оставленным за спиной, может стать его приговором. Точкой невозврата. Последней станцией.       Куда ехать? Неужели, действительно, податься в Канаду? Но для этого ему бы раздобыть фальшивые документы да денег побольше. Проще было осесть где-то в Штатах, в небольшом и всеми забытом городке.       Проще, но не безопаснее. Обилие прочитанных и просмотренных детективных и криминальных историй, а также разумная жилка насмотренного журналиста кричала, что если у него нет вариантов надежного укрытия, нет прикрытия, то нельзя останавливаться — движение может спасти его шкуру.       Честно сказать, Апшер и раньше воображал, что его печальная жизненная история так и закончится — стиль работы предполагал, что рано или поздно придется податься в бега. Миграция в поисках политического убежища — вот его неизбежность. Это был лишь вопрос времени. Но даже если репортер однажды был готов сбежать, эта очевидная концовка ему не нравилась. Он не жаждал стать вторым Саймоном Пикоком — борцом за справедливость, который был вынужден бросить всех родных и собственную землю ради выживания.       Журналист не любил размышлять о будущем и в лучшие дни. Теперь же каждая фраза, оседающая острыми шипами в его разуме, вызывала раздражение.       Майлз потянулся к заднему сидению, отставляя наполовину выпитый картонный стаканчик с двойным эспрессо на переднюю панель и достал из сумки почти полностью опустевшую пачку сигарет. Косячок внутри лежал ровнехонько, маня, но журналист достал ставшую привычной трубочку Marlboro. На мгновение он замер, вспоминая о лежащем в кармане куртки чупа-чупсе.       Впрочем, уж что-что, а рак Апшеру не светил.       Закуривая и морщась от обжигающего нёбо горьковатого жара, он открыл купленную карту и достал любимую синюю шариковую ручку — она преодолела с ним огонь, воду, медные трубы и психушку, заполненную трупами. Ее прозрачный пластик был вымазан в чем-то темным, въевшимся в поры. Репортер не хотел идентифицировать эту грязь, но вариативность была не самой обширной.       Несколько секунд Апшер тупо смотрел на карту.       Ситуация была скверной.       Повторение — мать учения и утешенье дураков, сказал некогда Овидий, но Майлз все же с усилием и упрямством подводил итог, прокручивая мысленно свое положение заевшей пластинкой: деньги кончались, приближались холода, его искала корпорация зла, в черепе сидел какой-то безумный эксперимент-маньяк-дух, не было ни безопасного укрытия, ни друзей — даже Билли, пусть и едва тянул на надежный тыл, и тот откинулся. Похвастаться фальшивыми документами он тоже не мог. Осесть где-то дольше чем на неделю — самоубийство.       Попытаться все же связаться с Вейлоном Парком? С Саймоном Пикоком из VL? Слишком высок риск попасться в капкан Меркофф. Да и не горел журналист желанием испытывать их заочную дружбу, проводить проверки на доверие.       Как ни крути, Майлз не был гением, не был и чемпионом в сокрытии физических и виртуальных следов. Кое-что он понимал и умел, но все ограничивалось поверхностными знаниями: как уничтожить информацию на диске без возможности восстановления, как стирать отпечатки пальцев, как пользоваться VPN и где достать нужную информацию — адреса, бухгалтерские и личные данные людей и компаний… Рабочие навыки.       В остальном он был весьма и банально посредственным членом общества. Спортивным его не назвать — он только бегать и умел, в том числе и от ответственности: не зря взял в привычку ежедневные пробежки. Хакером его не назвал бы даже полный нуб, он едва ли тянул на нёрда — оттуда разве что застаревшая и запыленная любовь к Звездному Пути. Он и в математике силен не был — в универе завалил экзамен дважды.       Что там он всегда умел?       Точно, балаболить. Вот уж в чем преуспел — так брехать, забалтывать, морочить, сыпать абстракционизмами и хитровыебнутыми заумными фразами, пустозвонить, переливать из пустого в порожнее и заниматься иными видами социального вербального насилия. В том числе в письменном виде.       Лучших навыков ему не перепало.       Социоблядь, вот он кто.       Вероятно, не без собственных заслуг на фронте беспорядочных связей, к этому дню его исчезновение не осталось незамеченным. Это также был красный флаг в его ситуации, и гибкие навыки «давать по съебам» в критичных ситуациях едва ли могли помочь.       Апшер был практически уверен, что его разыскивали некоторые из его постоянных осведомителей, с которым он общался достаточно близко. На их беду, самая поверхностная дружба с репортером выйдет им боком. Именно этих любимчиков фортуны будут опрашивать в первую очередь, сразу после Питера.       И тогда, когда из его окружения вытрясут все подробности, привычные трюки Майлза выплывут для Меркофф на поверхность, он станет более предсказуемым. Поднимутся его старые контакты, сайты с базами данных, которые он проплачивал, его телефонный справочник с историями вызовов, номера девушек, которых он трахал, адреса их отцов, братьев, дядюшек, которых он потом разносил в пух и прах в своих статьях. Они поймут его привычки, узнают как он мог бы прятаться и передвигаться.       — Ебучий пиздец, — Апшер тупо уставился в карту, затягиваясь и сбивая пепел в бумажный пакет, оборудованный под временное мусорное ведро на соседнем кресле.       Дороги звездами расходились в разные стороны из Денвера. Майлза тянуло на север, ближе к Канаде, но это было желание на уровне интуиции, в котором репортер уверен не был — совсем.       По-хорошему, ему бы переломить ситуацию и вывернуть ее в свою пользу, а не бежать прочь как бешеная ободранная лиса из лесу. Как именно это сделать — журналист никакого представления не имел.       — Ладно, давай решать. Отсюда — в Вайоминг…       Он проводит линию по Панамериканскому шоссе к Шайенн, оттуда наобум ведет западнее — на Хорс-Крик-Роуд, но останавливается на полпути, понимая, что путь ведет практически через горы.       Никаких гор.       Возвращает кончик пера к Шайенн и на этот раз движется на северо-восток — по шоссе Канам. По пути на север его ждут несколько небольших поселений — было бы неплохо отыскать там работу — что-то быстрое… Чернорабочий, грузчик, на край официант или уборщик — максимально безликое и однодневное.       А что дальше? Может, вместо построения бессмысленных планов, было бы лучше вернуться к точке отсчета, сюда, в Денвер? Проследить за агентами Меркофф? Выяснить их план?       Рано или поздно их найдут — в этом у Майлза не было сомнений. Это займет время — в хорошем случае недели, месяцы или годы, но в один момент Апшер будет стоять под дулами винтовок снова. Вряд ли Вальридер так легко дастся, а значит все закончится кровавым месивом с летальным исходом или новым бегством. Если только ему чудом не удастся покинуть страну и пересечь океан в поисках лучшей и спокойной жизни.       Бывшие Советы наверняка дадут ему укрытие как беженцу, если он расскажет все как есть… Или продадут его за хорошую сумму сучьей фашистской компании. Стоило ли выбрать Францию с их теплыми пляжами? А может Норвегию с вездесущими лесами? Была еще Дания. Он совсем недавно читал о Фарерских островах… Рыбный промысел, острые скалы, уходящие в холодное море, мрачный завораживающий пейзаж бессолнечных полей, мертвые дельфины в красной воде и блуждающие по крышам овцы…       Несмотря на китобойный кошмар, рассмотреть вариант стоило.       Апшер застонал и опустил лоб на обтянутую резиной баранку руля. Мозг кипел. Кепка задралась вместе с тонкими нитями волос и чуть сползла к затылку.       У него не было плана. Он не был уверен ни в одном из своих будущих шагов. Вчерашняя злость и принятое на ее хребте решение послать захваченных нанороем муравьев в Вашингтон улеглась и утихла, оставляя лишь подсыхающую корку сомнений.       В конце концов он просто проворачивает ключ в зажигании.              ***       Полдень стелется тяжелым полотном. Где-то на противоположном углу дороги возится бездомный в фиолетовой толстовке — у его тележки, угнанной из супермаркета, заело колесо. Пол наблюдает за его возней с ленивым безразличием некоторое время, пока размышления не прерывает извечная подруга дней суровых.       — Вейлон не парился об исчезновении, — Глик стоит на пепелище, сунув руки в карманы. Печальная картина и запах не менее печальный. Полин ненавидела пожарища, Марион тоже не сиял восторгом, — Мы просеем пепел, но шансы найти здесь улики ничтожны.       — Да…       Пол бредет по черным хлипким углям, ломающимся под его подошвами с хрустом. Он отходит куда-то поодаль от черноты бывшего дома, мимо едва сохранившихся перекрытий и несущей стены к блеску, на секунду мелькнувшему на сетчатке. Настигнув цель, агент склоняется и поднимает почти нетронутую огнем раму с фотографией.       На ней — семья. Плотная, но не толстая женщина с темными кудрями. Рядом с ней — два мальчика, может близнеца или просто так сильно похожи друг на друга, им едва ли можно дать 10. Они такие же темненькие как мать, только волосы прямые. С краю, чуть впереди — напряженный мужчина, блондин, чуть смазанный от резкого движения во время съемки, смотрит куда-то в сторону и вниз. Случайное фото на Великом Каньоне, сделанное друзьями. Отпуск был отличным или скучным?       — Что там у тебя? — женщина подходит и заглядывает из-за плеча, ее острый взгляд мог бы испепелить это фото наравне со всем домом.       — Его семейное фото, — говорит Марион очевидное, удобнее разворачивая фото и показывая его во всей красе напарнице, — Два мальчика. Я ненавижу каждого, у кого нормальная семья.       Глик издает фыркающий звук сдерживаемого смеха:       — Оно сделано до того, как Меркофф пообщались с его женой и детьми?       Ей весело, а вот Пол поворачивается на нее с глубокой усталостью во взгляде, его брови сведены, обрюзглое лицо морщится в осуждении. Было в этом что-то мерзкое — в этих шутках на грани черной смерти, и даже хуже — боли. Обычно он более терпим, но, вероятно, его эмпатия еще не окончательно окочурилась под давлением цинизма. Речь все же шла о детях.       Полин теряет былой задор, угадывая настроение Мариона и бросает:       — Прости, неудачная шутка.       Мужчина выдыхает через нос, морщится, открывает рамку и достает фотографию, складывая ее вдвое и пряча в карман пиджака. Глик, аккуратно выбирая куда ставить каблуки, уходит к минивэну, на котором их с парой лабораторных крыс подвезли сюда.       Она раздает указания подчиненным, а Марион, дожидаясь ее, чтобы начать опрос соседей, присаживается на карачки, осматривая пепел. Где-то на фоне его сознания, пропитанного жженным пластиком, все еще бурчит бездомный, пытаясь протолкнуть свою тележку по асфальту.              ***       Повезло ли мне, что шавки Меркофф остановились в Денвере, и решили выспаться перед продолжением кордебалета? Я договорился с собой, с муравьями, хаха, что если они уедут, то искать я их не стану. А по итогу «ночевал» в машине, караулил Бибопа и Рокстеди, по утру осторожно двинулся за ними. Следил. Сделал фото.       Главная у них женщина: антилопа на каблуках, буквально — фигура в формате .txt — ни грамма лишнего. За ней как привязанный таскается низкий мужик средних лет, бульдог в пиджаке, человек, внезапно осознавший, что превратился в собственный желудок. Она — скелет с чувством стиля. Он — жирный хрюкающий от отдышки пес. Золотой стандарт корпорации зла. Убийцы Билли Хоупа, мать их. Даже смешно.       Они вроде как собирались ехать к дому Вейлона Парка, но прибыли в Лонгмонт на пепелище. Похоже, это всё, что осталось от жилища Счастливчика — белая до слепоты ванная да черная пыль. Хотелось бы думать, что это Парк сам суеты навел — не хуже русских перед сдачей Москвы французам.       Я держался поодаль от всего этого концерта с печальным перекладыванием обгоревших вещей с одного края пожарища на другой. Ничего дельного не заметил.       А потом двусторонняя монета Меркофф собрала вещички и свалила в закат — в Вашингтон, вестимо. Домой я за ними уже не поплыву, конечно. Там их будут ждать мои новые маленькие друзья.       Можно ли считать меня спятившим, если муравьи мне кажутся куда более приятными собеседниками, чем Билли Хоуп?       Жаль, что идея сжечь дом не пришла и мне в голову. Вот была бы умора — они туда, а там тоже огонь сожрал всё.       На месте пепелища осталось 3 человека — просеивать остатки дома, искать доказательства или что им там надо.       Хочется верить…              Апшер поспешно выводил строку за строкой, время от времени почесывая голый локоть, пострадавший от укуса какого-то насекомого. Вальридер даже не пытался избавить свой Тарнкаппе от столь незначительного дискомфорта. Говоря начистоту, рой вообще не вылезал из Майлза, не надоедал ему очередными поучениями и безумными идеями, и, судя по всему, делал вид, что его совершенно не волнуют действия журналиста.       То, что дух брешет, было очевидно — репортер чувствовал, как наниты беспокойно роятся и трутся друг о друга внутри, обжигая органы и имитируя нервную систему там, где ее быть не должно.       Кондиционер в машине работал едва ли на последнем издыхании, а потому Майлз сидел сейчас в широкой темной футболке, привычно натянув на брови кепку. Темные очки валялись на приборной панели, куртка с сумкой — сзади.       Он не дописал предложение.       В стекло со стороны водительского сидения постучались, и Апшер вздрогнул, напрягшись всем телом и облизывая сухие губы. Он молниеносно захлопнул блокнот, прежде чем поднять глаза.       Легкая паника, взметнувшаяся в воздух вместе с черными частицами роя, улеглась, стоило Майлзу разглядеть человека за стеклом.       По ту сторону стоял какой-то бездомный, замотанный в несколько слоев одежды, с темным капюшоном на голове и платком, прикрывающим лицо. На улице, конечно, не август, но несчастный явно одет был не по погоде. Типичная история бомжей — для экономии места и избегая краж, они натягивают на себя как можно больше ветоши даже в жару, что также позволяет не замерзнуть ночью на улице.       Позади бездомного, как подтверждение выводов журналиста, стояла металлическая тележка из супермаркета — в ней, накрытый брезентом, красноречиво и гордо покоился личный хлам.       Самые опасные подозрения Апшера быстро сошли на нет, когда он проанализировал всю картину.       Он достаточно далеко отъехал от бывшего адреса программиста, чтобы быть уверенным, что его не могли заподозрить агенты Меркофф в слежке. Это был тупичок между двумя пятиэтажками, недалеко от мусорных контейнеров.       Значит, гость вряд ли был агентом Меркофф.       Вероятнее всего, к нему просто решил привязаться попрошайка. Стоит открыть окно, так сразу начнет канючить о том, что на выпивку или наркоту не хватает мелочи.       В худшем случае, он решит напасть на Майлза и ограбить его, в лучшем — идея в укутанной голове далека и от денег, и от всякого негатива вовсе.       Бездомный снова постучался — негромко, но приводя задумавшегося репортера в себя. Руки бомжа были скрыты за перчатками, а потому стекло не дребезжало так сильно, как могло под голыми костяшками пальцев.       Он размышлял еще секунду — но не нашел ничего зазорного в том, чтобы узнать причину обращения гражданина без места жительства.       Апшер поднял ладонь вверх, жестом прося мужчину обождать. Он отложил блокнот на тоннель, и на всякий случай, скрываясь за этим движением, потянулся к поясу, доставая новенький кольт. Уложив его тут же рядом с бедром, закрутил ручку и спустил окно на несколько дюймов.       В салон тут же проник слабый, но тошнотный запах, который Апшер узнал бы из тысячи — запах мертвечины.       Широко раскрыв глаза, юноша инстинктивно отшатнулся от окна, сердце бешено забарабанило в груди, шрамы заныли, а в голове вновь возник электрический треск и шум сдыхающего генератора.       — У вас все в порядке? — бездомный, похоже, молниеносно уловил накатившую на Апшера панику, голос его был тихим, слишком уверенным и даже приятным. Чуть дребезжащим и слишком молодым, не прокуренным, как обычно бывало у бомжей.       Майлз, лишь на мгновение потерявший контроль от ворвавшихся с запахом в салон автомобиля воспоминаний, заткнул рот и нос ладонью, позабыв о пистолете. Его тело окружило облако нанитов, трепещущих и тревожных — Вальридер приготовился давать отпор неизвестному, реагируя на страх журналиста.       Взбесившиеся черные призрачные точки не должны были быть замечены незнакомцем. Они невидимы для него — напоминает себе Апшер. Хотя также смертельны.       Репортер прикрывает глаза на секунду, старается успокоить дыхание, поднимает взор на бездомного, не отстраняя руку от лица.       — Что вам нужно? — собственный голос звучит глухо, проникая через ладонь, с ноткой отвращения и вежливой терпимости.       От него несет смертью.       Апшер игнорирует вставленный комментарий от призрака. Чёрные точки, как пепел, выходят из рукавов рубашки. Вальридер не любил, когда Майлз нервничал.       Незнакомец же внаглую просовывает руку в перчатке в щель между стеклом и рамой, приближается ближе, чуть наклоняя голову. Его фиолетовая толстовка мелькает перед глазами между плавающими изображениями Роршаха:       — Кажется, вы злитесь. Вам стоит успокоиться, мистер Апшер, не следует поднимать шум, когда агенты всего в паре кварталов отсюда.       Репортер инстинктивно хватается за ствол у бедра и направляет дуло в сторону «бездомного». Пистолет и грудь «бомжа» разделяет лишь тонкое оконное стекло. Но тот и глазом не ведет — пусть Майлз их в синюшной тени капюшона и не наблюдает. Запах тухлого мяса впивается ему в ноздри вязкой жижей, рука мелко дрожит.       Выстрелить хотелось даже не из страха — скорее, чтобы оборвать гул крови в висках. Но окно разделяло их, и Майлз прекрасно понимал: звук, вспышка, — и через две минуты сюда будут бежать, в лучшем случае, случайный местный бэтмен, в худшем — те самые агенты.       Блядство, и что делать? Тихо разорвать уродца? Использовать ручного призрака?       Только попроси, Майлз, я помогу тебе.       Майлз облизывает губы, ощущая привкус крови на них, солоноватый, с гнильцой, а в памяти возникают разорванные Вальридером тела. Тошнит уже уловимо, паника охватывает сильнее. Нанорой вытекает из тела и начинает стремиться к окну, медленно, словно готовясь к прыжку, как дикая пантера.       — Я не угрожаю вам или вашему спутнику, мистер Апшер, — спокойно произносит мужчина по ту сторону стекла, и острые, яркие всплески бликов мелькают в тени капюшона, тон становится чуть смеющимся, — Но если пара дыр во мне вас успокоят — я не стану мешать. Только не переусердствуйте.       Он говорит обо мне. Он знает о нас. Ты чувствуешь, Майлз? Убей, пока не поздно.       — Заткнись, — резко выдыхает репортер в пространство, игнорируя рвущееся наружу сердце, моргает быстро, словно опасаясь упустить человека из зоны видимости. Собеседник и правда послушно замолкает, но руку из щели не убирает, только чуть отстраняется лицо от стекла.       — Ты кто, блять, такой? — рвано, чуть сбивчиво вопрошает журналист, хмурясь от шума в голове, от запаха, проникающего куда-то к среднему уху, — Откуда ты, сука, знаешь меня?       Потому что он один из них.       — Не думаю, что это удачное место для…       — Отвечай, — перебил мужчина. Майлз и сам не узнал собственный голос: лед в нем и хрипотца смешались в убийственную угрозу.       И она не была голословной. Снаружи запах озона стал ощутимее: Вальридер вышел из тела, переплёлся над капотом тяжелым облаком.       Он опасен. Отдай его мне. Быстро. Я убью.       — Уверяю, это излишне… — вновь начал юлить собеседник, и Майлз не выдержал — открыл дверь автомобиля одним резким движением, отталкивая незнакомца жестким ударом. Тот, то ли от неожиданности, то ли от боли, но отступает от седана, давая Апшеру возможность выйти и вдохнуть отрезвляющий свежий поток воздуха.       Бездомный даже не успел отпрянуть, когда его схватили за грудки.       Позволь, Майлз. Будет быстро.       Юноша говорил низко, тихо, чуть шипя змеей, когда пояснял:       — Если ты сейчас, кусок дерьма, не ответишь, ты пожалеешь, что мать тебя обратно не засунула, пока была возможность.       — Мистер Апшер…       — Не называй меня так, — перебил Майлз, сузив глаза, — Ты кто вообще? Шпион Меркофф, шут местного цирка?       Ты зря тратишь время. Его надо убить.       Он насмешливо дёрнул губой, в уголке дрогнула жестокая улыбка.       — Хочешь, я угадаю? Ты один из новых религиозных фанатиков? Или местный мясник, которого прислали проверить — насколько жив…       Вальридер густел вокруг них плотной дымкой, опоясывая.       Майлз, я убью его. Разорву. Это легко.       — Послушайте…       Ты не хочешь убивать, но он опасен. Мы успеем уйти до того как его обнаружат.       Вальридер потянулся к шее незнакомца, и Апшер, до того успешно игнорирующий нанорой, не выдержал:       — Закройся нахуй! Убери свои вездесущие тентакли от него!       Я защищаю тебя.       — Я разговариваю! Ты можешь заткнуться на ебаную минуту?!       Его голос, чуть более громкий, чем должен был быть на немноголюдной улице, дрогнул на последнем выражении, когда Апшер взметнул дуло в сторону едва ли оформившегося духа. Взгляд журналиста пересекся с черными дырами на полупрозрачном лице нанороя, повисла тягучая тишина.       Наконец, Вальридер послушно отпрянул, но озоновое недовольство прошлось по нервным окончаниям человека, заставив его поежиться. Репортер скованно подметил, что еще пожалеет об этом выбросе.       Но пока дух молчал.       Апшер вернулся к расспросам, утыкая кольт обратно в грудь тошнотворного нового знакомого. Он вновь повернулся к нему лицом. Тот, замерший, смотрел, не мигая, глаза расширены, остолбенел или просто удивился, непонятно.       Должно быть, выпад репортера для его собеседника выглядел не очень здраво. Журналист выругался, выдыхая раздраженно в пустоту:       — Блядский боже.       Замерший бездомный выдержал небольшую паузу, прежде чем вопросить недоверчиво:       — Вы можете договариваться с Вальридером? — заметив, как плечи журналиста напряглись, а воздух вдруг стал наполняться электричеством, бомж поспешно добавил, — Послушайте, я правда не несу никакой угрозы для вас и…       — Так блять, — Апшер сильнее схватил мужчину за толстовку и встряхнул, усиливая нажим на курок, — Не начинай. Ты называешь моё имя, знаешь, кто сидит у меня в голове, и при этом хочешь, чтобы я поверил, будто ты пришёл с миром? Гениально. Ты хоть бумажку нарисуй, что ты не агент Меркофф под прикрытием.       Сарказм в словах репортера можно было резать ножом, адреналин сочился из пор кожи как масло.       Вальридер вспыхнул, как рентген где-то на периферийном зрении, касаясь обнаженной шеи у ворота футболки: короткая вспышка кондиционирования отразилась в голове, вынуждая сжать челюсти и встряхнуть головой.       Зачем говорить с ним? Просто убьем его.       Майлз продолжил, ощущая давление на кору собственного мозга, медленно, развернуто, отвращение от привкуса иллюзорной крови на языке щекотало:       — Я могу продырявить тебя здесь, бросить прямо на асфальте, а потом позволить ему добить всё, что останется. Он это любит. Особенно когда можно поберечь мозг, чтобы тот ещё пару секунд понимал, что происходит.       У него странная кровь.       — У вас богатое воображение, — тихо сказал незнакомец.       — И чёртово оружие в руке. Не перепутай одно с другим.       Они стояли друг против друга — воздух вибрировал от напряжения. Незнакомец медленно стянул платок с лица, и Майлз чуть отшатнулся. Лицо было сухим, стянутым, как у мумии и местами черным, исчерченным мелкими белесыми рубцами, сочившимися чем-то влажным. Глаза же, от обратного - живые, холодные и внимательные.       — Меня зовут Саймон Пикок.       О. Он врет. Люди с такой кровью не живут.       — Ага. Конечно. - юноша усмехнулся, хотя сердце пошло вразнос, - А я Санта‑Клаус. Поздравляю, ты опоздал на Рождество лет на шесть. Мой олень-демон не даст соврать.       Апшер ткнул дулом куда-то в сторону вихря Вальридера, замершего по левую руку.       — Ты не можешь быть здесь. Ты скрываешься в Европе и ни за что не рискнул бы вернуться в Штаты. Так что не неси чушь и попробуй ещё раз, может, в этот раз получится правдоподобнее.       — Я слышал, вы скептик, - сухо ответил Пикок, - и рад, что это правда. Скептики живут дольше.       — А трупы пахнут лучше, - вырвалось у Майлза, - Твоя версия не совпадает с фактами, дружище.       Он из тех, кто идёт за нами. Или он мертв.       Он шагнул вправо, утаскивая бездомного за собой за ворот, после чего придавил мужчину плечом к двери машины. Рой лениво тянулся за ним, как шлейф дыма.       — Итак, «Саймон», у нас есть два варианта. Первый - ты сейчас объясняешь, как оказался здесь и почему от тебя разит, как от склада биоматериала. Второй - я позволю моему другу рассмотреть тебя изнутри. Поверь, он найдёт ответы чуть быстрее, но уже без твоего участия.       Хорошая идея. Я сделаю это осторожно.       —  Да заткнись уже,  —  отчаянно выдохнул Майлз вслух.       Пикок чуть дёрнул плечом.       Пауза затянулась. Дух шевелился за спиной Майлза, тихо, как сквозняк.       Когда он заговорил, у Пикока в голосе не звучало отчаяния - только лёгкая, язвительная усталость:       — Вы можете попробовать, мистер Апшер. Но если дадите ему хоть секунду - ему понравится. А вот вам - вряд ли. Не он один у вас в голове. Есть ещё и вы. И того, что осталось от человека, пока хватает, чтобы мы поговорили.       На какую-то долю секунды журналист почувствовал, что рой внутри него дернулся, словно потягивая за ниточки наружу, как от запаха знакомой жертвы. А Майлз… Ох, от вложенного в слова смысла у него заскребло под ложечкой, защекотало.       Он отпрянул, прицельно удерживая незнакомца в зоне огня, но не стреляя.       — Если ты и вправду Пикок, - процедил он, - докажи.       Вальридер завибрировал громче, будто соглашаясь. На мгновение Майлз выглядел настоящим хищником - вечно настороженный, озлобленный, готовый сорваться.       Он едва ли узнавал себя в человеке, держащим кольт.       А Пикок, будто нарочно испытывая его, только усмехнулся:       — И как же? Сыграем в шарады?       Журналист поджал губы в недовольстве. Вариантов, кроме как пародировать «Игры разума на миллион долларов», не было. Он порылся в своей голове, пытаясь вспомнить все, что он знал о самом известно-скандальном журналисте двадцать первого века.       Познаний было не густо. Большая часть информации — поверхностная, ее тогда трубили по всем новостным каналам, печатали в газетах. Он, конечно, изучал некоторые вопросы отдельно, но это было 6 лет назад.       — Какого числа и в каком году вы устроили ваш первый слив? Кто был жертвой?       — Мистер Апшер, это банально, — как-то по-отечески покровительственно смотрит на Майлза Саймон.       Журналист закатывает глаза и встряхивает кольтом:       — Ой иди нахуй. И отвечай давай, раз для тебя это так просто.       — 6 июня 2007 года. Я слил информацию о Меркофф, и их незаконных вливаниях средств в ряд сомнительных медицинских экспериментов на дальнем востоке, в том числе в Японии. В тот же день самолет, на котором я покинул Штаты…       — Хватит, — прерывает Майлз.       — Еще что-то?       Репортер стоял неподвижно, пистолет всё так же нацелен в грудь неизвестного. Он не знал, что спросить. Он не был так уж подкован в биографии Пикока. По итогу молчали оба — чтобы не спугнуть мысль, или чтобы не сорваться.       Первыми заговорили мухи, летящие с пира в мусорном контейнере на запах гниющего тела Саймона.       Рой крутился, как сонное облако. Вальридер, казалось, забавлялся происходящим: вибрировал где‑то между ними, словно сторожевой пес, обнюхивающий нового гостя. Его присутствие наполняло воздух дрожью - чужая энергия резонировала с той, что ткалась вокруг Майлза.       Апшер фыркнул, чувствуя себя устало и глупо.       - Ну ладно, - сказал он куда более спокойно, - Допустим, ты действительно Пикок. Немного потрепанный и подсушенный. Что дальше? План «радуга, дружба и общий враг»?       Бездомный не моргнул.       — Вы саркастичный. Это… немного утешает.       —  Меньше утешения —  больше фактов. Моя саркастичность идет рука об руку с нервным срывом. Вдруг рука дернется?       Майлз чуть повернул кольт, как бы намекая.       Стреляй, Майлз. Мне начинает надоедать.       - Факты просты: Меркофф ищет вас, и скоро за вами с существом придут не эти милые парочка из Вашингтона, а настоящие фашисты.       Апшер зыркнул на него с подозрением.       —  То есть, ты —  мой спаситель. И всё это из гуманизма, да? Прости, конечно, ты не похож на Кларка Кента, скорее смахиваешь на кого-то из «Зомбиленда».       —  В вашем случае, —  мягко сказал Пикок, глядя поверх дула, —  Я не могу настаивать на спасении против воли. К слову, пистолет можете опустить. Эта игрушка меня не убьет.       — Серьезно? Я должен в это поверить? — протянул репортер с недоверием.       Пикок кивнул:       — А вас разве убили какие-то пули?       Он говорит правду. Я чувствую металл в его тканях. Там нет жизни.       Майлз нахмурился, и немного посомневавшись, все же опустил пистолет.       Зачем ты опустил оружие?       — Что с тобой произошло? — спросил репортер, всматриваясь в чужое иссохшее лицо мертвеца.       — Меркофф. Я могу рассказать больше в другой раз.       Репортёр вдруг рассмеялся —  сухо, устало, нервно. Его смех заполнил это небольшое пространство между домами, отражаясь от стен.       — Я бы мог предложить вам укрытие. Если вы хотите уничтожить Меркофф.       Пикок говорил, пока Майлз смеялся, утирая с лица брызнувшие лихорадочные слезы. Все это было уморительно до абсурда.       — Я пойму, если вы не можете доверять мне и откажетесь. Но ваш прошлый информатор как раз обрабатывает одну наводку.       Апшер все еще улыбался, уточняя:       —  Информатор? Значит, Счастливчик писал правду? Вы о нем?       — Простите? Счастливчик? — Пикок несколько замялся, — Я говорю о Вейлоне Парке.       — Рад слышать, что угон моей машины ему все же помог, — с долей юморного яда произнес первую пришедшую на ум фразу Апшер и вновь захихикал с какой-то поверхностной, остаточной истерикой.       Пикок тяжело выдохнул, наблюдая, как журналист отмахивался от воздуха, чуть задыхаясь. Создателю ViraLeaks было невдомёк, что Вальридер, сгустившийся над Майлзом, опустил руки на плечи носителя, словно поддерживая, контролируя его вшивую слабую истерику.       Саймон подождал, пока репортер отсмеется и выдохнет несколько раз со свистом, наконец-то обращая внимание на замершего собеседника:        — Ты ждешь мой ответ? Прости, но мой предыдущий контакт с Вейлоном Парком и его наводкой закончились тем, что я лишился пальцев и стал спальней для неведомой хтони. Я теперь с осторожностью отношусь к сомнительным предложениям.       —  Тогда назовите это обменом интересов.       Пикок сделал шаг вперёд — очень осторожно, как бы проверяя терпение.       —  Я дам вам информацию об активном проекте Меркофф. Я собираюсь уничтожить их. Думаю, вы также понимаете, что это единственный способ спасти вас и…       Нас?       Майлз приподнял брови.       — Вальридера? О нет, у него, вроде как, есть другие способы. Тебе стоит переформулировать предложение для него. Может, предложишь ему поселиться у себя в голове, раз уж тебе он нужен? — Майлз отмахивается от открывшего рот визави, — Нет, не отрицай. Я не идиот.       Он отступил на один шаг. Юноша толкнул воздух локтем, пытаясь отодвинуть духа, тот не сдвинулся, и тесный контакт с альпом вызвал мелкие мурашки вдоль позвоночника журналиста. Он судорожно втянул воздух.       — Парк отснял достаточно материала. И вы его опубликовали. Но это, блять, не работает, — Майлз потер лицо ладонью, — Я тебе нахер не сдался. Тебе нужен он. Так забирай. Правда, он может случайно вскрыть черепную коробку, вызывает всякие побочки. У него с аккуратностью проблемы.       Ты жалуешься, но выжил только благодаря мне.       Рой откликнулся коротким гулом, эхом отозвавшись в груди. Похоже, духу шутка не понравилась, пальцы ощутимо сжались на впадинке в районе сустава.       — Не тебе меня воспитывать, — зло выдавил Майлз вполголоса, заглядывая в лицо роя.       Пикок ухмыльнулся, прерывая их мелкую потасовку:       —  Мистер Апшер, я знаю, что это так не работает.       — Зато я не знаю, как, блять, это работает! — воскликнул юноша и вырвался из держащих его за локти лап призрака, — Прекрати меня трогать уже!       Ты нервничаешь. И он прав.       Майлз перевёл дыхание. Пикок в этот раз красноречиво притворился, что не замечает странного поведения репортера.       — Ладно. Хорошо. Я немного нервный, — озвучил Майлз, — Вообще, считай, Саймон Пикок, что я твой фанат. Но пока я вижу лишь говорящую жертву эксперимента, которая слишком много знает.       Он указал на всего Пикока ладонью.             —  Это нормально, —  ответ брошен без обиды, — Вы учитесь жить, когда нельзя верить никому. Только проблема в том, что скоро вы останетесь один. А у одиноких шансов выжить куда меньше, чем у тех, кто объединяется против врага.       Ты не один.       Апшер тяжело молчал. Потом сбросил курок, но пистолет не спрятал, только покосился в сторону призрака.       — И? — он сказал это вполголоса, сам не зная, чего ждет от Вальридера. А тот не двигался несколько долгих секунд, прежде чем ответить.       Ты устал и измотан. Я могу защитить тебя, если не хочешь идти. Могу защищать обоих, если хочешь. Если пойдёшь.       Это было неожиданно даже для Апшера. Он вскинул голову, почувствовав лёгкое тепло под рёбрами — откуда оно взялось у такой мерзости?       Он ухмыльнулся. Говорите, надо действовать заодно, да? Он даже с собой договориться был не в силах — слишком уж размыты были рамки, выстроенные в голове.       — Знаешь, что самое странное? — спросил репортер неожиданно мягко, - Твой бред звучит логично.       — Здравый смысл, логика - это всё, что у нас осталось, мистер Апшер. Вы и я - оба помечены одной корпорацией. А Вальридер…       Он взглянул за плечо журналиста, словно пытаясь рассмотреть что-то, но Вальридер, был уже за спиной известного анархиста. Репортер не удержался от улыбки:       —  Ему, похоже, любопытно. Хотя вряд ли он признается. Ему вообще нравится всё, что приведет нас в очередной ад. Правда, золотце? —  Апшер бросил взгляд в сторону Вальридера и тут же почувствовал лёгкий отклик в виде электрического покалывания под кожей.       Ты сам знаешь, что риск оправдан. И да, мне… Любопытно.       Слова были почти человечными. Юноша не стал как-либо это комментировать. Даже мысленно.       — И что ты предлагаешь?       — Укрытие,  —  ответил Пикок, поднимая руки,  —  Может, сядем в ваше чудо‑авто? Я покажу дорогу.       Майлз скривился, будто хотел ответить язвительно, но потом передумал. Он дёрнул головой в сторону двери.       —  Ладно. Только попробуешь хоть что‑то сделать —  и тебя разберут по кусочкам. И поверь, больше я его останавливать не буду.       —  Звучит, как начало прекрасной дружбы, — бросил Пикок.