Тарнкаппе

      Вайоминг встретил их прохладным воздухом и тихим поскрипыванием травы под шинами.       Когда, через несколько неловких часов после знакомства с Саймоном, Майлз, по наводке разившего тухлятиной спутника, вырулил из небольшого городка Ла-Бардж в сторону горной гряды, у него стали складываться весьма неприятные сомнения по поводу своего здравомыслия — он действительно собирался идти до конца — играть под дудку «Саймона Пикока»? Строить из себя дурака?       Одна, более здравая сторона Апшера негодовала от собственной несуразной позиции. Вторая же, опьянённая пониманием силы сидящего в нем паразита, а также придушенная недавними куда более жуткими приключениями, слала первую нахуй.       Они почти не говорили в пути — Майлз был не в настроении задавать бесконечные вопросы, ответы на которые могут оказаться лживыми, а Пикок явно осторожничал, не зная, чего ожидать от сбрендившего журналиста. Лишь единожды всемирно известный хакер поинтересовался домашним адресом репортера, и тот продиктовал — а отчего бы и не сказать, он туда уже не вернется. Глубже падать было некуда, со дна еще не стучали.       Саймон тогда спросил:       — Вы не боитесь, что они могут что-то найти у вас дома?       Апшер прикинул, стараясь игнорировать жужжание у среднего уха:       — Я постарался «убрать» всё важное. Но даже если там что-то осталось, вам не стоит переживать. На меня они не выйдут, врага в ваше «укрытие» приведу точно не я.       — Почему вы так уверены?       Майлз улыбнулся, ощущая кожей, как в тысячах километрах сотни усиков застывают, словно прислушиваясь к шуршанию земли под резиной:       — Просто не переживайте.       Они наконец остановились у небольшой заброшенной фермы.       Пикок дал знак тормозить — кивнул. У репортера серьезно заныло под ложечкой, когда «зомби» покинул салон. Только уверенное присутствие Вальридера на краю сознания и под кожей убедили его как ни в чем не бывало подхватить сумку с заднего сидения и повесить ее через плечо, чтобы пойти следом за внезапным и странным союзником. Если что, подумал журналист, если что он порвет всех к херам.       Походка — сдержанная, осторожная, — наверняка выдавала его внутренние метания. Дыхание казалось шумным, обрывистым. И все же Майлз упрямо заставлял себя двигаться, скрывая нервный тремор рук и косящийся взгляд.       Они прошли сквозь прохладу вечера на задний двор, мимо тихого, давно брошенного дома, обошли прибитые ветром к земле конюшни. Остановившись прямо за ними у деревянных стен, Пикок нащупал что-то в траве и вдруг дернул за железное кольцо — кусты и заросли взметнулись в воздух вместе с толстым металлическим люком. Под ним обнаружилась бездна с узкой стальной лестницей.       Из тьмы повеяло влагой и холодом — обманчиво, наверняка.       Майлза замутило. Глаза непроизвольно закатились, а к горлу подкатил ком рвоты.       Нет.       Кровавая пелена мгновенно затопила сознание репортера, тяжелый скрип раздался под правым ухом — то был скрежет собственной челюсти. В голове что-то тревожно завибрировало, нажимая на глазные яблоки — страх, кондиционирование, шипение, всплеск воды, тяжелое дыхание под ухом.       — О нет, нам не нравятся подземелья, — кашлянул на вдохе, возвращаясь в реальность.       Он сразу же отступил на пару шагов от люка, ощущая как взбунтовался дух внутри, мечась в иррациональном беспокойном гневе, передаваемом и самому репортеру: в виде мутных картинок из прошлого Билли Хоупа, в виде собственных воспоминаний, где десятки пуль вонзаются в плоть с такой легкостью.       — И замкнутые темные пространства тоже, — добавил журналист уже от себя, сглатывая кислую желчь, обжигающую гортань.       Пикок развернулся, отпуская ручку и считывая реакцию Майлза, словно какой-то профессиональный психоаналитик, затем несколько секунд прикинул что-то про себя, и сдержанно опустил подбородок. Голос его вонзился в разум Апшера спокойным пятном, не Роршаха, но слишком близко — журналист почти ощутил запах чернил:       — Других вариантов нет. Но если вам это поможет, вы можете немного проветриться, обойти ферму, изучить здесь всё и… обдумать, — пауза, — Я не буду пытаться затащить вас силой, — Саймон отвернулся к люку, собираясь спускаться, но в последнее мгновение обернулся и спросил, — Может, вы хотите есть? Или выпить?       Майлз, дезориентированный, но все же несколько смущенный слишком спокойной реакцией зомби в толстовке на его истерический отказ, повел плечами неоднозначно, быстро облизывая потрескавшиеся губы. Солоно — лопнула тонкая кожа. Мужчина дотронулся до нижней губы пальцами, нахмурился, наблюдая как с полупрозрачной сукровицей на подушечках роятся наниты, и сбито ответил:       — Эм… Кофе? Черный.       Пикок кивнул и с лязгающим ритмичным звуком спустился вниз, оставляя Апшера в гордом, если бы, одиночестве среди высокой, чуть притоптанной травы. Репортер вытер кровь с пальцев о джинсы, дотронулся до спешно заживающей ранки на губе языком, несколько секунд молча разглядывал мрачную дыру в земле, а после втянул свежий воздух носом и закашлялся, подавившись насыщенным кислородом.       В таких природных местах от избытка необходимого газа голова может начать кружиться — непривыкшему к этому городскому пыльному жителю стоило бы поберечь легкие — так говорила какая-то из бывших репортера. Парень усмехнулся. Майлзу беречь было нечего — вместо легких решето с металлическим соусом.       Стало спокойнее, когда он остался почти один, посреди тихой, первозданной природы, рьяно уничтожающей недавнее присутствие человека. Вальридер неспешно затихал, скрывая свою минутную слабость перед их общим прошлым в сквозящем через пряди волос человека ветре.       Выровняв дыхание, журналист поискал глазами что-то, на что он мог бы присесть, чтобы привыкнуть к стремительно меняющейся обстановке, к необходимости спускаться вниз, к новой реальности — какой-то лениво-спокойной. Он знал, что спустится вниз. Но это не значило, что делать это будет с удовольствием.       ПТСР — он знал что с ним происходило. Что происходило с ними? Судя по всему, у паразита также были свои болевые точки — он не хотел возвращаться в бункеры, под землю, в тюрьму.       — Блядские Меркофф, — выплюнул журналист.       Неуловимо атмосфера вокруг Майлза изменилась с момента, как они покинули Колорадо. Словно Пикок отгреб кучи дерьма от порога Апшера, дав ему наконец-то показать нос из запертой, вечно дребезжащей под давлением клетки. Обманчивое ощущение, что он не был против всего мира лишь на пару с метафизической хтонью. Рядом были люди — такие же пострадавшие от компании. Живые. Хотя, если прислушаться к Вальридеру, «живого» в Пикоке было меньше, чем «тухлятины».       Не сказать, что помощь хакера пошла на пользу. Сначала, конечно, так может показаться — ведь ура, Майлз, возрадуйся, тебе помогут!       Но репортер знал — как только внешняя проблема решается, изнутри начинает сочиться то, что было ей подавлено.       Журналист побрел к сваленным у криво стоящего деревянного заборчика доскам, покоящимся много лет аккуратной стопкой, прогнившим от сырости и солнца. Скинув себе под ноги сумку с вещами, он присел на доски, голой ладонью смахнув ветошь и грязь с присмотренного места. Он устроился боком к ведущему под землю ходу, его отсюда видно не было — надежный дерн, поросший высокой, почти слоновьей травой, скрывал не только люк, но и большую часть конюшен — по самую крышу. Майлз отвернулся, утыкаясь взором в горную гряду на западе. Словно чувствуя что-то родное, рой завозился под кожей, высвобождаясь и вытекая из пор наружу, медленно оформляясь в гуманоидную темную фигуру.       — Ты вроде горный дух, — пробормотал журналист с едва оформившейся, тусклой усмешкой, — А пещеры не нравятся.       Вальридер смолчал. Апшер перестал улыбаться. Не хватало заряда на что-то большее, чем глупые подтрунивания, которые ни к чему не вели.       Чувство, что он больше никогда не вернется к прошлой жизни медленно накрывало свинцовым одеялом. Ирреальным спокойствием, но все еще неверием, от которого мерзло что-то у позвоночника, за сердцем. Это что-то, таящееся за сердечной мышцей, было тяжелым, тянуло вниз — тревога, та, которую ощущаешь, когда отец теряет сознание на твоих глазах. Она холодила вены.       Журналист дотронулся кончиком языка до нижней губы — ни следа, даже корочки не осталось.       Ветер дотронулся до влажной кожи, неся за собой аромат хвои и снега откуда-то с вершин, запутался в волосах своими длинными сквозняками. Притуплял сокрытый ужас, загонял его в тюрьму грудной клетки, прибивал к позвонкам, сдавливал, сжимал.       Не думать. Забыть.       Майлз некоторое время следил за движениями оживших нанитов, после вернулся к обзору пейзажа, смахивая с себя ставшее привычным скептично-циничное чувство, возникающее при взгляде на Вальридера. Как бы они не «ссорились», не угрожали друг другу, как бы сам журналист не впадал в глухое раздражение от самого присутствия нанороя, все это сейчас казалось каким-то далеким.       Таким же далеким, как горы.       Как реальность, где Пикок был жив, все еще ошивался в Америке и привел его на заброшенную ферму с бомбоубежищем. Как реальность, которую он закопал в себя как в землю — лишь бы не думать. Нельзя позволить внутреннему тремору управлять собой.       Но почему-то именно сейчас вспоминался отец, его руки, твердые, с длинными пальцами. Майлз не помнил его лица. Вспоминал, когда смотрел на себя в зеркало — только так. А мама…       Он не сможет прийти в колумбарий в этом году. И в следующем, вероятно, тоже. Возможно, он уже никогда не придет туда.       Что страшнее — умереть или прожить совсем чужую, полную страха жизнь? Не увидеть друзей. Не навестить могил родных. Отрезанный, осколок разбитой лампочки — света больше не будет сколько тока не подавай. Вырубай.              

Отвлечься.

             Апшер условно знал географию, он вообще учился не так уж и плохо в школе. Например, он точно знал, что севернее, слишком далеко виднелся пик Гранд-Титон, а на северо-востоке таилась вершина Ганнет-Пик. Под ее замороженными склонами стояли города Пайндейл и Боулдер. Их не было видно отсюда, но зато с другой стороны дома, пока Апшер шел за Пикоком, он заметил рано зажигающиеся огни Марблтона — небольшого городка к востоку от фермы.       Рой клубился, путался, не обнажая собственные мысли и беспокойства — как и всегда, если у Вальридера и был разум, то вход в него был надежно заперт. И все же, по ритму вибраций, по неуловимому запаху озона и прохладе, отягчающей плечи, журналист понимал, что состояние духа было необычным, таким же неправильно-уязвимым.       — Ты какой-то тихий… — сообщил Апшер Вальридеру, поддавшись атмосфере редкого перемирия, видимо, общая травма не могла не сближать.       Майлз ощутил эту общность и не мог не хотел ей противиться. Призрак выглядел особенно тихим в окружении мирской, природной умиротворённости, но Майлз знал, просто чувствовал, как внутри нанороя копятся и тянут вниз черные мысли.       Как у него самого. Может совсем другого рода — но точно черные.       Парень уронил сцепленные в замок руки между колен, расправляя плечи. Повисший напротив дух оторвал взгляд от запада, обернувшись на носителя:       — О чем ты думаешь?       Вы, люди — социальные животные. Вы не можете жить в одиночестве.       Апшер и хотел бы поспорить, только аргументов не было. Не для того, кто знал, что на душе осело. Да и не был журналист настроен на пустое словоблудие.       Я думаю о том, есть ли там кто-то.       Майлз нахмурился, пытаясь вспомнить:       — Там есть города, если ты об этом, — произнес он, но столкнувшись с замершей фигурой духа, выдохнул короткое, — О.       Репортер не представлял, что сказать, осознав, что имел в виду дух. Повлиял ли приступ меланхолии Майлза на паразита?       Меланхолия в переводе с древнегреческого, вспомнил Апшер, — «разлитие чёрной жёлчи». Немудрено вляпаться.       Вопрос и правда был хороший. Были ли ещё такие существа, как Вальридер? Или альп всегда был единственным в своем роде? А если другие существуют, водятся ли они в США, или это прерогатива исключительно Германии? Нет, конечно, у многих народов были сказки про подобных чудищ, но… Могли ли они погибнуть, уснуть, а может просто попрятались, когда человечество придумало дробилки, бульдозеры и конвейеры для горнодобывающей промышленности.       Уголь, бриллианты, нефть, газ, титан, горные духи — вот они, как на подбор.       Было ли Вальридеру важно, существуют ли другие, или он просто на мгновение вспомнил, что является частью большого разнообразного мира?       — Ты знал других, таких, как ты? — аккуратно склонил голову Апшер, разглядывая перемежающиеся наниты в плотной оболочке духа. Крепкие предплечья, мощные плечи, торс, провалы глазниц, единая челюсть без видимой трещины рта.       В каком-то смысле он был даже похож на человека — внешне, конечно. Может, он так выглядел только из-за своего паразитизма, кто знает.       Нет.       Это был короткий, равнодушный ответ, и какой-то совсем не располагающий к продолжению темы. Юноша нахмурился, ощущая себя невольно вмешивающимся в что-то, чего он понять не мог. И все же царапающее любопытство скреблось у горла.       — Но они существуют?       Вальридер не ответил, только проследил за движением губ юноши, словно проверяя недавно залатанную рану, и резко развернулся в сторону люка. Что-то его дернуло за несуществующий воротник. По предплечьям репортера расползлись мурашки, сообщающие о приближении кого-то, и Майлз вторил движению нанороя, забывая о начавшемся диалоге.       Вот она, чуйка человека-паука, получите-распишитесь.       К ним вправду подходил Пикок с железным термосом, а за ним, след в след шел высокий мужчина в накинутом на треники и футболку пальто. Он был светловолос, хорошо сложен, и только неестественная бледность, легкая хромота, плотная повязка на ноге под одежой, но более всего — дикий взгляд — кричали о пережитом.       Апшер узнал его сразу, хотя вживую до этого не встречал, если не считать полуобморочного состояния утром 18 сентября.       Вейлон Парк оказался чуть выше, чем юноша представлял себе, да и, честно сказать, слишком хорошо сложенным. Почему-то, подчиняясь стереотипным представлениям о работниках из сферы ИТ, у репортера сложилось впечатление, что Парк будет более худощав. Но нет, по всему выходило, что тот был не только выше, но и плечи его были шире, чем у журналиста.       Саймон, подойдя, протянул Апшеру термос, и тот аккуратно перехватил его, тут же поднимая глаза на с трудом подошедшего программиста. Светлые, отросшие пряди Вейлона немного трепал ветер, спускающийся с гор — повезло ему с цветом волос, седину видно долго не будет.       Информатор выглядел несколько измотанным, синяки под глазами залегли глубокими тенями, а двухдневная щетина добавляла возраста.       — Мистер Апшер… — начинает Парк, но журналист перебивает.       — Ты не говорил, что здесь будет кто-то еще, — холодно кивает на Вейлона журналист, уставившись в глаза Пикока. Лед в голосе замораживает сцену.       — Это проблема для вас? — не растерявшись, мгновенно вопрошает глава VL.       Для меня никаких проблем, чудила, просто о таком предупреждать надо — правила вежливости, вашу мать.       Майлз невольно скривил рот.       — Не для меня. Для него, — он указывает на Вейлона раскрытой ладонью, словно поясняет первоклашкам, почему нельзя оставлять газ включенным.       Журналист не мог оставаться с кем-то в одном помещении. Вальридер изводит всех вокруг. Соседи в мотеле просыпались с криками ужаса, страдали от головных болей — Майлз знал об этом, даже чувствовал их ужас, но ничего не мог сделать. Он и за себя побороться не в состоянии.       Он не желал думать о чем-то более ужасном, хотя стоило бы подумать, — о потере контроля, например. Репортер вообще контролировал духа? Сказать так было бы преувеличением. Их отношения напоминали паразитарное соглашение, и Майлз точно понимал, что при желании, рой сделает то, что хочет сам, не прислушиваясь к голове, из которой доил информацию о мире.       Хотел ли чего-то Вальридер в понятном человеку смысле? Довести своего носителя до психиатра — уж точно.       Апшер усмехнулся.       Парк же, почуяв иронично-агрессивное настроение журналиста, вступил в диалог, не держа обиды на грубость:       — Я понимаю, о чем речь. Не переживайте, мистер Апшер, мистер Пикок меня немного ознакомил с вашей ситуацией, и меня с некоторых пор мало что испугает, и я рад вас видеть живым, меня зовут Вейлон…       — Я знаю кто ты, — вновь перебивает Апшер быструю скороговорку, и тяжело выдыхает, потирая глаза и наполняясь поверхностным раздражением, — Послушайте, — он смотрит на Вейлона и Пикока, взмахнув рукой в порыве нервозности, — Это не шутки. Правда, блять, я еще могу понять вас, Саймон. Ваша смерть едва ли кого-то расстроит, — нервный смешок, — Но Вейлон Парк, — журналист кивает в сторону программиста, выделяя имя, — Без обид, дружище, но ты живой, смертный и чертовски хрупкий. Разве у тебя нет семьи? Тебе себя не жалко вообще? Какого черта ты еще не в Турции? Или где там сейчас убежища выдают?       Майлз с раздражением дернул плечом, пытаясь стряхнуть назойливое чувство, что его опять не услышат.       Вейлон уставился на журналиста с природным упрямством — Апшер такое знал — в зеркале видел. Саймон смотрел с безразличием, едва угадываемым в тени капюшона.       — Я не про капризы, — процедил репортер сквозь зубы, продолжая, перехватывая термос и рассеянно откручивая крышку, — Со мной реально нельзя жить под одной крышей. Не потому, что я хуевый сосед, хотя это тоже, — он ухмыльнулся, быстро, безжизненно, — А потому что вокруг меня все ломается. Люди, техника, стены, психика — всё к черту. Утром просыпаешься, думая, что еще жив, а вечером уже не уверен, где твое тело, а где чужое. Со мной так бывает — и я это едва ли контролю.       Он кивнул в сторону, где из травы проступал различимый силуэт Вальридера — струящийся, задумчивый. Он забыл, что единственный видит его. Слишком уж было очевидно его присутствие для репортера. Он кивает на него, заодно коротко принюхиваясь к кофе в открытом термосе — вроде ничего не подмешано, запах, да и вид адекватные.       — Вот эта зараза не спит. Никогда.       Я не зараза.       — И если ему покажется, что кто-то рядом шумит, дышит не так, думает слишком громко… Ну, вы поняли. Я не уверен, что смогу на это влиять.       Ты преувеличиваешь. Я еще никого не убил с тех пор.       Майлз резко смотрит на Пикока, потом на Парка, взгляд раздражённый, чуть дергающийся:       — Поэтому, если кому-то пришла в голову романтическая идея «все вместе под одной крышей» — забудьте. Я не сосед, не компаньон по комнате и не тот, кого стоит подпускать ближе, чем на три метра. Уяснили?       Ты меня игнорируешь, Майлз.       — Не игнорирую я тебя, просто ты заебал перебивать, — разворачивается Апшер к Вальридеру, впиваясь злым взглядом в абрис призрака, — И не надо мне тут доказывать какой ты послушный, блять, давай вспомним Хоупа.       А с ним что не так?       — Ты впустил его в мою голову! Он, да и ты, вы угрожали мне!       Я защитил тебя, когда было нужно.       — А когда «нужно» теперь ты определяешь? Ой, иди нахуй, кусок ты психопата!       Апшер вскочил на ноги, протянув руку с термосом в сторону груди Вальридера и с силой толкая костяшками его полупрозрачную плоть. Дух ожидаемо не сдвинулся, в отличие от летящей в ебеня кукухи репортера. Часть кофе выплеснулась на наниты и ненадолго задержалась в воздухе, прежде чем опасть в траву.       Почему ты так сильно нервничаешь? Я говорил, что тебе надо сбросить напряжение. Хочешь подраться? Или потрахаться? Вы, люди, очень предсказуемые. Тебе понравилось, как я трогал там, внутри, это поможет…       — Да что ты несешь?!..       Коротко возмущается репортер, отшатывается от призрака, ощущая как кровь приливает к щекам и шее. Хмурится, злится.       Пытаясь найти приличные для всей абсурдной фразы слова, журналист задыхается в потоке мыслей и взмахивает свободной рукой, отмахиваясь от духа, вдруг осознавая, как все это бессмысленно. Спорить, доказывать что-то Вальридеру. Для чего, чтобы получить потом в нос? В глаз? По менталке?       Кроме того, смутившись, Майлз резко вспоминает, что за его спором с «пустотой» наблюдают Пикок и Парк. Говорить дальше и развивать этот диалог стало как-то совсем не по себе. Он поблагодарил бога, что все сказанное Вальридером имеет озвучку лишь в его собственной голове. Апшер оборачивается к новым-старым знакомым и тяжело выдыхает со стоном усталости:       — Простите.       Глупо.       Пауза тянется, пока Пикок молчит, не вмешиваясь, переваривая полученную из слов Апшера информацию, а Вейлон немного прищуривается, изучая журналиста несколько долгих, испытующих секунд. Потом тихо, спокойно:       — Ну, это достаточно странно выглядит, но не так уж жутко, как вам кажется. Не так давно я видел вещи и похуже, так что… Я не против соседства. Разберемся по ходу возникновения проблем. К тому же, вас преследуют, а я не для того пытался вас отыскать, чтобы не пускать на порог. Мы можем обговорить все риски.       Майлз усмехается безрадостно, качнув головой:       — Да, очень разумно, — голос наполняется язвительностью, сарказмом, — Давай, составим правила. Будем как Шелдон Купер и Леонард Хофстедтер, только у меня тут еще пристройка в виде неадекватного невидимого убийцы, но это ничего, распишем правила, конечно, никаких проблем! — Апшер нервно повышает тон, иронично пожимая плечами, но наталкивается на сочувствие в глазах программиста. Становится очевидным, что Вейлона переспорить не удастся, камикадзе в нем был вшит под кожу.       Это было неразумно — жить рядом с другим живым человеком. Но тот был не против, настаивал, а Майлз… Что же, стоило признать, что у Апшера не было плана. Все, что он себе надумал раньше — он и сам понимал всю несостоятельность собственного бегства.       Укрытие, союзники — разве у него была роскошь отказываться от этого? Или роскошью было отказаться?       К черту.       — Боже… Главное, не говори потом, что я не предупреждал.       Они молчат. Пикок, похоже, вообще, фигурально выражаясь, не находится здесь. А у Апшера и Парка слишком тяжелый камень над головами нависает, чтобы знать, что добавить к обсуждению.       — Я рад познакомиться, — произнес наконец программист, как-то нервно переступая с ноги на ногу.       Майлз, без стеснения рассматривающий мужчину, тут же опустил глаза на термос. Он закрутил крышку, пряча теплый, щекочущий аромат оставшегося кофе. Пить не стал.       — Взаимно, — усмехнулся журналист, и вышло как-то совсем недружелюбно. Словно изо рта сочилась не то кислота, ни то желчь. Меланхолия.       Собственный тон заставил Апшера нахмурить брови и понуриться, застывая.       Он угнал нашу машину.       — Мою машину, — автоматически поправил юноша и сглотнул вязкую, словно чужую слюну.       В воздухе повисла очередная неловкая тишина — журналист неиронично заметил, что становится мастером по вызову оной — раньше не довелось заметить, а теперь, в активном диалоге как-то само собой выяснилось.       Спустя несколько долгих секунд Пикок оттянул рукав пальто и посмотрел на спрятанные там наручные часы.       — Что ж. Я вас покину. Мне надо в Вашингтон. Когда приеду, то мы с вами сможем обсудить следующую цель.       — Оставишь нас здесь с твоим свидетелем? — вопросительно выдохнул Апшер, — Блять, я ехал сюда, раздумывая как убить тебя, если ты окажешься самозванцем!       — Вы еще не убили меня, значит, можете контролировать себя и не-себя, что бы не говорили. К тому же вы журналист, профессионал, - сухо напомнил Пикок, оправляя одежду и разворачиваясь к люку.       Он продолжил только когда шарф на лице лег как положено.       — Мистер Парк - программист, тоже специалист высокого уровня. Общие темы найдете. Как-нибудь разберетесь. Если что, вас здесь никто не держит, но как только вы уедете отсюда, мистер Парк будет вынужден также сменить дислокацию. Так что если хотите немного передохнуть в безопасности и не потерять связь со мной, то советую все же остаться, — он помолчал, — Я заберу кое-что из бункера и сразу уеду.       Пикок, не дожидаясь сопротивления, исчез за высокой травой, направляясь к люку бесшумно, будто его шаги поглощал сам воздух.       Мне он не нравится. Мертвый.       Майлз сел обратно на доски, чувствуя, как таящаяся тишина вокруг гуще любой угрозы. Напряжение уходит вслед за Пикоком, оставляя мерзкую вязь недопониманий.       Парк неловко улыбнулся, провёл ладонью по заросшему светлому затылку и выдохнул:       - Он такой всегда. Не злой, просто… уставший.       - Я уже заметил. Бросил тебя тут с бомбой замедленного действия — точно заебался, - ответил Майлз крайне серьезно, отставляя термос, - Ты выглядишь не лучше.       Короткая пауза — оба понимают, что возможные темы слишком скользкие. Вейлон опускает взгляд в землю:       - Повторюсь, что рад, что вы… ты жив, — он произносит это осторожно, без шаблонного тона, без глупого упрямства, демонстрируемого ранее. Слишком человечно для того, кто пережил ад, — После того, что произошло в Маунт-Мессив, я не думал… — он запинается, выдыхает, не находит слов, пусть явно старается их подобрать. Прикрывает рукой лицо, потирая пальцами скулы. Апшер замечает тонкую царапину на подбородке мужчины.       Журналист не отвечает сразу. Он держит термос двумя руками, греет ладони и смотрит на роящегося духа, все такого же безмолвного, спокойного, как камень. Наконец бурчит:       – Жив — понятие растяжимое.       Вейлон опускается на доски рядом, придерживая корпус на весу рукой, чтобы облегчить давление на больную ногу. Он не старается поймать взгляд репортера, смотрит куда-то мимо, в сторону гор.       - Послушай, я понимаю, что тебе, наверное, тошно от людей. После всего…       Слова звучат бесхитростно, без страха — как будто бывший сотрудник Меркофф не видел тогда Майлза во дворе психушки, будто не его пытался настигнуть смертоносный рой в последние мгновения перед долгожданной свободой, будто репортер только что не спорил с чем-то невидимым и крайне опасным. Словно не знал, что с Апшером явно всё далеко не в порядке. Он говорил так, что думаешь — перед ним всего-то уставший мужчина.       Психолог на полставки нашелся.       «Но-но, Майлз, сарказм — это защитная реакция!» — прокричал внутренний Питер.       — Ты же в курсе, что это я мог тебя убить тогда за угнанный джип?       Вейлон тихо смеется, пожимает плечами:       — Ну да, вообще-то, я тогда реально обосрался. Честно, если бы знал, что это ты, а не какой-то монстр, то может и не спешил бы так.       — Ой, не пизди, — хмыкает Майлз, не удерживаясь от слабой улыбки.       — Нет, правда, не каждый день встречаешь кумира. Ну, не скажу, что я прям фанатею от твоих репортажей, но ты правда крут.       Майлз усмехается, но взгляд его дрожит, зрачки на миг расширяются.       - Боже, буду советовать тебя как психиатра или гениального льстеца. Ты теперь всех вот так поддерживаешь? — пытается он пошутить, но язвительность выступает на первый план сама по себе.       - Только тех, кто выглядит словно не спал пару недель, — мягко отвечает Парк, почти по‑дружески, — И я, вообще-то, пытаюсь делать это незаметно.       Возникает короткая, честная улыбка — и у того, и у другого. Напряжение смахивается, как пыль с полки. Вейлон опирается на руки, опуская на сжатый кулак голову.       – Понимаю, вниз тебе не хочется. Мне тоже. Каждый раз, когда вижу бетон и металл, вспоминаю лаборатории под горой. Но здесь всё иначе.       – Ты хоть понимаешь, как это звучит? После всего, что было в Маунт‑Мэссив? Бункеры — это не страшно, не бойся. Обосраться от смеха можно.       – Понимаю, – не дрогнув, – Но наверху не спрячешься от… И, если честно, я устал ждать, откуда прилетит следующая херня. Так что это вариант. Сухо, тихо, и никто не орёт за стеной, не режет друг другу глотки, не жрет человечину, не…       — Не ебет трупы, не отрезает пальцы, не ломает ноги и не пытается расчленить болгаркой, — услужливо подсказывает Майлз.       Перечисление вызывает только смятенный кивок и нервный тик у глаза собеседника:       — К тому же, Пикок хочет уничтожить этих ублюдков. Есть шанс помочь разрушить эту контору, и я за него ухватился.       Майлз поджимает губы, вздыхает. Где‑то на краю сознания тихо ворчит Вальридер — низкий, металлический гул, похожий на провод под напряжением:       Опять вниз. Мы помним спуск. Там мрак, там стены, там боль. Не выбраться.       – Знаю, – шепчет Майлз почти неслышно, – Но на этот раз там нет Меркофф.       Парк настороженно смотрит на него, не разобрав, кому тот это сказал, но подозревая. В это мгновение раздаются тяжелые шаги из подземелья. Вскоре из люка выбирается Пикок, и, даже не подойдя к ним, машет рукой, собираясь обойти конюшни и вернуться к дороге.       — Машину мою не трогай! — кричит Апшер вдогонку полу-зомби, — Достаточно одного угонщика в команде Мстителей.       В ответ Пикок только машет ладонью и исчезает за поворотом. Майлз не сдерживается и показывает ему вдогонку средний палец.       — Надо будет ее откатить в конюшню что ли, — бормочет журналист.       Парк фыркает, чуть посмеиваясь, но юрким взглядом окидывает ладони Майлза. Обрезки пальцев не остаются без внимания. Но он не спрашивает –по перечислению ситуаций в психушке соотнес. Вейлон чувствует тот самый невидимый стык — там, где за человеческим в репортере дышит что‑то иное, и не трогает, не тревожит.       Он жалеет тебя. Не понимает.       — Он же не заберет мою машину? — с сомнением вопрошает журналист, обернувшись к Вейлону. Тот отрицательно машет головой:       — За домом, в сарае еще пикап и мотоцикл. Думаю, он возьмет что-то из этого.       Журналист мотает головой и встаёт, трёт ладонью колено, всовывая в руки Вейлона термос. Тот берет его с ноткой некоторого удивления, но не сопротивляется.       - Знаешь, - говорит он, - мне казалось, что хуже репортажа из психушки ничего быть не может. А теперь я иду в подземелья едва не оскоплённого информатора и его друга‑мертвеца в сопровождении призрака. Чудесный поворот карьеры.       Апшер берёт сумку, кивает в сторону люка. Слои травы вокруг дрожат — будто сама земля вздыхает. Они идут к бункеру.       — Ты видел мои публикации… Я польщен, хотя и немного смущен, знаешь ли, — говорит Вейлон, нервно улыбаясь, — И как тебе?       — На мой вкус многовато драмы и боди-хоррора, — мерзковато улыбается журналист.       — У тебя есть материалы?       Апшер сдержанно угукает, и они останавливаются у люка. Оттуда тянет сыростью и затхлым железом. Парк спускается первым, включив фонарь на запястье. Удобная приблуда — журналист обязательно найдет или выпросит себе что-то похожее.       Репортер стоит над проёмом ещё миг, чувствуя, как дыхание роя под кожей становится тяжелее, будто тени поднимаются на поверхность.       Если он станет угрозой — я убью его.       Вальридер говорит куда-то под ухо, и наниты щекочут открытую шею.       – Не надо, – отвечает Майлз, – Он вроде… Неплохой.       Он делает первый шаг вниз, утешая себя тем, что скоро выйдет — чтобы перегнать машину.       Его, их никто не запирает. Они всегда могут выйти.       Внутренности вибрировали, на языке копится железо — кислое, склизкое, холодное. Вальридер дрожит в кончиках пальцев.       Лестница глухо отзывается под подошвой. Темнота сгущается сверху кругами. Наконец он исчезает внизу, оставив над собой лишь тонкую полоску дневного света.       Когда люк закрывается, ферма снова принадлежит только одной природе.