Тарнкаппе

      Просыпаться от боли, тошноты и кружащегося мира под веками — такое с ним было не впервые.       Чаще всего это означало, что вчера вечером он перебрал, и, вероятно, на второй половине кровати лежит полуголая девица с размазанным макияжем и тоскливым безрадостным прошлым. Чуть реже это было знаком, что он вновь сломал пару пальцев/ребра/ударился о металлическую дверь лбом, убегая от ЧОП с территории частного завода, травящего округу, и теперь валяется на больничной койке, прожигая свою хилую страховку. Такие эксцессы происходили с ним с завидной регулярностью с тех пор, как репортер стал известен своими «охуенно смелыми» расследованиями.       В общем и целом, Майлз Апшер привык приходить в себя не в лучшем состоянии с тех пор, как его родители погибли несколько лет назад, и у журналиста сорвало тормоза. Поэтому, пусть и чрезмерная, но боль его не шокировала.       Однако, он еще ни разу не просыпался стоя, окруженный останками людей, разорванных на части. Мясо, кишки, фекалии и содержимое желудков — все это украсило подъездную площадку психбольницы, окрасив жухлую траву красным, желтым, коричневым и даже зеленоватым — рай для импрессиониста, не иначе. Чьи-то кишки свисали гирляндой с туи, и Апшер невольно сглотнул вязкую слюну с железным привкусом. Мужчина опустил взгляд на собственные руки, по локоть покрытые кровью и ошметками кожи и волос, и ощутил, как желчь смешивается на языке с солью.       Отшатываясь к одной из бронированных машин и опираясь на матовый белый металл, ища в нем поддержку в столь откровенном кошмаре, Майлз испытал желание добавить к красочному пейзажу и свой внутренний мир — выблевать органы и откинуться тут же, на крыльце Маунт-Мессив. К сожалению, его желания не учитывали состояние тела и отсутствие пищи в желудке. Грудь жгло огнем, обрубки пальцев пульсировали, наверняка уже успев воспалиться, но Майлзу было несколько не до таких мелочей. Держась за ледяной бок автомобиля, репортер коротко и часто дышал, пытаясь унять зуд, накрывавший разум шипением и обрывками воспоминаний. Смех, проступивший в истерическом осознании, сорвался с губ тихим задыхающимся рыданием.       — Сука… — смеющийся голос, вырывающийся из горящей болью груди, кажется чужим, и журналист неприкаянно сползает на корточки, прокручивая раз за разом свои-чужие воспоминания.       Напротив стоят люди из Меркофф, направив в его сторону оружие. Выстрелы оглушают, и что-то теплое в груди перерастает в кипящее масло, черное, темное вырывается, и жгучая жидкость покрывает руки. Так много мяса, мягкого и горячего, пахнущего теплом и полупереваренной пищей. А дальше — коридоры, бесконечные коридоры и части тел, обжигающая лицо влага, холодная и гнилая жижа под ногами, слабеющие колени поддерживаются неизвестной силой, и что-то заставляет хромать к выходу, подхватывая перед очевидным падением. В легких плещется кровь и отек нарастает с каждой минутой, но Майлз отчего-то еще жив, пусть красное и пропитало белую рубашку ручьями, обдавая остывающей влагой брюки в районе паха. Темное облако окутывает его, все погружено в полумрак, журналист движется медленно, пока черный вихрь обнимает его тело, то сжимаясь, то расширяясь, словно пульсируя вокруг дымкой. Майлз на подкорке понимает, что это ненормально, но он слишком ослаб, чтобы делать какие-то конкретные выводы и пугаться.       Ему надо вернуться к машине, опубликовать видео, раскрыть правду. Эта мысль перекрывается другой, навязчивой, звучащей за ухом: нам надо выбраться.       Нам надо выбраться, а с остальным разберемся потом, эта идея кажется абсолютно и единственно правильной. Журналист поднимается на ноги, хватаясь вибрирующей болью ладонью за боковое зеркало, оборачиваясь в сторону ворот. Металлические врата выбиты с корнем, родного красного джипа нет, и Апшер отстраненно припоминает: кто-то уехал на нем. Вряд ли его за это можно винить, учитывая произошедшее.       Репортер ощупывает карманы куртки, привычным жестом доставая камеру и поворачивая разбитый экран. Осматривает непоправимые повреждения, и с усталым вздохом возвращает технику обратно. Он отснял достаточно, и хотел верить, что карта памяти не пострадала.       Они убьют нас, если найдут.       Они убьют нас, если найдут. Точно попытаются, соглашается Апшер, без удовольствия осматривая двор и пытаясь отыскать выход из положения. Самый очевидный — угнать бронированную тачку, если хотя бы одна будет открыта. А если нет — найти среди людских ошметков ключи, один из мертвецов наверняка должен был приехать только что?       Репортер, прихрамывая, бредет от одного броневика к другому, дергая за ручки с призрачной надеждой на чудо, но, когда такового не происходит, ругается грязно, понимая, что ему придется порыться в останках.              Он решает бросить автомобиль на 24 шоссе, не доезжая до поворота на Лимон, проклиная пригород за бесконечные сухие поля и мелкие поселения, в которых тяжело скрыться от любопытных глаз, особенно на белоснежной, заляпанной кровью, машине.       Дальше стоит ловить попутку. Сухой расчет приглушает все сомнения.       От машины придется избавиться, и он сворачивает на грунтовку в степь, видя вдалеке небольшой подлесок, за которым было бы легко спрятать автомобиль. Отъезжает от шоссе километров на 5, прежде чем останавливается, заворачивая за деревья. Голова слегка кружится, и Майлз тратит несколько минут в обнимку со стволом случайного растения, наслаждаясь приятным освежающим запахом пыльного воздуха после спертого гнилостного аромата больницы. Затем умывает лицо и руки тут же, недалеко от машины, найдя внутри двухлитровую бутылку с водой, предварительно выпивая половину. Кое-как перевязывает обрубки пальцев бинтами из найденной в бардачке аптечки, промокнув оные в перекиси. Воя от тупой и в то же время жгучей боли, наблюдает за тем, как лопающиеся пузыри пены проступают сквозь бинты, клубясь и дрожа. Черная дымка окружает пострадавшие руки в то же мгновение, и Майлз позволяет себе наблюдать — частицы аккуратно опутывают пострадавшие руки, вызывая онемение. Он молчит еще несколько секунд, с тупым принятием исследуя как рой впитывается в поры кожи, исчезая.       — Теперь я персонаж комиксов, блять, зовите меня Наноебань, — горько усмехается Апшер, а в ушах его возникает неясный оглушающий шум, он проникает куда-то к среднему уху и зудит. Репортер поверхностно дышит, пытаясь отвлечься от властвующего внутри чуждого существа.       Когда возмущенные нападки Вальридера на мозг журналиста отчего-то становятся слабее, Майлз раздумывает что делать с одеждой. Первостепенно решает избавиться от рубашки. Свернувшаяся, но не высыхающая кровь уже пахла не просто ржавчиной, от нее несло гнилостным сладковатым ароматом мертвечины. Стянув с себя куртку, Майлз без сожалений стягивает рубашку, прикасаясь к собственному торсу и рассматривая более десятка розовых неровных округлых шрамов, еще влажных и исходящих сукровицей, слишком мягких и ненадежных, готовых вскрыться от любого неосторожного движения. Майлз был более чем уверен, что Вальридер не стал себя утруждать избавлением тела от пуль, а значит, каждое движение могло в прямом смысле добить репортера.       Всё под контролем. Ты не умрешь.       Чужеродный шепот проникает под подкорку мозга шипением, и Майлз вздрагивает, отстраняя оставшиеся пальцы от собственного тела, отчетливо понимая, что это не его собственные мысли. Сердце начинает биться быстрее, и репортер поспешно комкает грязную белую ткань, пытаясь отвлечься и игнорируя будто бы уместное чужое присутствие. Его сердце еще билось, и ладно, остальное решится, когда нависшая угроза станет чуть дальше, чем в паре часов езды.       Журналист роется в машине в надежде наткнуться на любое шмотье, и находит черную, пропахшую потом футболку в рюкзаке, задвинутом под водительское кресло. Тут же обнаруживается кожаный кошелек с документами и кредиткой на имя некого «Томаса Райса». Либо анархиста, либо идиота, уж наверняка нарушающего протокол на счастье журналиста. Репортер осознанно игнорирует кредитку, забирая водительские права и 170 баксов наличкой. Хватит на первое время, а документы можно будет использовать в крайнем случае — но лишь в ближайшие несколько часов, пока Меркофф не поймет, что один из их сотрудников внезапно «ожил».       Майлз надевает пропахшую потом футболку, не испытывая и капли брезгливости — это было бы сложно, учитывая, в каком состоянии находилась собственная одежда. Футболка ему слегка велика и чуть прикрывает пах, удачно пряча темно-бордовые пятна на джинсах. Это слабо помогает скрыть такие же бурые подтеки на голени и заднице, но все же это было лучше, чем ничего, да и в целом разводы сильно потемнели, напоминая обычную грязь.       Майлз вытряхивает оставшееся содержимое рюкзака на пассажирское сиденье, подбирая упаковку жвачки, полупустую пачку сигарет с зажигалкой, несколько бумажных салфеток и темные очки, тут же натягивая их на глаза и обращая взор на отражение в зеркале заднего вида. Очки удачно скрывают лихорадочный безумный взгляд и опухшие веки. Репортер натянуто скалится собственному отражению, саркастично выдвигая:       — Да вы само совершенство, мистер «я не провел ночь в психушке».       Все найденное в рюкзаке, что кажется бесполезным, Апшер закидывает в бардачок, стараясь не касаться вещей голыми руками. Свою рубашку он кладет в освободившуюся суму, туда же отправляется и камера, из которой репортер заведомо вытащил карту памяти. Её мужчина прячет в карман брюк, поближе к телу.       Следующие полчаса, сидя на подножке двери, Майлз честно пытается отскрести налипшую плоть от рукавов куртки. Получается не очень, и репортер решает также спрятать куртку в рюкзак, чтобы не объясняться в ближайшем полицейском участке. Апшер не уверен, что только это поможет не отпугнуть водителей: одного вида на «прихорошившегося» репортера хватит сполна, чтобы вдавить на газ и свалить к чертям. Мужчина еще некоторое время размышляет насколько глупой является мысль тащиться до дома в бронированном автомобиле.       Они нас найдут. Нельзя.       — Нельзя… — вторит Майлз и замолкает, подмечая, что мысль не принадлежит ему, и шум в голове возвращается с новой силой, сопровождаемый узорами Роршаха перед глазами, — Блядство.       Апшер опирается правым виском о холодную дверцу автомобиля и ударяется о нее несколько раз, чтобы отогнать отвратное чувство дереализации. Он ощущал себя чужим в собственном теле, и это чувство щекотало каждый нерв. В его голове, в его крови шипела песчаная буря. Приглушенный страх едва ли прорывался в сознательное благодаря паразиту, и вынужденное спокойствие, холодный расчет возвращал Майлза к насущным вопросам.       Нам надо уходить. Вставай.       И журналист встал. Напоследок протер руль и ручку дверцы одной из салфеток со всей тщательностью, на которую был способен, бросая ее к пустой бутылке в рюкзак. Глупо надеяться, что он не оставил отпечатков и генетического кода. На него выйдут так или иначе, однако, облегчать Меркофф поиски он не собирался. Была идея и поджечь автомобиль, но дым привлечет ненужное внимание, к тому же, поймать попутку станет еще сложнее всего в нескольких километрах от кострища.       Путь до шоссе журналист преодолевал в терпеливом молчании, нога, доселе казавшаяся на удивление здоровой, начала болеть, и Апшер слегка прихрамывал, не так, как в подземельях под горой, но ощутимо неприятно. Майлз не знал, сколько сейчас времени, но солнце, пробивающееся сквозь слоистые облака, поднималось все выше, влажный утренний воздух уже не жег кожу морозцем, становясь сухим и жгучим глазные яблоки, и Апшер мог предположить, что сейчас где-то между 9 и 11 утра.       До Вашингтона около суток пути на машине, если повезет поймать попутку напрямую и не останавливаться на ночлег. Вряд ли в лечебнице остался хоть один живой человек, который мог бы выдать личность репортера вновь прибывшим сотрудникам Меркофф за это время. Он может успеть заскочить домой, так и не привлекая ненужного внимания, пока аналитики компании просматривают записи со сраных камер. Им понадобится некоторое время, чтобы выяснить личность репортера. По крайней мере, Майлз надеялся, что среди ублюдков не отыщется его фанат, как тот неизвестный, что прислал e-mail.              Внешний вид журналиста, очевидно, отпугивал. За 15 минут мимо проехали уже 5 автомобилей, что было достаточно много для этой местности в ранний час посреди недели. Апшер начинал подумывать вернуться к броневику, доехать до дома побыстрее, но, кроме очевидного риска, была еще одна причина не предпринимать столь поспешных решений.       Майлз был изможден. Сначала поездка из Вашингтона с коротким трехчасовым сном в мотеле с тараканами, затем прибытие в психбольницу и начало ада, где краткие моменты забвения между судорожным бегством сопровождались только перманентной болью. Его состояние было критическим, это и дураку было ясно, и Вальридер, осевший в теле, пусть и подлечил репортера, но сделал это не до конца — то ли не мог, то ли не хотел, в отместку за убийство Билли. В любом случае, он не спешил сделать больше необходимого, а договариваться с паразитом не было ни желания, ни осознанности.       Журналист не мог больше сесть за руль, не отдохнув, иначе его ожидала неизбежная авария. И ладно если он просто улетит в кювет и помрет за одно мгновение. Конечно, умереть так было бы обидно после стольких мучений в Маунт-Мэссив, но этот вариант казался привлекательнее второго, где он сталкивается с другим автомобилем и попадает в полицейский участок. Шумиха привлечет Меркофф, и у беглеца больше не будет шанса скрыться, а там одному богу будет известна дальнейшая судьба пропавшего без вести скандально известного репортера Майлза Апшера. Участь Билли репортера не привлекала.       Вдали послышалось шипение — мелкие камушки сталкивались с резиной колес. Мужчина всмотрелся в заворот дороги, и поднял правую ладонь вверх, поудобнее, но аккуратно перехватывая лямку рюкзака на плече левой рукой, сообщая о себе водителю на серебристом Chevrolet Caprice. Тот, кажется, и не планировал сбавлять скорость, и Майлз мысленно уже начал проклинать очередного мнительного человека, подумывая выскочить перед машиной и закончить это мучительное ожидание чуда.       Мы можем убить его и забрать машину.       — Если хочешь засветиться перед Меркофф: вперед, — прошипел сквозь стиснутые зубы Апшер, в следующую секунду ощущая прилив облегчения и незамутненной радости, когда Chevrolet притормозил и, проехав мимо репортера, остановился в нескольких метрах впереди. Журналист не стал терять времени, нагнал автомобиль и заглянул в салон со стороны пассажирского сидения. Стекло опустилось, и он столкнулся взглядом с черным кудрявым парнем лет 20-25.       — Куда, брат? — прокуренный голос звучал весело и бодро, и Майлз повысил возраст владельца до возможных 35 лет.       — Вашингтон, — выдохнул Апшер, невольно скрывая обрубки пальцев за дверцей.       — Почти. Еду в Иллинойс, могу до Спрингфилда подкинуть.       — Лучше, чем я мог мечтать, — улыбнулся журналист первому абсолютно нормальному человеку за эти сутки. Это казалось столь непривычным, что он не мог не подумать какой урон психике успел получить за ночь.       — Загружайся, брат, — улыбнулся водитель, и, следуя его приглашению, журналист закинул рюкзак на заднее сиденье, прежде чем сесть впереди, неловко складывая руки в замок так, чтобы скрыть повреждения от внимательного взгляда.       — Бенджи Тодд, — протянул руку парень, и Апшер выругался про себя, совершенно забыв о чертовой вежливости. Помедлив недостаточно, чтобы его не сочли хамом, Майлз протянул руку в ответ, пожимая теплую человеческую ладонь с приливом удовольствия от адекватности ситуации и тупой боли. Он не хотел бы вызвать у попутчика отвращение или испуг своими кое-как перевязанными обрубками, но и проигнорировать чужую ладонь просто так не мог.       — Том Райс, — на автомате выдает репортер, припоминая водительские права, лежащие на дне рюкзака вместе с окровавленной рубашкой. Он удерживает чужую руку не больше необходимого, мысленно подмечая, что Бенджи провожает его перемотанную ладонь взглядом.       — Ты прости, конечно, заметил издалека еще, — водитель возвращается к рулю, и газует мягко, медленно разгоняясь, — ну я про руки, извини, брат, если не в свое дело лезу, но ты в порядке вообще?       Весь чертов мир не был в порядке.       — Несчастный случай на работе, — это даже не был обман, вся эта ночь была его «несчастным случаем на работе», — сейчас уже все в порядке, — а вот это была наглая плесневелая ложь.       Бенджамин явственно засомневался, но глубже не полез, переводя тему на обобщение:       — А выглядит херово. Тебя будто отделали нехило так. Долго ловил попутку, а, в таком-то виде? — это был риторический вопрос, это Майлз понимает, когда черный парень хрипло добавляет, — Ты хер ли посреди пустыни забыл без тачки?       — Да угнали, — Майлз отворачивается к окну и следит за пробегающим пейзажем полей, пытаясь унять подступивший к мозгу песочный шум и засверкавшие картинки теста Роршаха перед зрачками.       — Да ты че, мужик?! Нихера себе, это они тебя так?       Репортеру не нужно отвечать, он лишь ведет плечами неоднозначно, а его собеседник все решает за него, скосив глаза на неясное телодвижение. Бенджи присвистнул удивленно и с некоторым сочувствием проговорил:       — Ну ты, Том, держись, дерьмо случается. Можем к полицаям заскочить, если надо. Хотя я бы не хотел.       Майлз отрицательно мотает головой, пытаясь не выглядеть нервозно. Бенджи моргает понимающе, уголки его губ тянутся выше:       — Понял, дружище, не лезу я в ваши разборки, я сам в Ист Сент-Луис родился, едва в люди вырвался. И что тебя ждет в Вашингтоне?       — Дом, — добродушно отвечает Майлз, давая попутчику делать любые выводы на его вкус, жмурясь под темными очками, — бегу от одного говна к другому.       — Понимаю, семья это та еще запара. Но я своих спиногрызов с женой кинул к мамке, смотался на недельку к брату в Уэстклифф, слышал о таком? — Бенджи говорит с некоторым задором, и репортер почти может представить как тот разговаривает со своими детьми в домашней обстановке, — И не надо, — не дожидается мужчина ответа, — Сраная дыра. А тебя кто ждет: родители, девушка, жена, детишки?       Апшер представляет свою пустую квартиру с немытой посудой и единственной рыбкой-петушком, врученной старым другом. Он даже имя ему не дал, называл или рыбой, или ублюдком. Майлза это никогда не волновало, до этих пор. Разве не было бы здорово зайти в светлый дом, где его мог бы кто-то обнять и утешить, где кто-то его ждал?       Кажется, он молчит достаточно долго, чтобы парень рядом начал ощущать себя неловко:       — Ты это, вижу, устал, ты поспи, не боись, я раненых, даже если и белых, не граблю.       Бенджамин тихо посмеивается, довольный стереотипной самоиронией, а Майлз просто благодарен парню за предложение. Доверия к случайному человеку у репортера не так много. Но все познается в сравнении. Бенджамин опрятно одет, от него пахнет парфюмом, его недорогая машина сияет чистотой, а от него самого так и веет дружелюбием. И при этом он не пытается отрезать Майлзу оставшиеся пальцы.       — Спасибо, Бенджи.       Ему нельзя доверять, это опасно.       Иди нахуй, — четко проговаривает Майлз про себя, — это не опаснее, чем жить с ебучим нано-роем в черепе, — думает Майлз с явным отторжением всякого мнения Вальридера. Репортер ждет ответную реакцию, но рой не отвечает. Это слегка утешает, и Апшер удобнее устраивается в кресле, прижавшись плечом к окну, опуская голову на грудь и прикрывая глаза, надеясь проспать хотя бы часа четыре.              Несмотря на решимость провалиться в забвение, сон шел к Майлзу с неохотой, а дремота, в которую мужчина то и дело падал, сопровождалась сначала странными образами, а затем и очевидно кошмарными видениями.       Началось все с ощущения, что кресло покрылось маленькими черными шипами, растущими и заключающими его тело в тиски, словно вокруг него смыкались чьи-то липкие ребра. Ему виделось, что дыры от пуль в его теле вскрылись и истекали черным гноем, а от всего тела репортера пахло плесенью. Маяча между мрачным сном и явью, где по радио крутили интервью с каким-то шоуменом, мужчина то и дело вздрагивал от тягучего присутствия рядом, путая его то с Уокером, то с Трагером. Но видение рассеивалось, стоило распахнуть глаза и всмотреться — рядом сидел лишь его попутчик.       Когда же он в очередной раз провалился в вязкое беспамятство, то увидел перед собой глубокий каменный колодец, из которого торчала длинная веревка с оборванным распушенным краем, она слегка покачивалась прямо перед его лицом, глубоко уходя в мерцающий помехами туннель. Апшер протянул руку, хватаясь за край веревки и чуть дернул на себя, что-то тяжелое потянуло в ответ, и Майлз не знал — тянуло ли его внутрь, или же он вытаскивал нечто тяжелое, как человеческое тело, наружу. Журналист проснулся в ледяном поту, обнаруживая темные очки на собственных коленях.       Бенджи замечает, что попутчик проснулся и на секунду бросает взгляд на «Тома». Черный парень выглядит уставшим, но даже сейчас продолжает улыбаться дружелюбно:       — Так себе спалось, брат?       Майлз смотрит на украденные очки, проворачивая их, следя за бликом солнца в отражении, не зная, есть ли теперь смысл надевать их снова и смотрит на собеседника изучающе. Убирая мокрые пряди с лица, приглаживает их и с ужасом нащупывает в волосах что-то плотное и влажное:       — Лучше, чем в прошлый раз. Спасибо, что не ограбил и не убил, — Майлз не улыбается, незаметно вытаскивая из волос кусочек запутавшейся плоти, но Бенджамин заливисто смеется, почти перекрывая этим звуком невыносимый зуд внутри черепа. Майлз спрашивает разрешение, прежде чем открыть окно под предлогом жары, чтобы выбросить чужую плоть на дорогу.              Ближе к вечеру они останавливаются дозаправиться, и заходят в придорожное кафе. Майлз на удивление не чувствует голода, но из соображений «надо» и по настоянию «внутреннего голоса» берет сэндвич с курицей и сладкий чай. Шум в ушах стоит невыносимый, мозг будто заполнен песком, который то и дело трется песчинками и почти что чешется, но мужчина старается игнорировать происходящее, концентрируясь на монологе нового знакомого, рассказывающего о своей буйной молодости.       Вальридер, совершающий неизвестные махинации с телом человека, не отвлекается на происходящее вокруг, чему Майлз рад безмерно — он представить себе не может без липкого ужаса, что теперь ему надо как-то уживаться с вторженцем. Пока тот молчал и бездействовал по неизвестной причине — был просто душкой, но что будет, если нано-рой начнет реагировать на окружение куда более явно?       Журналист нервно допил чай, теребя бумажный хвостик пакетика оставшимися пальцами правой руки. Сможет ли он контролировать ярость Вальридера? Это вообще возможно?       Так или иначе, чем бы сейчас не был так увлечен морфогенетический эксперимент, Майлз чувствовал себя в разы лучше, чем несколько часов назад. Нога фактически не болела, он уже даже не хромал, лишь изредка чувствовал покалывание в мышцах, твердящее о том, что ему следует перенести вес на здоровую конечность. Шрамы на груди — пусть репортер их и не видел, казались на ощупь тверже, более упругими, что ли. То же касалось и отсутствующих пальцев — тупая боль исчезла, а дотрагиваться до обрубков было уже не так неприятно. И вряд ли дело было в бинтах.       Бенджамин допивает свой кофе и собирается в туалет, а Майлз, будто только этого и ждал, идет к молоденькой официантке, стоящей у стойки. Девушке едва ли есть 20, и она окидывает репортера незаинтересованным взглядом, вопросительно приподняв брови в нетерпении.       — Могу позвонить от вас?       — 50 центов.       — Серьезно? — Майлз успевает устать от этого диалога за пару фраз, а девушка соображает быстро. Потому спустя мгновение вытаскивает из-за стойки доисторический аппарат с дисковым набором, бросает на журналиста обиженный взгляд и удаляется на кухню, видимо промыть ему косточки с поваром или администратором. Апшер набирает номер в гордом одиночестве и благословенной тишине пустого зала. Несколько долгих гудков наконец-то прерываются механическим щелчком и вежливый мужской голос по ту сторону произносит:       — Питер Бенкс, юрист широкого профиля, слушаю вас.       — Привет, Коди, — тянет второе имя собеседника Майлз, косясь в сторону уборных, а после проверяя взглядом и закрытую дверь на кухню. На той стороне аппарата наступает тишина, сравнимая с гробовой, а затем слышится тяжелый сдерживаемый вздох через нос.       — Апшер, съеби уже в Оклахому, а? Ну чисто по старой дружбе. Опять со своей ебатней? Я клялся на собственной умирающей карьере…       — Да помню я твой пьяный бред. У меня немного времени, — прерывает репортер ворчание друга с долей нежного раздражения (слышать голос Питера было чем-то благословенным), говоря вполголоса, недостаточно громко, чтобы было слышно в туалете или на кухне, но и не шибко тихо, чтобы не привлечь перешептываниями внимание. На той стороне слышится механическое «да епт твою ж», и Майлз принимает это за готовность слушать, — Я кое-что нарыл, и в течение суток отправлю письмом на запасной адрес. Как спам. Тема: «Скидки от ММ».       — Ты во что меня опять втягиваешь, кусок дерьма? — возмущается Питер-Коди, и Майлз слышит на той стороне провода женский голос на фоне. Собеседник на секунду исчезает и приглушенно просит прощения у коллеги, а затем возвращается к разговору, говоря куда тише, — Я работаю, Майлз, и я не хочу снова рисковать своей жизнью и карьерой ради твоих чертовых статей. Я твою идейность ты знаешь где видел. И нахрена вообще мне в офис звонишь? У тебя есть мой личный номер, написать сообщение не мог?       — Во-первых, я звоню в офис, потому что так ты точно поднимешь трубку, а во-вторых, потому что это разговор не фиксируемый — шипит мужчина, беря себя в руки и продолжая, — Ты можешь сказать потом, что звонил чертов клиент, доставщик пиццы, консультант из магазина. И я не прошу тебя рисковать, не прошу открывать и смотреть эти материалы. Просто скачай и спрячь где-нибудь в надежном месте, удали нахрен историю и кэш, а лучше переустанови операционку, не знаю, снеси BIOS к хуям, замени диск или что там еще надо делать. В общем, все это. Я не прошу идти в VIRALeaks или публиковать от моего имени, просто спрячь копии. Это только страховка на случай, если я вдруг я потеряю материал, ясно? И я серьезно говорю: не смотри. Оно тебе не надо.       В трубке повисает молчание на почти 10 секунд, после чего Коди мычит недовольно, но согласно. У Майлза с плеч падает свинец. Ему не хотелось бы выносить эту историю к близким, но Питер был единственным, кому он мог довериться. Они дружили со старшей школы, и Бенкс вытаскивал Апшера из многих передряг как тогда, так и куда позднее, когда Питер стал адвокатом, а Майлз — репортером. Друг был якорем, удерживающим журналиста от необдуманных решений после смерти родителей. А если тот все же вляпывался в историю, то представлял его интересы. Пока что ни разу не проиграл.       — Ты сам в порядке? — механический примирительный тон друга спустя несколько секунд напряженного молчания согревает на миг, и репортер почти забывает о том, что у него все далеко не в порядке. Отчего-то хочется ответить дежурным «прекрасно», но мужчина знает, что это скорее обидит Питера.       — Покромсали меня чутка, но жить буду, — «наверное», мысленно добавляет репортер, — Схоронюсь на несколько месяцев, решу пару вопросов.       Что-то грызет внутри недовольно под легкими, и Апшер замолкает, обнаруживая в районе живота небольшую, едва заметную черную дымку, оседающую на черной футболке незаметной пылью. По правую руку хлопает дверь, и журналист переводит взор на вышедшего из уборной Бенджамина. В это время в трубке раздается размеренный, чуть потрескивающий голос, в котором явственно звучит беспокойство:       — Покромсали? Боже, Майлз, куда ты вляпался?       — Мне надо идти, Коди, — натянуто улыбается Апшер, понимая, что глаза его временного попутчика направлены на него, — Был рад услышать, что у тебя все в порядке. Я пришлю тебе открытку, ладно?       Не дожидаясь, когда друг скажет хоть слово, мужчина кладет трубку.              Чтобы не останавливаться на ночь, Майлз предлагает свои услуги водителя, демонстрируя чужой документ, невзначай прикрывая чужое лицо большим пальцем, и это успокаивает и радует Тодда — ночь в мотеле на 70 шоссе стоила недешево. Бенджи доверительно отрубается на задних сидениях, похрапывая, а Майлз, чувствуя себя вполне стабильно, благополучно доставляет попутчиков в Спрингфилд.       Они с Бенджамином расстаются глубокой ночью. Отсюда до Вашингтона было возможно добраться и на общественном транспорте, но тогда журналист потерял бы еще целые сутки, учитывая, что поезд отходит только утром, да и денег у него было не так много, чтобы позволить себе неспешную поездку. Размышляя о дальнейшем, стоя у самого въезда в город, где было сразу три дешевых мотеля, мужчина неуверенно мнется. В округе царил мрак, и журналист не уверен, что сможет в темноте поймать еще одну попутку, даже если простоит всю ночь. Но и тратить время на сон казалось слишком тревожно, вплоть до паранойи.       Вальридер, как назло, своего мнения на этот счет не выражал, затихнув так, будто его и не было. Лишь постоянное шипение у среднего уха, ставшее привычным за 14 часов, не оправдывало надежд репортера на избавление от незаконного арендатора.       Покачиваясь с носка на пятку и обратно, удобнее перехватывая рюкзак, мужчина направляется в сторону ближайшего мотеля с незамысловатым названием «Мотель 6».       Для заселения Майлзу приходится преодолеть недружелюбного смуглого администратора - мексиканца, которого явно настораживает внешний вид клиента. Плата за сутки оказывается чуть больше ожидаемого, но журналист не хочет светить лицом перед камерами в двух соседних гостиницах в неоправданной надежде сэкономить, а потому соглашается отдать 58 долларов. Пока администратор ищет сдачу, Апшер окидывает его бейджик, читая имя «Жозе».       — Жозе, а не подскажете, у вас есть компьютер для общего пользования?       Смуглый юноша, не отвлекаясь от счета сдачи, бросает заученно пустым тоном:       — По коридору до конца, направо, за час один бакс. Поесть можно в соседнем доме, они открываются в 8, бассейн во дворе открыт с 9 утра до 10 вечера. Комната у вас до 14.00, если будете продлять, то сообщите на стойку, Ксении, она меня подменит в 8. Еще что-то?       Жозе выдает Майлзу сдачу, и репортер немедля возвращает из них 6 долларов. Администратор забирает деньги в молчаливом ожидании, изображая абсолютную невинность.       — Я воспользуюсь компьютером, 1 час. И у меня к вам небольшая просьба, Жозе.