Тарнкаппе

      Полин Глик была смелой женщиной с крепким желудком и железными нервами. Сидя на бампере пригнанного Меркофф грузовика, оттирая дорогие черные туфли от мяса и крови, она не повела и бровью — не ей корчить рожи в отвращении из-за какой-то очередной мясорубки.       К ее длинному тонкому каблуку прилип желтоватый передний зуб с кусочком десны, и она щелкнула по нему пальцем, наблюдая как тот отлетает в песок. В ушах все еще колоколами звенело после громкого «изгнания» духа. Мерзостно, но терпимо.       Фоновым шумом вокруг крутилась группа захвата.       Пол ушел куда-то — может, проблеваться. Глик не осуждала напарника: несколько лет назад она и сама не отказала бы себе в удовольствии.       — Мэм?       Женщина подняла усталый взор на маячившего слева агента — в полном обмундировании, с винтовкой. За его спиной, кругом опоясывая вагончик мисс Хоуп, стояли огромные грузовики с массивными цистернами — именно эти установки, издавая определенный, охренеть какой пронзительный, звук, смогли разорвать взбесившегося Билли и уничтожить Вальридера. Сила науки.       Утром Глик и подумать не могла, что основные планы пойдут по одному месту. Светопреставление началось ближе к полудню.              Слежка, приставленная к матери Билли — по имени Джон — сообщила, что к женщине пришел некий мужчина. Они долго ругались, и, как бывает в таких случаях, неизвестный тип поднял руку на бывшую подружку, выдавая ей затрещину. А затем сел в свой старенький пикап и помчал к городу. Но ему не удалось преодолеть и мили, как его машина сделала кульбит. Джон позвонил начальству. Глик не задумывалась — сказала проверить. И агент на пенсии, исполняя приказ начальства, полез к перевернувшемуся грузовику бывшего Тиффани: он только и успел сообщить, что пьяницу прибил Вальридер, как был разорван следом.       От Джона осталось мокрое пятно на дороге.       Еще пара часов пролетели за срочными делами — Тиффани заперли в собственном вагончике, были пригнаны эти жуткие механизмы в виде цистерн, погруженные в грузовики.       Стоящий перед ними с Марионом глава очередной, удивительно живой группы захвата отчитывался:       — Они говорят, что эти машины убьют эту штуку. Но у нас есть только один шанс сделать это. И нам нужно придумать версию обнародования для того, чтобы собрать войска в этом месте.       — И чем именно является Вальридер?       Марион скосил взгляд на молчащую напарницу, обращаясь к мужчине в балаклаве. Глик делала вид, что увлечена разглядыванием перекрытого машинами горизонта.       — Не имею представления, сэр, — сухо отрапортовал солдат.       — Просто собирайте всех здесь. Вопрос с оглаской мы возьмем на себя, — Глик махнула солдату, и тот коротко кивнул, прежде чем удалиться, наклоняясь к рации в грудном кармане.       Пол смотрел ему вслед. Его густые почти белые брови опали на глаза — сейчас он казался особо опухшим и уставшим — до этого он всю ночь придумывал и выписывал статьи от имени Вейлона Парка. Что-то про третий глаз, фторированную воду и теории заговора, даже рептилоидов. Совершать грамматические ошибки намеренно так, чтобы это казалось естественным, далось ему нелегко.       Несмотря на это, создание неадекватных постов Мариона веселило. Теперь же он казался понурым:       — Ты знаешь, что это.       — Возможно, — улыбнулась Глик одним уголком губ.       — Но ты не скажешь мне.       — Неа, — женщина прикрыла глаза, нервное веселье струилось между ними.       — И оно может нас убить.       — Вполне вероятно, — она пожала плечами, получилось даже как-то задорно.       — Великолепно, — выдохнул Марион, — Ну что ж. Давай выселим это отсюда.              Разговор с мисс Хоуп выдался агрессивный и короткий. Глик едва сдерживалась, чтобы не врезать по намазанной косметикой роже — и то, терпение агента было обусловлено скорее сохранностью сил, нежели неприятием агрессии.       — Нам нужно найти Билли, — Полин контролирует тон на уровне хладного болота.       — Вы, фашистские сукины дети! Вы не имеете никакого права поступать так со мной! Эти ваши головорезы с оружием, вы превратили мой собственный дом в мою тюрьму! Вы не можете вести себя так в Америке!       Тиффани, сияя синяком на скуле, набросилась на Глик, но дотронуться до агента побоялась, только воздух зря сотрясала, разнося цветочный аромат — флакончик ушел весь, не иначе. Брюнетка сжала челюсти, хмуря аккуратные брови. Пол, стоящий по левую руку, почувствовал ее ярость и постарался успокоить напарницу, произнеся вполголоса:       — Не начинай. Все и так уже об этом подумали.       Нетрудно было догадаться, что у Мариона кровавая пелена перед глазами пылала также ярко. Глик расправила складку на переносице, придавая себе собранный профессиональный вид. Голос ее отдавал льдом:       — Вы должны заставить Билли показаться.       Истеричная женщина упала на хлипкое кресло, вскидывая руки в холеричном приступе:       — Я говорила вам! Билли здесь нет! Мы не виделись несколько лет!       Несмотря на громкость, выкрученную на максимум, голос блондинки дрогнул, а губы скривились от неуверенности.       Возможно, им бы так и не удалось ничего добиться сегодня — Глик бы повторяла одно и то же, как заведенная кукла, а Тиффани махала своими ластами и извращала понятие приличия. Или все закончилось бы куда хуже, если бы не сверхъестественная способность Пола замечать мелочи.       Он поднял одну из фигурок Сваровски и поднес к лицу. Глик стрельнула в его сторону глазами, и не удержалась от приподнятых бровей. Вместо привычной балерины, в руках Мариона лежал плотный абрис супергероя с четырьмя руками.       При прошлом посещении этого убогого жилища такой миниатюры на полках не было — Полин могла поклясться собственной задницей. Да и вряд ли Сваровски сотрудничали с кем-то из создателей комиксов.       — Кто-то сделал из вашей балерины статуэтку Алана Убермана, — произнес Марион, опуская хрустальное произведение на прежнее место.       Тишина повисла густой плотной вуалью. Тиффани фыркнула, но промолчала, и мужчина продолжил, словно отвлекаясь:       — Пару недель назад я подарил своей дочке куклу. Когда я пришел к ней в следующий раз, то увидел, что она изуродовала эту барби — обрезала волосы, разрисовала ее так, что от приличного там мало что осталось. Я думал, она ненавидит ее, и я спросил — так ли это?       Глик медленно подошла к окну и выглянула наружу, слегка отодвигая заляпанную занавеску.       — Я никогда не думал об этом, но моя малышка сказала мне: «Пап, не будь тупицей, мне она нравится. Я просто сделала ее особенной».       Пол повел плечами, в последний раз окидывая взглядом хрустального Алана Убермана, ностальгия вырвалась из него печалью:       — Дети такие… Мисс Хоуп, я знаю, что Билли здесь.       — Это ничего не доказывает. Я вам говорила — его здесь нет, — затараторила мисс Хоуп, — Катитесь к черту! Где, по-вашему, я могу прятать его? Здесь всего две комнаты и…       Глик не стала дослушивать поток лжи. Она обернулась к Полу, ловя его взгляд. Голубые заплывшие глаза смотрели с холодной усталой верой.       — Ты уверен, что он здесь?       — Достаточно уверен, — кивнул агент, его обрюзглое лицо помрачнело.       — Тиффани, — Полин решительно обернулась к женщине на каблуках, ее золотые серьги блеснули от луча солнца, проникающего в щель между занавесками, голос приобрел нотки наглости и стервозности, — Знаешь что? Я готова поклясться, что знаю, откуда у тебя деньги на все эти статуэтки от Сваровски.       Секунду сохранялась тишина. Мисс Хоуп испуганно вздрогнула, привставая в кресле, дернулась вперед, ее голос стал тише, наполняясь паникой:       — Пожалуйста… Прошу вас. Неважно, что вы с ним сделали, это все еще мой маленький мальчик.       Но Глик не собиралась прислушиваться к завуалированной мольбе матери.       — Тебе хорошо заплатили за то, что ты пристроила своего сына в Маунт-Мессив. Я слышала, они были очень щедрыми, потому что с Билли не было никаких проблем. Чистое полотно — они даже не знали с чего начать, — давила Полин, улыбаясь, зная, что каждое ее слово режет мисс Хоуп пристыженным весельем.       Тиффани упала обратно в кресло, бледнея. Брюнетка усмехнулась:       — Ты продала его, своего мальчика. А он никогда не был больным.       — Нет… — Хоуп вжалась в спинку кресла, смотря куда-то сквозь Глик, — Нет, это не правда, она лжет тебе!       — Что? — Марион и Глик задали этот вопрос одновременно, не до конца понимая к кому обратилась мисс Хоуп.       Ответа на свои вопросы им не пришлось дожидаться долго. Посреди комнаты, разделяя агентов и Тиффани на два лагеря, возникла из пустоты фигура — голая спина и ягодицы, почти полностью лысая голова с редкими черными клоками. Билли Хоуп собрался из воздуха, распыляя вокруг черный, густой туман. Он навис над креслом своей матери, хватая блондинку за плечи.       — Мама, — хриплый, словно наэлектризованный голос ударил по ушам агентов, заползая в голову червями.       — Какого черта?! — Глик отшатнулась, натыкаясь на ладони Мариона, придерживающего ее за локти.       — Я любил тебя, мама, — изуродованное лицо исказилось гримасой боли и ярости, тело Уильяма вздрогнуло и завибрировало, желто-бледные руки потянулись к лицу Тиффани и сжали ее череп, давя.       Послышался треск, глаза женщины вздулись и стали медленно вылезать из орбит.       Раздался визг, переходящий в хрип. Глик вспомнилась свиноферма, Трагер, которого затягивало за волосы в шредер, тело Блэра, его оторванная голова на пороге туалетной комнаты.       Что-то вязкое, горячее плеснуло под ноги агенту, и она очнулась, отрываясь от сцены кровавой расправы над бесчестной женщиной.       — Беги, черт возьми! — Полин толкнула Мариона, подхватила его под руку, устремляясь на улицу. Пол под ногами казался вязким и неустойчивым. Дверь хлопнула где-то за спиной, обрывая амбре из полупереваренной пищи, железа и алкоголя с ноткой цветочных духов. Они бежали от вагончика.       — Сейчас! Спускайте курок! Жмите кнопку! — закричала Полин, утопая в песке носками туфель, но не останавливаясь. Шанс на спасение был один — зайти вооруженным людям Меркофф за спины. Где-то у плеча раздавалось тяжелое дыхание напарника, — Делайте что угодно! Убейте эту штуку нахуй!       И установки заработали. Оглушительный звон пронзил воздух, проникая прямо в мозг, вибрирующий и вспенивающий кровь в сосудах. Пол упал в песок лицом вниз, а Глик припала на колени, ладонями прикрывая визжащие до боли уши — что-то внутри лопнуло с жгучей резью.              — Мэм, вы в порядке?       Глик втянула носом сухой воздух, отдающий железом — это был запах не снаружи, а изнутри тела, а ведь они с Полом даже не попали под прямое действие лучей, их задело по касательной.       — Да. Нужно почистить здесь все. Избавиться от останков.       Был ли это успех?       Глик надеялась, что Вальридер помер вместе с Билли, но утверждать не бралась. Если говорить начистоту, она могла сделать вид, что все удалось, закрыть глаза на любые сомнения и поскорее закрыть это дело.       Так было бы проще — намного проще, чем продолжать суетиться над нереалистичными квестами начальства. Она бы уже сегодня прикрыла эту веселую ярмарку ликвидации последствий, если бы не еще два пункта в плане: под инициалами В.П. и М.А.       — Ненавижу эту работу.       — Может поэтому у тебя так хорошо получается, — Марион подошел со спины, и присел рядом на бампер, снимая с плеча напарницы клок кудрявых волос.       — Как думаешь, она красилась? — спрашивает Полин, и Пол простодушно пожимает плечами, — Где ты был?       Напарник смотрит на Глик своими голубыми озерами и сдавленно выдыхает:       — Прошелся. Подышал. Это нечто… Вальридер. Оно могло выжить?       Пришла очередь Полин пожимать плечами. Она давит усмешку, зарываясь в карман брюк и доставая не начатую пачку тонких дамских сигарет.       — Ты слышал. Оно должно было убить его.       — И что теперь? Парк?       — Сначала к нему. Потом — заедем к Апшеру в Вашингтон. Наши достали его адрес. Дом оформлен на его адвоката, но свидетели говорят, что жил там наш друг, а не его юридический представитель. Есть прикурить?       Пол роется в карманах пиджака и достает из внутреннего кармашка небольшую желтую зажигалку, протягивает напарнице, щелкая ногтем. Небольшой огонек горит прямо, безропотно.       — Журналист жив, не так ли?       Полин втягивается, держит испарения табака внутри, в горле. Незначительно склоняет голову, и это можно было принять за согласие или хладнокровное: «отвали».       Марион молчит, он наклоняется и опирается локтями о собственные колени. По песку ползет длинная колония черных муравьев. Глик выдыхает дым, перебивая ароматы крови и цветов шоколадной ноткой.              ***       Делить с кем-то обед спустя несколько дней в одиночестве было весьма приятно. Даже если при этом его держали на прицеле.       Вейлон Парк, сидящий за столом перед тарелкой с едой, до этого мгновения был уверен, что ему удалось договориться с Саймоном Пикоком. Но, как он теперь мог наблюдать, у того или возникли некоторые сомнения, или, он просто никогда и не собирался оставлять Парка в живых.       — Они нашли твой дом, — сквозь ткань голос Пикока пробивался как через плотное одеяло, — То, что от него осталось. Ждите гостей.       Главный символ свободы слова был ниже Вейлона и носил несколько слоев одежды: длинные брюки, высокие сапоги, измазанные в грязи, фиолетовая толстовка с завязками, черный плащ с широким капюшоном, которым он покрывал голову, плотные кожаные перчатки. В довершение на мужчине всегда был платок, скрывающий лицо аж до переносицы. Но даже так от Саймона Пикока слышался тухловатый аромат, проникающий через многослойную защиту. Парк предпочитал не задаваться вопросами в духе: почему от такого известного человека так странно несло гнилью. Но одно он понимал — вся эта скрытность явно не от желания спрятать свою личность. Причина должна была быть страшнее.       Хотя, программист не мог не признать, что Пикок естественно смазывался в единую кучу с бездомными.       — То, что от него осталось, — повторил Вейлон меланхолично, закидывая в рот помидор черри. Кожица лопнула под зубами и сладковатый сок осел на языке, — Мне казалось, что вы планировали защищать меня?       Программист сложил руки на груди и кивнул на пистолет, направленный в его сторону. Глава VL пожал плечами и выдохнул устало:       — Так и есть. Но я просил не делать ничего за моей спиной. Вы писали Апшеру, не так ли?       Вейлон не видел смысла отрицать, но легкий стыд все же тронул его лицо — морщинка легла между бровями.       — Да. Писал.       Саймон, опустив пистолет, быстрым шагом преодолел путь от входной двери до стола. В этой комнате не было окон — только одна дверь, ведущая в коридор с еще тремя похожими помещениями, а также кухней, ванной комнатой и складом. Последняя комната была жемчужиной этого места. Подвал высокого уровня комфорта — здесь было все необходимое, чтобы жить безвылазно еще пару тоскливых лет вдали от внимательных глаз — Парк знал, что это место принадлежит кому-то из военных знакомых Пикока, что-то в духе личного бункера.       Они все еще были в Америке, Вайоминг, не так уж далеко от Колорадо.       Пистолет упал на столешницу дулом в стену, а Пикок приземлился на стул напротив программиста.       — Будь вы менее везучим, этот пистолет держал бы не я. Это было очень глупо, мистер Парк.       — Может быть, — пожал плечами Вейлон. Настроения спорить и доказывать свою точку зрения не было, — Что происходит?       — Они убили Билли Хоупа. Агенты по смягчению последствий, так их называют, — констатирует Пикок, Вейлон сглатывает сладко-кислую слюну, — На самом деле, они сокращают экономический ущерб компании. Любыми способами. Я не успел подобраться к Хоупу раньше них… Теперь слежу лично. Искать вас с Апшером назначили двоих — одну я знаю, она работает на Меркофф давно, у нее высокий уровень доступа. И она верная псина. Второго не видел раньше, — Саймон достает из внутреннего кармана потрепанного старого плаща фотографию. На ней двое в черных костюмах — высокая худощавая женщина с хищным лицом, короткими черными волосами и яростными глазами, рядом стоит низкий, обрюзглый мужчина со светлыми жиденькими волосами и голубыми впалыми глазами, на лицо — стареющий бульдог.       — Вы хотите, чтобы я поискал?       — Люблю сообразительных, — хмыкает Пикок и подталкивает к программисту фотографию. Вейлон задается вопросом, смотря на черные перчатки: как ему не жарко? — Сможете узнать что-то? Сразу говорю, что у меня нет имени мужчины. Женщина — Полин Глик.       — Сделаю все возможное, но без имени шансы минимальны, — сообщает Парк с сомнением, вставая и подхватывая со стола фотокарточку. Он прихрамывает к небольшому побитому жизнью столику у дальней стены и открывает крышку ноутбука. Машина выходит из спящего режима с мягким приятным звуком, — Откуда вы знаете вторую?       — А вы не в курсе? — закутанный мужчина разваливается на стуле, протягивая ноги и расслабляясь. Он провожает программиста взглядом, спрятанным под массивным капюшоном, пока тот усаживается за стол и открывает базы, — Я работал на Меркофф раньше.       Парк останавливается, прекращая ввод данных. Он оборачивается к Саймону Пикоку со смятением на лице.       — Что? Но…       — Почему вы не знали об этом? О, я пытался рассказать. Шесть лет назад я устроил утечку из компании. Но, как и в вашем случае, все закончилось не очень хорошо, тогда я и познакомился с Глик, той, что на фото. Она меня и уничтожила. Знаете, мистер Парк, мне тоже хорошо досталось от Меркофф тогда, но полностью я осознал масштабы трагедии куда позже. Сообразительным меня не назвать… — глаза Пикока превращаются в смеющиеся щелочки, — Для мести мне нужно было больше доказательств, нужно было громкое имя. Поэтому я создал ViraLeaks. Ну и разве не благое дело?       Саймон потянулся к оставленной Вейлоном на столе тарелке и подхватил с нее кусок салата, но есть не стал, просто поднес к глазам, разглядывая природный узор.       — Я не знал как была создана ваша… Сеть.       — Как раз потому, что вы не знали, я нашел вас, а не наоборот, мистер Парк. Давненько не было свежачка по делу Меркофф, а тут вы — прямо подарок, только вместо банта — сломанная психика, — язвит глава сопротивления, прокручивая лист салата между пальцами, — Извините, Вейлон, не в обиду сказано.       — Не сказать, что вы не правы… — выдыхает программист разочарованно, — Кажется, я не особо-то помог в вашей мести, — он поворачивается обратно к компьютеру, бодро щелкая по клавиатуре.       — Вы о том, что вы теперь — главный мракобес интернета, пишущий об инопланетном гриппе? Не расстраивайтесь. На самом деле, надежда на раскрытие правды торжественно отписалась от моего канала еще несколько лет назад.       Смех Пикока глухой и тихий, и Парк не удерживается от слабой ответной улыбки, обращенной к каменной стене. Он запускает приложение и дает ему возможность отсеивать информацию по базе данных, честно спизженных из серверов Маунт-Мессив еще за неделю до дня X.       — Поэтому вам так нужен Майлз Апшер? Потому что ему доверяют люди?       Пикок, кажется, задумался, а потом завозился за спиной Вейлона, удобнее усаживаясь на стуле.       — Не совсем так. Я думаю, у Апшера есть кое-что куда важнее его репутации.       Программа медленно вычленяла личности из базы данных, выводя их имена, возраст и даты в аккуратный столбик. Вейлон обернулся к собеседнику, закидывая руку на спинку стула:       — О чем вы?       Визави его замялся, опустил свежий лист салата на стол, и Вейлон мог поклясться, что кусок зелени уменьшился в два раза. Но он точно не слышал, чтобы мужчина жевал, да и повязка на его лице была все такой же нетронутой, туго натянутой.       — О том, что уничтожить Меркофф в информационной войне практически невозможно, — Пикок поднялся со стула и спрятал руки в карманах плаща, — Эти бесстыдные собаки едва ли почешутся от брошенных в их сторону обвинений. Хотя это их изрядно злит, как вы могли заметить.       Вейлон молчал, ожидая продолжения. И глава VL не заставил долго ждать:       — У меня есть подозрение, что наш потерянный друг владеет не только важной информацией, но забрал с собой из Маунт-Мессив нечто куда более важное и ужасно опасное.       В голове программиста возникла заевшая сцена — черный дым и человек, тянущий к нему руку. К горлу подступила тошнота, но мужчина сглотнул желчь, прикрыв ладонью рот.       — Даааа, вы тоже понимаете, о чем я, мистер Парк. То существо, когда вы смогли сбежать… Удивительно, что вам удалось заснять… Думаю, это действительно был мистер Апшер.       — Это не мог быть человек, — глухо возражает Вейлон, игнорируя тот факт, что сам думал об этом непозволительно часто.       — Как знать, — спокойно произносит Пикок, пожимая плечами, — Я тоже в каком-то роде…       Он обрывает себя, тянет ладонь к капюшону и сильнее натягивает его на лицо. В застывшей как желе комнате разносится ледяной вздох. Парк прикрывает глаза и мотает головой, прогоняя пережитые картины кошмаров.       — Если Майлз Апшер… То существо, Вальридер… Вы хотите использовать его? В плане, физически?       Пикок молчит дольше положенного, смотря куда-то себе под ноги, а потом отвечает как-то чрезмерно жизнерадостно:       — Для начала, я бы хотел ему помочь. Майлзу Апшеру, я имею в виду. Если он еще жив. Как помог вам, мистер Парк. А там… Ясно станет. Мы по одну сторону баррикад.       Они сидят в тишине некоторое время, пока оповещение не прерывает уютно застывшую трагедию. Парк оборачивается к компьютеру и раскрывает ссылку за ссылкой, но ни одна фотография не совпадает с запрошенным Пикоком мужчиной.       — Дохлый номер, — спустя четверть часа констатирует программист, — Я бы смог поискать по другим базам, будь у меня имя.       Пикок, кажется, не сильно расстраивается.       — Я не ждал многого. Постараюсь выяснить имя. И, я могу попросить у вас еще кое-что?       Парк хлопает себя по коленям и улыбается:       — У меня много свободного времени, мистер Пикок.              ***       Он открывает глаза в своей комнате. Воскресное осеннее утро — день, когда одноклассник Марк приглашал его в пиццерию на свой день рождения. Рация, используемая для связи с Шоном из дома напротив, лежит на тумбе и упрямо молчит — переговоры до третьего часа ночи явно ее утомили.       Майлз подскакивает с постели, пятки касаются холодного дерева, он выбегает из комнаты, слыша, как шоркает сковорода под лопаткой внизу — аромат блинчиков с бананом разносится по дому стремительно, захватывая вражеские территории уныния и голода.       — Маа! — тянет Майлз с лестницы, сбегая по ступеням. Гостиная пуста, только дверь почему-то распахнута настежь, пуская по полу ледяные сквозняки. Мальчишка подбегает к двери и тянется к ручке, выглядывая наружу. У подъездной дорожки стоит кто-то в черном, но ребенок не обращает внимания — дергает ручку на себя.       — Мама! — снова кричит Апшер, подпрыгивая то на одной, то на другой ноге до кухни, чтобы чуть согреть обмороженные воздухом с улицы ступни, — А чего входная открыта?       Он толкает дверь в кухню, вместе с тем одергивая белую футболку. Мать стоит у плиты в светлом халате. Отец, как и всегда, уже собранный и в идеально выглаженной рубашке, читает газету, спрятав лицо за статьей и причитая:       — Представляешь? Он убил семь человек. В церкви! Четыре ребенка погибли. Слушай: «Мне показалось странным, что он не потушил сигарету. Я подошел к нему и попросил сделать это. Вместо ответа он выстрелил в меня два раза». И вот дальше: «Свидетели сообщают, что большинство, в том числе подростки, подумали, что это была шутка. Двое из них стали снимать «представление», что еще сильнее разозлило стрелка. Он убил одного из снимавших и вывел из строя обе камеры», — Апшер-старший молчит некоторое время, а потом добавляет, — Тут пишут, что он был под влиянием Сатаны.       — Это ужасно, — выдыхает мать, но от блинчиков не отвлекается.       — Доброе утро, — вставляет Майлз, усаживаясь на свое место напротив отца. Тарелка перед ним пуста.       — Доброе утро, ребенок, — отец даже не опускает газету, продолжая читать, а мать вторит, не отвлекаясь от готовки:       — Доброе, соня. Уже почти готово.       Ее темные волосы собраны в низкий хвост, а вафельный халат в цветочек греет детское сердце — он любит хвататься за широкие рукава и тянуть их вниз, чтобы мама склонилась, смеясь и обнимая его.       — Блинчики? — восторженно вопрошает ребенок, со скрипом двигая стул и укладывая локти на столешницу.       — Кое-что новенькое, — мурлычет женщина, и Майлз улыбается, прикрывая глаза и втягивая аромат сладости — муки, сахара и банана. Выпечка мамы не могла быть невкусной — он обожал все, что она готовила, кроме, разве что, мясного пирога.       — Входная дверь была открыта. Я закрыл, — сообщает мальчик.       Отец шелестит газетой, переворачивая страницу:       — Странно. Наверное, сквозняк. Ветра уже сильные.       Майлз рассматривает пальцы отца, руки его, мощные и всегда прохладные, с красивой формой ногтей, кажутся притягательными.       В этот момент мама неслышно подходит к столу и ставит в центр накрытое крышкой фарфоровое круглое блюдо.       Майлз привычно тянется вперед, поддевая ручку и приподнимает крышку.       За долю мгновения его спину покрывает липкий холодный пот, а внутри, там, где должен быть воздух, легкие забиваются влажной землей.       Звон разбитого стекла звучит медленно, лениво, когда крышка летит ему под ноги и ударяется об пол.       Майлз не может оторвать взгляда от блюда, на котором лежат десять отрезанных длинных мужских пальцев.       К горлу подкатывает тошнота, он хочет прикрыть рот, остановить рвущуюся наружу желчь, но нежной детской кожи губ касается что-то острое и колкое, вместе с тем влажное и горячее. Мальчик поспешно, резко отстраняет от себя руки и вскрикивает, задыхаясь: его пальцы отрублены, из культей торчат только розовые кости.       — Приятель, ты чего? Что-то потерял? — насмешливо спрашивает склонившаяся к нему мама, но в руках у нее не лопатка, а гигантские ножницы, а лицо ее исполосовано шрамами. Глаза скрыты за круглыми очками. Она улыбается — также, как вживую, но улыбка расползается, как порез, от уха до уха. Изо рта вытекает густая чёрная жижа. Она капает на стол, шипит, словно на раскалённой сковороде.       Майлз вжимается в спинку стула. Сердце бьётся так часто, что слышно, как кровь булькает у висков.       — Мама… — лепечет он, и все мутнеет перед глазами, плавится как воск. Он хватает воздух, но тот не проникает в легкие, останавливаясь где-то в гортани комом — ни туда, ни сюда.       Отец отрывается от газеты. Бумага медленно сползает с его коленей, и Майлз видит, что за ней больше нет лица. Лишь измождённое, почти просвечивающее тело в монашеской рясе, чёрные пальцы с облупившейся кожей и вечная, светящаяся безумием улыбка черного угорелого черепа. Его глаза пылают белыми точками в глубине глазниц, а из‑за ворота высовывается крест, облепленный кровью.       — Мама так старалась! Ты не будешь есть?        Газета падает на пол — на первой полосе крупный красный заголовок:       «ВАЛЬРИДЕР»       - Сын мой, - отец Мартин, теперь «отец» в самом другом смысле, поднимает обгоревшие ладони. Голос его похож на шелест бумаги и кипение жира, - Благословен тот, кто ценит чужой труд.       Ш‑ш‑ш… ты снимаешь, сынок? Показываешь миру правду…       За его спиной на стене искривилось окно - пятно света приняло форму сияющего креста — символа, которого Майлз так боялся в подвалах Маунт‑Мессив. Свечение режет пол, плитку, воздух.       - Пап… - шепчет мальчик, но язык не слушается, извиваясь во рту толстым слизняком.       Мартин идёт к нему. С каждым шагом дерево пола трескается, пропитываясь кровью.       - Ты должен слушаться, - шепчет он, - Ты – наш апостол.       Свинка!       Мама у стола теперь голая по пояс, спина её покрыта прорезанными на коже словами латиницей, как в храмовых надписях. Сквозь тонкие порезы сочится кипящая жирная кровь. Обе ее груди отрезаны, открывая вид на белесо-розовые ребра.       Она берёт со стола длинные, блестящие ножницы и говорит звонким, мягким голосом:       — Тебе не нравятся мои блинчики, приятель? Может, побольше начинки?       Она-он оборачивается к шкафам. Дверь холодильника громко хлопает. Оттуда вываливается человеческое тело в халате санитаров, обвешанное бирками, рваное и изуродованное.       Майлз слезает со стула, наступает на осколки и рвет пятки в кровь, пятится, натыкается на ковер, валится на пол, резь в изуродованных руках мажет по сознанию. По доскам течёт кровь, и, когда он смотрит вниз, понимает — не его: чужая вытекает из самого пола, меж стыков, как будто под домом кто‑то режет живое тело.       Он пытается крикнуть - не находит воздуха. Видит, как их кухня тает, стены становятся белыми, плитка грязной. Кухонный стол превращается в операционный. На нём лежит он сам, взрослый, с располосованной грудной клеткой. Над ним - Трагер, в маске и очках, с чертами лица матери. Откуда‑то сверху капает кровь на лицо мальчика.       Вот это репортаж!       - Сынок, смотри, как аккуратно, - поёт мать‑Трагер и поддевает из‑под рёбер взрослого Апшера кусок легкого, - Правда, вкусно пахнет?       Майлз хочет зажать рот руками, но они не слушаются: из рукавов рубашки торчат пульсирующие культяпки. Кости обнажены, костный мозг белый, как банановое пюре.       Мартин подходит ближе, возлагает ладонь ему на макушку. От прикосновения воздух обрушивается. Все стены вспыхивают надписями ВАЛЬРИДЕР.       Из‑под пола вырывается дым, и сквозь него по потолку ползёт рой, как миллионы серебристых мошек.       - Он избрал тебя, сын мой, - говорит священник. Рёбра мальчика трескаются, как у взрослой версии, грудная клетка раскрывается, и внутри - не сердце, а крутящийся морфогенетический двигатель — бесконечное кино с заевшей пленкой.       Мартин отходит за спину — вместо рук у него теперь две горящие свечи. Воск‑кровь течёт прямо на плечи мальчика.       - Гори со мной, дитя моё, - шепчет священник, открывая объятия, - Крещение пламенем.       Пламя хлещет по коже, запах жженого мяса смешивается с сладостью банана и муки.       Он кричит - и в тот же миг ад разваливается, будто снятая декорация.              Его вырывает из кошмара липкая влажная постель и бьющиеся о подушку от холода плечи.       Он хватает воздух ртом, откатываясь куда-то в сторону и тут же падая с кровати. Удар локтем о твердый пол трезвит лучше любого ледяного душа. Боль возвращает в реальность, где он — жертва собственного организма и чужой жажды жить.       Вальридер кружит темным пятном под потолком, едва различимый во мраке номера мотеля, но Апшер точно определяет его — чувствует, как его разрывает удовлетворение. Колотящееся сердце сжимается от злости, прогоняя остатки сна.       — Ублюдок, — шипит журналист, садясь и стаскивая с постели мокрую подушку, тут же кидает оную в темное вибрирующее облако.       Нанорой ловко уворачивается, но опадает к нему, спускаясь с небес на землю и принимая свой гуманоидный облик. Апшер инстинктивно отшатывается прочь, врезаясь лопатками в стену, смотря наверх, в темное пятно — лицо духа. Тот стоит каменной статуей, внимательно рассматривая своего носителя.       Я не «вырубал» тебя. Ты сам упал… В обморок.       — И без тебя понял, — зло огрызается юноша, стискивая челюсти до боли. Он поднимается на ноги и стягивает через голову промокшую и провонявшую потом футболку, — Это не значит, что тебе позволено…       Журналист не договаривает, ему противно вновь впустую тратить силы на пояснения.       Рой наблюдает, как еще трясущийся от остатков кошмара мужчина бросает верх на кровать и снимает с постели покрывало, укутываясь в него, чтобы не сдохнуть от переохлаждения. А морозит его так, словно в помещении как минимум минусовая.       Ты выглядишь лучше.       — Заткнись, — коротко обрубает репортер сухим тоном, обходя призрака и направляясь в ванную. Ритм в груди уже не норовит разорвать грудную клетку к черту, прямо как во сне.       Раз уж ему удалось поспать — можно и ванную принять. Горячую.       Дух следует за ним по пятам, не отставая.       Твой организм немного восстановился.       — Завали, — раздраженно повторяет парень, заходит в ванную. Он подбирает с пола осколки лампочки дрожащими пальцами, скидывает их в раковину — сегодня придется довольствоваться романтичным сумраком при принятии ванны. Недолго поразмышляв, репортер возвращается в комнату и включает общий свет, чтобы оставить дверь в ванную открытой — хоть не биться в стены аки слепой котенок.       Включив воду, он заткнул желтоватой пластиковой пробкой слив. Кипяток хлынул в таз, пар взвился в воздух, обдавая кожу приятным теплом.       Натянутая струна, тянущаяся от шеи и до паха слегка расслабилась, отпуская. Мышца в грудине успокоилась. Только руки еще были напряжены до боли.       Так ведь лучше.       Струна вновь натянулась – и лопнула.       Что же, драки в ванной станут их обыденностью.       Апшер не почувствовал момента, когда перестал быть телом.       Всё разом сорвалось: кожа, суставы, тяжесть боли растворились в гудении роя. Чёрное облако сорвалось с места, вспороло воздух и ударило в Вальридера с силой, от которой стены застонали.       Взрыв: две тучи, сталкиваясь, образовали кипящее ядро. Они закручивались, как два шторма, выбивая из стен куски плитки, роняя полупустые емкости с гелями.       Вальридер не бил в ответ. Его тень отклонялась, текла, словно приглашающая волна: давай ещё. Это подливало масла в огонь - Апшер зарычал, весь клуб роя собрался в плотную фигуру, ударил призрака плечом, врезал по груди мятущихся нанитов. Стена врезалась в их спины, треснула по шву, осколки осыпались на плечи.       Шторка ванной взлетела и рухнула вниз. Кольца покатились по полу, звеня, как набат. Металлическая труба со скрежетом соскользнула в ванну, грохот раскрошился эхом. Пар расползался густыми волнами.       Вальридер, словно издеваясь, сдавал позиции, милостиво позволяя Майлзу сорваться в полную силу.       Апшер снова стал человеком прежде, чем успел подумать, плоть легла на плоть, алая от натуги. Его пальцы сжали чужую, твердую, абсолютно ощутимую шею. Колени упёрлись в рёбра призрака, грудь вздымалась, дыхание рвалось с хрипом.       Агония гнева барабанами стучала во всем теле, распаляя.       - Двигайся! — гаркнул Майлз, но Вальридер не шелохнулся.       Он сдавил сильнее. Под ладонями ломалось нечто одновременно плотное и жидкое, как перегретый металл. Рой трещал, искрил, крошился, но не сопротивлялся — только блестел, упорно формируя лицо без глаз и рта — бездна.       Брызги воды из переключенного в пылу схватки душа разбивались о кожу, стекали на пол, пар обволакивал их, как саван. Холод, проникающий из основной комнаты, впивался в спину, ласкал с плеч капли пота, оглаживал шрамы в форме пуль. Сердце било барабанный марш - ярости, ужаса, спасения.       — Почему… ты не нападаешь?! — прохрипел репортёр, сминая ладонями дымящееся горло призрака.       В ответ — только вибрирующий смешок, как отдалённый басовый рёв генератора. Вальридер позволил рукам человека зарыться глубже, в самое нутро нанитов, пока всё вокруг грохотало хаосом: обрушилась полка, трещала плитка, вода обдавалась где-то на стене шумом. Пар заполнял помещение, ускользая через открытую дверь.       Сердце отбивало гимн, а призрак все не двигался, позволяя Апшеру душить себя долго, искушающе.       Наконец, тело под ним дрогнуло, но как-то неправильно, будто в ответ на поцелуй, а не на нападение. Любовно. Пренебрежительно. И что-то проникло к нему в живот — горячее, ласкающее. Майлз резко опустил глаза к собственному животу и увидел, как ладонь духа проникла сквозь кожу, теряясь на уровне кишечника и ниже.       Ужас и шок накрыли с головой.       — Ты что творишь? — шепчет журналист, задыхаясь от странного, физического и морального двойственного ощущения, что-то между отвращением и гневом.       Апшер тут же отпустил шею духа, пытаясь скорее отстраниться от чужого прикосновения, от слишком интимного воздействия.       Но теперь напал Вальридер.       Дух двинулся раньше, чем Майлз понял, что происходит. Воздух перед ним взорвался – влажный, обжигающий, полный брызг и сладкого металла. Рой спрессовался в удар, швырнув его к стене, плечи врезались в кафель, в уши ударил гул, будто изнутри черепа.       Наниты проскользнули под кожу, цепляясь за нервы, каждый звон крови обращался болью. Апшер сгрёб себя в единую кучу, изгоняя чуждые частички из мозга, но тьма вновь вцепилась, ударила в подбородок, вышибла из лёгких воздух. Он ответил автоматически — выпадом, от которого воздух дрогнул, и оба снова сошлись, сталкиваясь грудью.       Пол дрожал. Горячая вода шипела, сползая по их телам, их облака сплетались и разбегались, оставляя в воздухе крошечные сверкающие фрагменты, как стекло под прожектором.       Майлз рухнул вперёд, на миг прижав духа локтем к стене, ударил, но кулак прошёл сквозь тело противника, будто бы через вязкую смолу. Болью отдавалось собственное тело.       Он зашипел, вновь распадаясь на наниты, и встретил атаку лоб в лоб, две массы свернулись спиралью, ударились о раковину, треск, блестящие осколки хлестнули их обоих по лицам. Оба потеряли форму, дрожа, превращаясь в клубящийся шторм.       Когда они снова обрели очертания, Майлз успел лишь увидеть, как ладонь Вальридера, жидкая и стальная, проходит сквозь пар и задерживается у него на животе.       Он рванулся прочь, ударившись плечом о стену. Дух не преследовал, он просто оказался рядом, как тень, как воздух. Его силуэт дрожал, распадаясь на мельчайшие частицы, прижимая давлением нанитов человеческое тело к стене.       Репортер попытался вновь развоплотиться, но на этот раз наниты ему не подчинялись и Апшера накрыло ледяным ужасом — конечно, если Вальридер считал, что с его Тарнкаппе хватит суперсил, значит, оно так и будет.       - Не трогай… не смей, - глухо, сквозь сжатые зубы выдохнул журналист, отмахиваясь от чужой ладони.       Собственная рука прошла сквозь воздух, но ощущение присутствия осталось — словно невидимые нити обвили запястья, грудь, горло. Вдох стал коротким, как перед панической атакой.       Дух касался его, не касаясь: шум у уха, импульсы тепла вдоль позвоночника.       Тебе не нравится страх. Злишься, Майлз?       Майлз сжал зубы, стараясь вырваться из собственной дрожи. Взгляд сам опустился на перетекающую фигуру, блестящую светом лампы. В груди свело от отвращения, смешанного с чем‑то иным, с незнакомым, мерзко-сладким током.       Я могу отвлечь тебя. Ты и сам знаешь, как можно привыкнуть к страху.       — Иди нахуй, - голос сорвался на высокую ноту, по шее прошлись мурашки, но тело отказывалось слушаться.       Рой скользил рядом, обвивал его теплом, давлением, словно пытаясь вспомнить форму человеческих рук. Воздух между ними гудел.       Можем попробовать положительное подкрепление?       — Я не псина! — голос растворился в паре. Вонь железа, кожи и электричества дурманила голову.       Страх и похоть — самые сладкие человеческие эмоции. Не надо стыдиться, это поможет справляться со стрессом.       — Ты ебанулся! Отвали, сказал же!       Апшер направил все оставшиеся силы на сопротивление — на шаг вдоль стены, на короткий вдох. Его ладонь упёрлась в стену, стена холодом вернула в реальность.       В ответ рой взвился, распнулся, схватил его за горло, сжал, не просто снаружи, а изнутри, выжимая воздух из трахеи, пока глаза не заслезились.       Ощущая слабость носителя, его невозможность вырваться, дух будто назло тут же вставляет, шепча вязко интимно, длинными пальцами врезаясь под кожу и сжимая сильнее.       Я смогу доставить удовольствие, Майлз. Сделать так, чтобы ты наслаждался, истекая кровью. Ты мог бы задыхаться, пока я проникал в каждую клетку твоего тела, волнуя их.       Вкрадчиво, тихо, приближаясь к лицу.       Апшер пытается урвать кислород, но каменная хватка не позволяет ему дышать. Глаза непроизвольно закатываются, пальцы царапают иллюзорную кожу на предплечьях духа.       Оглаживал бы нервные окончания, ласкал. Или может что-то посредственное? Ты уже представлял это — как ныли бы твои соски, пока я пью из них твою кровь?       Журналист нащупывает и стискивает край раковины, заставляя себя не реагировать, держаться. Но картинка уже предстала перед глазами — больная, извращенная, полная безумия и жара. Тепло разлилось где-то над лобком, устремляясь ниже и разгораясь пламенем. Апшер ударился затылком о стену, сбивая с себя это ненормальное состояние, явно навязанное. И тут же в легкие начинает поступать кислород — нанорой ослабил хватку.       Мгновенно его заполнил ужас вперемешку с гневом.       — Заткнись нахер уже!       Он хрипит. Эти картины, описанные глубоким тоном нанороя, никогда бы не заставили его испытывать возбуждение, будь он в порядке.       Проблема была в том, что он не был в порядке.              Он валит из Натропа, не оглядываясь.       Бросает номер как труп — дверь настежь. Не прощаясь на стойке, не сдавая ключи. У него нет денег заплатить за все разрушения, учиненные при разборках с перевозбудившимся от сытости призраком.       Благо, паразит не стал настаивать и по итогу все же отпустил Майлза «обдумывать» его «весьма привлекательное» предложение.       «В этом нет ничего такого» — заметил дух, исчезая, давая Апшеру немного личного пространства, — «Это помогло бы тебе отвлечься от страха».       Отвращение и стыд провалились куда‑то в одну точку под грудиной, где раньше жило сердце. Хотя нет, хуже — отвращение к себе за то, что хотелось поддаться, было недостаточно сильным…              Псих, больной, урод. Пиявка.              Майлз прекрасно понимал, к чему привели бы такие игры. Не то чтобы он вообще всерьез задумывался о том, чтобы позволить чему-то такому произойти между ним и ебанутым экспериментом Меркофф.       Нет, журналист, безусловно, явно несколько поехал кукухой прямо в рай, но не настолько, чтобы не разбирать дороги и указатели.       Майлз был нормальным и не имел неадекватных фетишей в сексуальном плане. Он был натуралом, любил женщин и традиционный, скрепный секс. Никаких садо-мазо, БДСМ, ПТСР, СССР и прочего бреда. То, что у него хер встал — это все недели воздержания. Подрочит — и отпустит.       Когда ему удастся подрочить? Вопрос завис на повестке следующей вечности.       В любом случае, эти игры в близкие отношения с потрошителем сознания вели только на дно.       «Гениальная» идея духа связать кошмары репортера позитивным подкреплением — это не к нему. Это к извращенцам вроде… Вроде психов из Маунт-Мессив. На игровом поле Майлза Апшера нанорой мог подавиться своими хотелками и сдохнуть в канаве. Что тот не мог осуществить, но представлять было все равно приятно.       Журналист справедливо настоящим психом себя не считал, и приписывать себя к ним не собирался и в будущем, как бы тяжко не пришлось.       Так что нахер Вальридера и его тупые «полезные в быту паразита и его носителя» советы. У Апшера и без этого проблем выше крыши.       На парковке над пустым Натропом пока только сиял рассвет — влага на капоте, тонкий дым из вздыхающих труб. Репортер сглотнул холод, будто воды выпил. Под пальцами старый пикап издал стон, давая понять: жив, но на честном слове.       Плевать. Поедет — и достаточно.       Майлз несколько минут назад с особым, быстро испаряющимся чувством вины порылся в карманах спящего на улице мужичка, отыскал ключи от машины и бумажник, едва ли не шепотом извинился перед этой ухмыляющейся тенью пьянчуги. «Займу», — прорезал зубами слова, и ведь никто не возразил.       Шоссе впереди светлое, сухое, над ним сизый дымок утреннего тумана — и только носит по асфальту пыль Колорадо.       Он включил радио, выезжая на дорогу, и вонзившиеся в уши аккорды разорвали внутреннюю суету.       Nickelback орал, как будто в него убийцу вселили, и Майлз подпевал, не своим голосом. Вымытые наспех волосы спутаны, губы трескаются от ветра, проникающего через открытое окно.       

One more depending on a prayer

And we all look away

      Он лупил по рулю костяшками, отбивая ритм так, что косточки ныли.       

It's just another day

      Громкость выкручена до визга; в динамике хрипит, свистит, зато не слышно шепота изнутри. Не слышно того, кто прячется где‑то между клетками.       Он орал в унисон с радио — голос срывался, лёгкие дерет тесаком, но чем сильнее боль, тем тише в голове.       

We must stand together

Hey, yeah, yeah, hey, yeah

There's no giving in

      Надо двигаться, пока не кончатся дороги, пока все твари из Меркофф не подохнут как крысы.       Пальцы дрожали на руле. Глаза впивались в линию шоссе, по зеркалам ничего — даже дух не высовывался, засел внутри тараканом, греется в мясном жилете, больше не пытается нашептывать, замолчал.       

They tell us everything's alright

And we just go along

How can we fall asleep at night

When something's clearly wrong?

      Смех сам срывается из горла — на грани. Не песня уже, а истерика. Кости стучат по рулю, за окном мелькает табличка шоссе.       

A hand in hand forever

Hey, yeah, yeah, hey, yeah

That's when we all win

      Майлз делает вид, что впереди его не ждет ничего страшного.