Тарнкаппе

      Очередной день в карьере «мертвого журналиста».       Встретил старого «знакомого», того самого, которого сам же и прикончил.       Билли, мать его, Хоуп. Живой, блестит, сияет, как тухлая селёдка под лампой.       Я думал, что мои проблемы — это бессонница, 22 пули в бесполезном мясном мешке и вечно зудящий паразит в голове. Ага, конечно. Оказалось, я не просто ходячий приёмник, я теперь ещё и семейный человек. Братишка по нанорою, блять. Семья года: старший — психованный, младший — труп-неудачник, а отец у нас — рой микроскопических ублюдков.       Билли визжит, что ему нужны деньги. Маме, говорит, помогать будет.       Он дергается, смотрит на меня глазами фарами и мимоходом рассказывает, как всех убьёт.       Меркофф, прохожих, меня — в общем, всех.       Ирония в том, что убить меня теперь может автономная часть одной и той же дряни. Два тела, одна хреновина внутри.       Классика жанра: даю психу наличку, чтобы тот устроил мини‑сеанс спецэффектов. А то как-то неправильно выходит.       Журналист ебанутый, да?       Билли исчезает, собирается обратно, нахмуренный и голый — и на секунду я понял, что мы с ним действительно теперь родня.       Крепкая дружба, блять. Семейная.              -----------------------------------------------------------------------------------------------------       Потренировались. Аж до ювелирного недоразумения пришибнутого долетели. Я там не задержался, не хотел попасться его матери на глаза, но что она ебнутая — издалека видно — с такой-то химией на голове.       Пришлось отдать Билли обещанные доллары, но, чую, недолго он радоваться зарплате будет за проведенный сеанс телепортации.       Сегодня заметил парочку «туристов» в плащах, явно местные из Меркофф Дизайн&УтилизацияЛюдей. Стояли у заправки недалеко от жилища мамашки, будто случайно. Ага, конечно, пришли полюбоваться видами Колорадо. С жопой, набитой микрочипами.       Я ждал, что они начнут меня «вежливо ликвидировать». Но, видимо, у Меркофф тоже кризис — на пули, бензин и мозги не хватает.       Не узнали, я сука не знаю, что у них там происходит, но они на меня даже внимания не обратили.       Может, реально думают, что сдох?       Жрать хочется, как собаке у мясной лавки. Открыл консерву, а запах будто оттуда же, из психушки, из холодильника отдела «Свежие пациенты».       Приятные воспоминания. Аппетит отбило, зато рвота вернулась — тоже стабильность.              -----------------------------------------------------------------------------------------------------       Запись №… да какая к чёрту разница? Пересчитать что ли?       Читаю VL — тишина, сука, независимое СМИ, ага. Пусто, как в черепе у Билли.       Зато блог какого‑то Вейлона Парка успел рвануть в топы за пару часов. Полистал, посмотрел, как он там героически пишет — и, знаете что, я даже доволен — мне хотя бы не пытались отрезать яйца.       Не то чтобы они у меня остались после всей этой курортной командировки.       Пальцы считать больше нечем, хаха, грудь ноет двадцатью двумя пулями, а паразит кружит по комнате, как бешеный хомяк на стероидах. Я умер, чёрт возьми, но до сих пор хожу и пишу. Меня зациклило как старый винил — умер, умер, жив, умер.       В моей голове теперь живёт что-то между привидением и шизофренией альпийских гор, и мы учимся не грызть друг другу шеи.       Парк — Счастливчик. Кличка приличная.       Выбрался, выжил, убил извращённого жениха, который определял пол исключительно экспериментальным методом. Вейлона не сожрали, не повесили, даже причиндалы при нём — герой.       А я? Я теперь ходячий некролог.       Зомби с камерой.       Правда, публикация этого гения кончится ничем. Первые часы все дружно ужаснулись и репостнули, ещё через три — Меркофф включила станки.       Аккаунт Парка взломали, посты переписали, комментарии подчистили.       Теперь из всей этой истории осталась пара мемов и один программист, которого скоро спишут «по семейным обстоятельствам».       Если бы я мог выложить свои записи…       Если бы не страх, что они выследят даже по запаху крови на клавиатуре.       Хотя, может, зря я парюсь — мертвецов всё равно не ищут. Звучит как счастливый конец, ха.       Я бы написал в VL, но… трясёт. Слишком много дел для мертвого человека. Умер. Умер. Жив. Умер.       Билли. Счастливчик. Паразит. VL. Меркофф.       Я не могу спать.              -----------------------------------------------------------------------------------------------------       Зудит где-то внутри, за глазными яблоками.       Зудитзудизудитзудитзуитзудизудитудитзудиии              -----------------------------------------------------------------------------------------------------       Сколько дней прошло?              -----------------------------------------------------------------------------------------------------       Я-не-я посреди пустыни, воняет палёной резиной, а внутри всё хохочет и визжит.       Билли. Мой блядский родственник по нанитам, вырубка из кошмаров.       МИНУС БИЛЛИ.       Его размазало.       Просто вжух — и всё, нету Хоупа, нету его голосов, нету этого сладкого бреда про «маму». Сожжён, испарился, испекся как жирная мошка под увеличительным стеклом.       И, сука, я рад. Я так рад, что зубы дребезжат. Но — ах, блять! — больно.       Тело подло помнит, что мы были одной системой, одно облако, одна грязная сеть.       Когда тупой Билли убил свою мамашку, я ощутил такой приход, что аж кровь вспенилась — жарко, горячо, обжигает изнутри — то ли от ярости, то ли от возбуждения, одному Хоупу известно.       А потом Меркофф включили установки, свой фейерверк, я завыл как псина. В животе будто раскрутили электроинструмент, кости гудели, органы в пляс пошли.       Я изгибался в мотеле, плюя кровью, а в голову врезалась его смерть посреди пустыни, где пахло только духами его матери и жженой резиной.       Я чувствовал, как его выворачивает наизнанку, каждый нанит визжал, и часть этого визга прошла сквозь меня.       Холодный, сладкий, чистый ужас.       Умер он — а сдох я. Снова. Умер. Жив. Умер. Жив. Так чешется, так зудит.       Потом обратно включился. Паразит не кричал, это было что-то совсем другое — это и описать нельзя. Это было что-то космически ужасающее.       Теперь тишина, впервые за… не знаю. За всю эту вечность. Аж уши звенят. И все тело зудит, чешется. Умер. Разорвался на атомы.       Вальридер внутри шепчет, бормочет, будто жует мои нервы. Жрёт. Ненавижу. Обожаю. Одновременно.       Без Билли он будто стал голоднее. Или свободнее.       И он где-то копошился там, в пустыне, полз по песку, искал выход. Я подумал, может, в землю уйдёт. Может, в меня глубже залезет. Я чувствовал, как он в панике искал меня — но я слишком далеко был, в ебучем мотеле. Рядом — только агенты Меркофф — в них нельзя, да и вряд ли бы получилось, они все там психопаты, а этому паразиту нужен разум чувствительный, блять.       В общем, Билли разорвало, а я сижу, трясусь, ржу, кашляю кровью и повторяю вслух: «Сдохни, сдохни, сдохни».       Но там уже никого нет. Только запах гари и сладкий привкус свободы.       А потом нашлись. Муравьи.       Мир теперь шевелится — каждая пылинка двигается куда-то, будто знает.       Ты не один, Майлз.       …Да пошли вы все.       -----------------------------------------------------------------------------------------------------       Счастливчик, он же отправитель анонимки, он же Вейлон Парк, опубликовал пакет видео и фото из Маунт-Мессив за несколько дней до тупой, предсказуемой и абсолютно заслуженной смерти Билли.       Как бы не возмущался рой настроению репортера, как бы сам Майлз не пострадал от агонии чужой смерти, Апшер не мог перестать испытывать невменяемую радость от факта, что Билли больше нельзя было собрать по кусочкам и склеить по технике кинцуги как чертову вазу.       Такого же исхода для своей тушки, Майлзу, впрочем, не хотелось.       Публикация Парком информации о «компании зла», несмотря на катастрофическое фиаско, внушала какую-то тупую надежду на лучшее. Если Парк каким-то образом действительно связался с Пикоком и его ViraLeaks, что и стало причиной обнародования всего дерьма психушки, в этом был якорь и для журналиста.       VL, тем временем, официально вступили в полемику с общественным мнением сразу, как Счастливчика попытались втоптать в грязь хейтеры и купленные Меркофф блогеры. Наблюдать за переругиваниями в комментариях, конечно, было забавно и до смерти Билли, но теперь, когда Хоуп помер, у Майлза появилось куда больше настоящих причин лыбиться как идиот, вспоминая очередную ветку диванных критиков.       Безумие? Полнейшее.       А может, он просто так долго не спал, что ему все вокруг казалось до смерти смешным — даже остаточная, от переданной по связи «Вальридер», боль разрываемых на ядра и электроны костей.       Все казалось до усрачки забавным, и едва ли Майлз мог себя осудить за цинизм — без чувства юмора за святое было бы повеситься следом за Билли и его командой.       А команда-то действительно нашлась.       В Натропе за одни сутки — четыре трупа.       Какой-то мужик среднего возраста и закваски, бывший ухажер матери Билли — разорван на части в собственном автомобиле за одну пощечину любительнице хрусталя.       Некий коп — считай агент Меркофф — побежал проверять что произошло и тоже пошел на фарш.       Великодушная мать Хоупа, Тиффани, на собственную беду продавшая собственного сына в Маунт-Мессив за возможность покупать Сваровски… Господи, Билли был в ярости, когда услышал. Двое агентов Меркофф едва ноги унесли из вагончика, когда Хоуп впился матери в лицо железной хваткой…        И, вишенка на торте — четвертый убиенный и убийца всех вышеперечисленных, первый, но не последний носитель древнегодуха-тире-херзнаетчего Уильям (для друзей Билли) Хоуп, также почил несколькими мгновениями позже собственной матери — от каких-то новомодных установок Меркофф.       Бойс-бэнд, одним словом.       Столько событий на квадратную милю — Апшер срывался на глупое хихиканье, пытался отползти из ванной, утирая кровавые подтеки под глазами мокрым полотенцем. Ноги подгибались от спазмов.       Майлз был в полном беспросветном восторге и ужасе. Вальридер был в глухой ярости и извивался от боли.       Начавший всю эту цепочку внезапных приятных смертей бойфренд Тиффани — его, Майлза, deus ex machina.       Журналист опал у журнального столика, приземлившись на колени, и хохотал до головокружения, пока наниты бешено кружились вокруг наподобие смерча — пульсируя, сжимаясь и врезаясь в стены, оставляя мелкие царапины на стекле, мебели, обоях.       Нервы определенно сдавали.       У Майлза. У Вальридера есть нервы?       Да не все ли равно?       Куда бежать? Что делать дальше? Обо всем этом можно было подумать где-нибудь на северо-востоке через пару недель. Только не в Колорадо. И не в Вашингтоне.       Меркофф знали, что он, живучий скандальный журналист, не умер. Некие Полин и Пол искали его — муравьи подслушали, новая дихотомическая часть призрака.       Полная беспросветная жопа или новый виток сценарного произвола? Оставалось надеяться, что сценаристы жизни Майлза Апшера все же недопонятые гении, а не ебнутые психопаты.       Пожалуй, лучшее и вместе с тем худшее, что произошло с бегства из психушки с репортером — мертвый Хоуп и расстроенный, размноженный на миллиарды мелких муравьев Вальридер.              Возвращаемся к плану А: избавиться от нанороя и не помереть. Ни от пуль в груди, ни от этих странных пушек Меркофф, которые разорвали Билли к хуям.              Меньше, чем через два часа они, его новые собратья, смена Билли, добрались до мотеля.       Майлз собрал вещи в перерывах между истерическими всплесками эмоций (то ли своих, то ли духа), но не спешил уезжать, не было никаких очевидных причин покидать Натроп в спешке — никто даже близко не мог предположить, что Майлз Апшер действительно мог околачиваться под боком у дома матери Билли Хоупа. А потому он сидел у окна и ждал, как человек, которому больше некуда идти. Ждал с терпеливым, почти смиренным равнодушием.       На подоконник, через тонкую щель в раме, заползли муравьи. Их траектории складывались в четкие узоры — циклы, спирали, схемы, будто вырезанные со страниц лабораторных чертежей Маунт‑Мессив. За окном серело небо, а в номере запах плесени и дешёвого мыла душил хуже седативов.       Репортер моргнул, нанорой больше не кричал, только тихо шипел что-то несвязное на фоне, как раненое животное. Наниты застыли плотной дымкой вокруг, заполняя всю комнату.       Это, наверное, был первый раз, когда Майлз почувствовал себя не просто живым трупом — а опасно живым трупом.       Тысячи муравьев — единый разум, спокойный и послушный, вплыли в комнату — новое пристанище Вальридера, новые члены грибного семейства.       Идея пришла сама собой.       Он вскинул ладонь к окну, прокладывая путь к своему телу. Муравьи мгновенно сбились в кучу на пальцах, будто ждали этого движения все свои короткие жизни. Наниты мягко вплелись в их чёрные тельца, тёплой пылью проникая под кожу.       Тонкие лапки щекотали подушечки, вызывая легкий налет онемения — прямо как в голове.       Он не помнил, когда спал в последний раз. Три дня назад? Или четыре?       Картинка перед глазами плыла, петляла, мазалась как эффект размытия по Гауссу в Photoshop: всё мягкое, полупрозрачное, чуть фальшивое.        Кости все еще остаточно ломало — особенно в месте перелома ноги и в ребрах. Майлз начинал понимать стариков, жалующихся на ноющий скелет — такое и не только от погоды завоет.       Апшер ощущал себя героем комикса или видеоигры. Только вот застрял на каком-то уровне, не чувствует граней будущего. Он словно выполнял квесты, значения которых не понимал, открывал пути, которые утягивали его лишь глубже в бездонный хаос.       Все смазалось. Путь с момента, как его нога пересекла ворота психиатрической больницы и до настоящего мгновения, был отягощен смятением, рассеянностью и неуверенностью.       — Я отправлю тебя… их домой, — хрипло сказал журналист, обращаясь то ли к муравьям, оккупировавшим его руку аж до середины предплечья, то ли к беспокойно молчащему, распавшемуся на туман духу.       Безумная затея казалась глотком свежего воздуха.       Глупо, да. Но хоть какое‑то действие. Собственное решение — первое за эти долгие дни.       Ему плевать, чем это обернется — хотелось сделать им больно. Тем, кто решил его преследовать, тем, кто вынуждает его бежать, тем, кто заставил его вновь испытать боль, пусть не свою…       Он напрягся, представляя как исчезает, и его ладонь пошла рябью, расплываясь на наниты — почти такие же, как у самого Вальридера — этому фокусу его научил Хоуп.       Пусть у Майлза и не выходило также хорошо, как у безумца из подвалов Маунт-Мессив, но, тем не менее, мелкие насекомые упали на пол с тихими хлопками, расползаясь по комнате.       Это было странное чувство, ирреальное, и после полного перемещения пару дней назад у Апшера чертовски болела голова — повторить трюк он не рискнул.       Зачем?       Вальридер звучал откуда-то изнутри, и Майлз быстро потерял концентрацию — рука собралась обратно в единый плотный материал. К горлу поступила тошнота, но репортер сглотнул слюну и желчь.       Журналист не ответил на вопрос — только развернулся и вышел из номера. Он спустился вниз, нашёл администратора и спокойно попросил коробку и скотч — «любую, не слишком большую». Щуплый мужчина принес и то, и другое. Через десять минут Майлз снова был в комнате с коробкой на коленях.       Вальридер ждал у окна, застывший пятном тени на фоне меркнувшего дня. Наниты больше не заполняли все пространство вокруг — только муравьи шуршали плотными кучами.       — Ты злишься, — сказал репортёр, — хочешь вернуть долг.       Серый, воняющий преющей влагой и плесенью номер вызывал слабые приступы чрезмерной реалистичности происходящего.       — Ты же хочешь отомстить, я знаю.       На подоконнике и полу муравьи двигались всем роем — тысячи крошечных тел, коллективный разум, простой и честный в своей математике. После мозга Билли эта примитивная отлаженность казалась почти утешением.       Это успокаивало.       — Эти мрази всё равно придут ко мне домой, раз ищут тебя, — Майлз провёл рукой по векам, чувствуя, как в глазах жжёт недосып, — Так почему бы не встретить их там? На своих условиях. Немного пощекотать им нервишки.       Рой напряженно вибрирует, окруженный маленькими черными организмами — их блестящие черные головы слишком похожи на частицы самого Вальридера — немудрено и запутаться.       Апшер ощущает предвкушение — едва заметное, частично собственное, похожее на злорадство и притупленную радость, но большей частью это не принадлежит ему.       Вальридер транслирует темное, мрачное и сладкое чувство на подкорку разума, аж дух захватывает. Это одновременно знакомо и не знакомо — гнилостная, вязкая месть. Ее запах — это аромат лихорадочного, порушенного разума Билли, но теперь туда примешивается какое-то нездоровое тусклое веселье Майлза Апшера и узаконенная, логичная роль муравейника.       — Не делай вид, что тебе не интересно, — устало усмехнулся журналист, — Я знаю, ты хочешь. Я тоже хочу. Не потому что они убили Билли, конечно. Мне не нравился Билли. Я и сам убил его однажды, жаль не до конца.       Рой молча распадался и собирался, слушая.       — Потому что эти твари заслужили? Я просто… Ты же тоже чувствуешь это? Ты же правда можешь… Оно же у нас общее, это чувство, да?       Сладкое, приторное желание сделать больно, уничтожить, пролить кровь мразей, что хотят их убить, поймать, уничтожить или сдать на опыты… Оно тлело на кончике языка как маленький, жгучий укус — столь желанный, что хотелось сохранить его кислую, тянущую палитру.       Не дожидаясь ответа, Майлз нагнулся и перевернул коробку, начертав на боку адрес своего дома в Вашингтоне.       На секунду завис, глядя на очертания роя — густой, почти гуманоидный, чересчур осмысленный.       — Это правильно, — убеждает Майлз себя или духа, всё одно. Его уставший разум едва ли может заглянуть за пределы одного поспешного желания, — Если отправлю сейчас — посылка дойдет раньше, чем туда заявятся эти Бибоп и Рокстеди.       Опасно. Они могут убить их. Ты видел, что они сделали с Билли.       Апшер ведет плечами несколько раздраженно:       — Даже если они раздавят тысячу из вас, ты всё равно прорвёшься через сотню тысяч других. Так ведь? — кривит в ухмылке рот репортер. Собственные слова кажутся ватными, уставшими. Он облизывает сухие, потрескавшиеся губы — нижняя лопнула, солоно.       Прошло несколько долгих мгновений в упрямом молчании, пока Вальридер не позволил.       Несколько сотен муравьёв сбежали с подоконника, прошли по его бедру и один за другим нырнули в коробку. Когда та была полна, Апшер заклеил крышку.       Они решают больше не обсуждать это.              В эту ночь, залезая под одеяло, он открыл ноутбук с твердой решимостью все же закончить с изучением матчасти.       Интернет лениво грузил, вентилятор жужжал, и в поисковой строке синими буквами горело одно слово: Тарнкаппе.       Первая ссылка вела на вялую статью Wiki — пара абзацев о старом фольклоре. Шапка-невидимка. Плащ‑невидимка. Сказки братьев Гримм, древние легенды, обрывки мифов. Бесполезная смесь слухов и школьных пометок. Множество современных использований этого магического артефакта пестрили на странице — самый известный аналог носил Мальчик-Который-Выжил.       Иронично.       Апшер кликал по ссылкам, зевая и морщась, — глаза слипались.       Он наткнулся на эзотерическом сайте на некую сказку «Килух и Олвен» и начал читать ее тут же, что было не очень разумно в его состоянии — голова то и дело опадала под собственным весом и мешала понимать прочитанное. Когда он осознал, что большей частью это что-то из раннего про короля Артура, то решительно закрыл вкладку.       Мимо.       На третьей попытке одолеть очередную строку из «Четырех ветвей Мабиноги», он выругался и стёр всё англосаксонское из поиска, сосредоточившись на немецком фольклоре. Нужны были вещи конкретнее, что-то связанное с альпами. Горными духами. Что-то полезное.       Тексты же, как назло, становились современнее, поверхностнее, будто кто‑то давно смёл настоящие источники, оставив только блестящие фантики. Он открыл «Царя Золотой горы» Братьев Гримм — там хотя бы мелькнула тень знакомого предмета: чёрный человек, насилие, и, конечно, плащ‑невидимка.       Он порылся в нескольких десятках ссылок, прежде чем удалось копнуть чуть глубже. Очевидно, что все это восходило к валлийской мифологии и немецкому фольклору.       Настоящим открытием стала «Песнь о Нибелунгах», которую он нашел спустя еще час муторных, полусонных поисков.       Сонливость слетела как рукой отброшенная. Эпос тянул, как пыльная археология отрочества, — запах старины и крови, желтых страниц и мечей. Репортер вспомнил университет, лекции по сравнительной мифологии, иллюзии безопасных знаний, когда самые страшные существа жили лишь на бумаге.       Вялость ушла, что радовало. Уснуть ему бы все равно не удалось — кошмары пугали сильнее смерти от переутомления. А так, он хотя бы мог узнать что-то значимое.       Тарнкаппе, плащ-невидимка впервые упоминался в эпосе о нибелунгах в 3-ей увертюре из 39 существующих. Зигфрид, один из героев, некогда победил короля нибелунгов — карликов, или, если угодно, гномов, и отнял у одного из них — Альбериха, он же в других источниках Андвари, плащ-невидимку Тарнкаппе.       Сначала все это казалось едва ли связанным с ситуацией самого Майлза, но всегда было «но».       Откапывать истину в куче недружелюбных и неизвестных данных с детства казалось ему увлекательным.       Апшер пошел от общего к частному и сразу понял, что в этом что-то было.       Нибелунгами назывались дверги, гномы, существа из скандинавской мифологии, и, что было интересно, переводилось это слово как «дети тумана».       Окинув взглядом тлеющую в тенях беспокойную фигуру духа, Майлз отметил это наименование про себя весьма сочетаемым с Вальридером.       Впрочем, помимо перевода названия расы, нибелунги имели не очень много общего с духом из германской мифологии. Внешне эти существа описывались как невысокие и жилистые гуманоиды, живущие вдоль реки Рейн в Западной Европе. Они владели сокровищами, и, что было важно, жили в пещерах в горах.       Прямо как и альпы, к числу которых Майлз привязал своего ручного паразита. Прямо как Вальридер лично.       Горы. Пещеры. Духи. А теперь еще и плащи-невидимки и гномы.       Восторг искусствоведа, но Майлз искусствоведом не был. Перед глазами стало плыть от переизбытка информации, которая ему едва ли складывалась в единую картину.       Парень упрямо сморгнул, сосредотачиваясь.       Он словно собирал разбитый бокал — и некоторые осколки сходились, но большая часть была слишком повреждена, чтобы соткаться в единое целое.       Журналист поморщился, когда прочитал, что именем «Нибелунги» некогда была названа СС-овская 38-я пехотная дивизия. Одного этого хватало, чтобы присмотреться к этим существам еще внимательнее — вряд ли все это было случайным совпадением — фашистская свинья Вернике, ебучий эксперимент «Вальридер», плащ-невидимка Тарнкаппе и мифические нибелунги, которые им владели, да еще и дивизия нацистов, названная в их честь.       Круг замкнулся. От фашистов к мифам и вновь к фашистам.       И где‑то в промежутке — Майлз Апшер, запечатанный в лихорадке без сна.       Он поймал себя на том, что улыбается экрану — разбитой, бессмысленной улыбкой, какой улыбаются только полуотчаявшиеся и полубезумные. Курсор мигал в такт пульсу.       Апшер отвернулся от экрана — давая глазам отдохнуть.       У северной стены стоял рой — недвижный, темнеющий, словно в воздухе сворачивалась густая пыль, и при каждом моргании экрана Майлзу чудилось, что этот сгусток мигает в ответ.       Вальридер не двигался. Он назвал его, Майлза, Тарнкаппе.       Тарнкаппе. Плащ‑невидимка или шапка-невидимка, не сильна разница. В германских мифах — магический покров, делающий владельца невидимым.       Журналист усмехнулся. Ему стоило прочитать подробнее про нибелунгов, про дверга Андвари, про это чертов плащ.       Слабая догадка проскользнула на краю сознания, ослепляя. Юноша поморщился и вернулся к тексту на экране глазами.       Плащ… Быть невидимым. Один владелец… По всему выходило, что если Вальридер — обитатель гор, он быть может, родственник этих нибелунгов? Может, дух их предков, что-то такое? Но тогда почему вдруг он называет живого человека Тарнкаппе, когда как сами нибелунги так называли плащ-невидимку?       А Вальридер, — он тогда кто? Как, блять, все это связано?       — По очереди… — трясет головой журналист, бормоча едва слышно, проговаривать чистый бред в слух могло быть полезно.       — Альп, он же Вальридер — древний дух под скалой. И есть некий нибелунг, предположим, который живет под той же горой и который является владельцем «Тарнкаппе» — плаща-невидимки. Хорошо.       Апшер откидывает голову назад, на тусклую подушку и смотрит в темный заляпанный потолок, бурча:       — Предположим, что некий нибелунг и некий альп знают друг друга, ведь живут рядом. Ладно. И… Альпу нужно тело? Подходящее тело. А нибелунгу нужен плащ Тарнкаппе? Или он изначально у него есть? Но я, для духа — я… Я Тарнкаппе. Я не плащ… Тогда разве и нибелунг не… Может, сам нибелунг тоже…       Не плащ. Сосуд? Тарнкаппе?       Но логично предположить, что Вальридер, который изначально невидим для всех — он и есть плащ-невидимка. Сам Вальридер мог бы быть Тарнкаппе, но никак не…       Не наоборот? Что, если плащ — это сам нибелунг? Дверг, гном, владеющий силой исчезать? Прямо как Билли, прямо как сам Майлз, несколько часов назад растворивший собственную руку лишь одним желанием?       Живое существо — плащ-невидимка для древнего духа под горой? Возможность передвигаться и покинуть гору.       За спиной прошел шелест, и Майлз почти не вздрогнул, когда Вальридер коснулся его плеча кончиками черных пальцев — только вдоль позвонков прошлась вибрация, да ноутбук издал тихое шипение, оповещая, что работать дальше не собирается — детский час, установленный Вальридером, прошел.       Репортер ведет плечом, уходя от соприкосновения, зудящего на коже. Мысль о сосуде, гномах и альпах тут же ускользает в небытие.       Ты должен спать.       — Завались, — раздраженно бросает Апшер, с некоторой тоской закрывая взбесившейся ноутбук и упаковывая технику в рюкзак, лежащий у изголовья.       Эта сцена происходила вот уже который вечер — Майлз не желал спать, а Вальридер упрямо продолжал пугать журналиста и пытался уложить его — без насилия и резких потерей сознания — что удивительно, дух прислушался к весьма грубой просьбе Апшера. Пока что.       И вот который день, когда темнело, они ссорились, если их переругивания и последующее бегство Майлза на перекур можно так назвать.       Ты умираешь.       — Разве? — саркастичная усмешка едва касается губ журналиста, когда он поднимается с постели. Самое время выкурить сигаретку, но сначала — умыться, сбивая остатки сонливости с опухших век.       Вальридер движется за ним, преодолевая полотно кровати, провожая репортера к двери ванной комнаты. Майлз бьет пальцами по тугому выключателю, тусклая лампочка под потолком рассеянно моргает, прежде чем осветить зеленую плитку, залапанную засохшими лужицами крови — прямиком из нутра журналиста.       Я восстанавливаю твое тело. Но человеческий организм… Нужна еда. Сон. Тепло.       — Увлекательная лекция уровня младших классов, но, ой! Мне глубоко насрать, — Апшер открывает кран в раковине, опускает ладони под ледяную струю. Остатки пальцев немеют, обрубки — едва ли ощущаются. Торчащие косточки смотрятся неприглядно, — Я не собираюсь спать, если тебя это волнует. Кажется, ты справляешься и без моего сна — я пока живой и чувствую себя сносно. За исключением разве что кровавой рвоты и слез сегодня, но, предположу, что вряд ли это от недосыпания.       Тихое нервное хихиканье отражается от стен — последняя фраза звучит как обвинение, и рой, словно понимая это, бросает в некотором роде оправдание:       Они убили Билли.       Голос Вальридера шелестит чуть громче, неприятно накрывая среднее ухо. Под черепом пробегаются мелкие паучки.       — Я заметил, — Апшер умывается, не вытирает лицо. С подбородка на шею стекают несколько холодных капель, скрываясь за воротником футболки, — И ты немного отвлекся от моего состояния, поэтому мое тело слегка потрепало сегодня? Я тут валялся в собственных ошметках, Билли разрывало на части, а ты что делал в это время? Пытался отыскать себе новый Тарнкаппе? Так это называется? Эти… Муравьи.       Вальридер стоит в дверях тенью, наниты кружатся вокруг него лениво, едва вибрируя. Майлз невольно разглядывает фигуру призрака — мужскую, подтянутую, мускулистую. Он выше, больше, сильнее своего носителя, и Апшер не хочет вспоминать как призрачные, но такие материальные руки подкидывали Криса Уокера как куклу в воздух, утягивая его в вентиляционную решетку.       Мясорубка.       На языке скапливается слюна. Солоно.       Майлз сплевывает в раковину, морщась.       Крови нет.       — Чего молчишь? Не хочешь поделиться сверхъестественной мудростью? — Апшер убирает чуть отросшие пряди назад, впутываясь в них пальцами правой руки. Радостно, что в этом номере не были предусмотрены зеркала — волосы на ощупь казались сальными, а лицо — помятым. Стоило бы хорошенько отмокнуть и помыться, но теплая вода усыпляла, а ледяная не прельщала.       Эти насекомые — не Тарнкаппе.       Репортер сел на краешек ванной. Он вскидывает брови, складывая руки на груди. Рой стоит у двери ванной, их разделяет какая-то пара метров, но наниты кружат в воздухе и едва ли нанорой не соприкасается с Апшером на самом деле. Пустота, где должно быть лицо духа, заставляет сердце пропустить удар скорее по привычке.       За несколько дней в Натропе Майлз осознал несколько вещей.       Вальридер прислушивается к нему — не всегда и не во всем, но рой точно учится взаимодействовать со своим носителем. Как ребенок-психопат, он изучает свой объект и ищет его слабые места, юлит червем, учится говорить словами через рот. Теория была проста: вероятно, в этом была заслуга самого журналиста — его характера, его состояние разума. А может, дело было просто в том, что теперь Апшер был носителем духа. Может, и с Билли он был также мил и не давил на него, кто знает? Теперь, когда Хоупа больше нет, поведать об этом мог лишь сам призрак.       Но прочесть мысли нанороя по выражению лица журналист не мог — там лишь две бездны и едва ли намек на рот — больше похоже на голые кости.       — Муравьи — не Тарнкаппе. Но я — Тарнкаппе. А что насчет Билли? Он был?       Не так как ты.       Нанорой распался и материализовался совсем близко, нависая над Апшером. Юноша сглотнул слюну, вскидывая голову, опасаясь упустить разговорившегося призрака из виду. А тот вдруг протянул ладонь вперед и дотронулся до влажного лба журналиста кончиками пальцев. Майлз удержался от желания отпрянуть — большей степенью из-за отсутствия путей отступления — за спиной только тара ванной.       Билли… Он был близок, но этот человек… Не такой. Я не знаю этого слова. Иллюзия, неправильный…       — Искусственный? Фальшивка? Ненастоящий? — перечисляет Майлз шепотом с профессионализмом репортера пришедшие на ум синонимы, напрягая плечи. Вальридер запускает ладонь в его волосы и мягко касается нежной кожи головы. Стая мурашек возникает у затылка. Парень вздрагивает и невольно уводит взгляд в сторону — за плечо роя, куда-то в плесневелый потолок. Дыхание сбивается, и что-то внутри, в груди становится мягким и податливым.       Рой шепчет:       Фальшивка. Похож, сильно похож. Подходящий, но глупый. Ты лучше, Майлз.       Он приблизился к нему вплотную, склоняясь и приближаясь так, что тяжело было определить — то ли наниты кружат вокруг так шумно, пародируя ритмичный отбойник, то ли собственное раненое сердце стучит в ушах. Рука духа оглаживает короткие волоски на его затылке.       Апшер облизывает сухие губы. Все еще солоно.       — Что… Что такое Тарнкаппе? — вторит Майлз, не отрывая взора от черных точек на потолке — они готовы ожить под нервным взором журналиста, танцуют, гипнотизируя. Апшер моргает лениво, и пальцы слабеют.       Это ты. Мой Тарнкаппе. Мой путь. Моя кожа. Моя суть. Мое движение, мой якорь. Ты настоящий. Живой. Твои чувства, твои… эмоции. Твой разум — все это Тарнкаппе. Это ты.       Наниты щекочут где-то за ухом, путаясь в прядях волос. Голос духа звучит почти интимно, обжигая словами.       Разум Майлза лихорадит — уловить слова нанороя становится все сложнее. Наниты проникают куда-то под кожу, оглаживают и подхватывают окаменевшее тело, расслабляя плечи, мягко вибрируя. Вальридер шепчет куда-то в мочку уха, но его слова растворяются в конечностях, в волосках на руках — и те встают дыбом с приятным покалыванием.       Сильный, верный, с волей к жизни. Исстрадавшийся, но не иссохший.       Сознание репортера начинает растворяться в рваном смешении чувств, звуков и импульсов — где‑то между мыслью и чужим шепотом.       Славный, умный, но такой упрямый… Ты устал, Майлз.       Что-то внутри, в животе приятно греется, охватывая теплыми волнами все тело. Апшер почувствовал, как лопатки охватывают широкие ладони духа — обманчиво заботливо, поддерживая, давая опереться на себя.       — Я в порядке, — Апшер зыбко упирается ладонями в грудь призрака в тупом инстинктивном сопротивлении, пытаясь сосредоточиться на том, как сбилось дыхание — поверхностное. Слабо пахнет падалью.       Это не помогает, Вальридер давит на основание шеи, и Майлз опирается лбом на рельефное черное плечо. На виски давит усталость.       Настоящих Тарнкаппе всегда было мало. Сейчас — почти нет.       — Что ты делаешь? — шепчет журналист, но с губ срывается неразборчивое шипение.       Журналиста ведет — Вальридер склоняется к раковине уха, нашептывая, почти мурча, подражая коту. Юноша и сам не понимает, когда успевает опустить руки, открываясь объятиям духа. Сонливость давит на веки.       Такой уставший… Ты можешь поспать, Майлз. Я позабочусь о тебе. Ты в безопасности.       Мысли становятся абсолютно вязкими. Слова теряют смысл, стоят в голове как мертвые клейкие символы. Он пытается воспроизвести одно из них — реальность — и чувствует, как оно рассыпается, не давая ухватиться за свой хвост. В этом шуме голос Вальридера перестает быть чужим. Он не говорит — он вибрирует в пространстве черепа, как вторая диафрагма, непрерывная, теплая, властная. Апшер упрямо промаргивается, и нанорой продолжает говорить.       Многие хотели быть им. Быть моим Тарнкаппе.       Майлз пытается отыскать пальцами собственное запястье — проверить, дышит ли он, — и ловит себя на том, что не различает, чья кожа под его рукой. Осознание «я» хрупко, как тонкий лед: стоит вглядеться, и сквозь него проступает чья‑то интонация, чье‑то видение, отдаленно напоминающее его собственное. Он проваливается, карабкается, срывается и падает глубже.       Тарнкаппе не коснутся ни дни, ни годы, ни враги. Ты в безопасности. Идеальный.       Помутнение превращается в абсолютно физическое. Воздух между ними густеет, насыщаясь электричеством. Майлз ловит себя на том, что различает дыхание — хотя Вальридер не дышит. Тёплое, воображаемое тепло скользит по шее, расползается по коже, заставляет волосы на затылке встать дыбом и улечься обратно с томным наслаждением.       Он не может понять, кто первым сократил оставшееся расстояние — то ли сам потянулся, то ли дух сомкнул невидимые пальцы на его затылке железом, а грудь прижалась к чужой, успокаивая слабую панику, еще теплящуюся в мужчине. Движение почти невесомое, но после него по телу проходит дрожь — не от страха, а от неясного удовольствия, странной принадлежности.       Мы наполним реки телами врагов, бездны — их кровью. Тарнкаппе может желать, и я дам это тебе, Майлз… Все, что ты хочешь.       Шепот Вальридера у самого уха превращается в прикосновение: голос теплом касается барабанной перепонки, по позвоночнику стекает волна, будто чужое дыхание читается кожей, Апшер не понимает — то ли он парит, то ли так странно накренился потолок. Наружу вырывается глухой выдох, влажный, горячий.       Ты — мой, Майлз. Твой ужас сладкий, тягучий. Твой разум…       Вальридер делает паузу, словно у него сбилось дыхание от восторга.       Рассудительный, активный. Упрямый человек с глупыми принципами. Наивный и юный. Такой умный, увлеченный. Я так много узнаю от тебя, Майлз. Ты полон… Сюрпризов. Знания заполняют тебя до краев. Сладкие страхи, великолепные идеи.       На миг тьма слышится почти любящей — она гладит его изнутри, ввинчиваясь осторожно, переплетается с пульсом. Реальность тает: остаются только два ритма — его сердцебиение и низкое, спокойное гудение Вальридера, сливающееся с ним в одну непрерывную вибрацию. Он закрывает глаза и тонет в ласковой, приятной темноте.       Голос кажется почти насмешливым, когда дух продолжает.       Непослушный человек. Тебе нравится так, без боли? Хочешь, чтобы было приятно?       Рука Вальридера сжимает его бедро у колена, оглаживая внутреннюю сторону. От прикосновения током проходит разряд к паху. Он словно весь укутан нанитами, но последнее движение духа, его пальцы на внутренней стороне бедра вырывают Апшера из забытья с чувством стыда и страха. Свет бьет в глаза, журналист резко выдыхает, что-то в голове с хлопком щелкает, отрезвляя.       Он приходит в себя — словно выныривает из глубокой теплой воды, в которой потерял чувство направления. Сначала — ощущение давления на груди и бедре, а также  звук: тихая капель из крана, затем — собственное дыхание, прерывистое, слишком громкое. Пространство постепенно возвращается — стены, запах крови и железа, холод бортика ванной, на котором он сидит.       Майлз ощущает себя расплавленным, кожа кажется чужой: там, где касается Вальридер, будто остаются ожоги. Журналист моргает, пытаясь собрать разорванные воспоминания, и с удивлением понимает, что не чувствует, где заканчиваются его мысли и где начинается шепот. Голос духа все еще рядом, мягкий, тянущийся, почти ласковый.       Мой Тарнкаппе. Моя кожа. Мой человек… Просто позволь мне сделать все… Ты так устал…       — Хватит, — выдыхает журналист хрипло. В горле сухо, язык горчит. Торопливо делает вдох, холодный воздух обжигает легкие. Он понимает, что если сейчас не оттолкнет это —потеряется.       Майлз… Все хорошо, Майлз…       Вальридер вторгается в тело там, где дотрагивается до Апшера — наниты проникают под кожу с тянущей слабой болью, тень вытягивается, наниты шевелятся где-то на грани, пытаясь ослепить, вернуть затмение. Апшер на секунду видит черное лицо почти касающимся его щекой. Сердце дергается, подскакивает под ребрами. Репортер вскидывает руки — первое осознанное действие — и с силой упирается ладонями в твердь эфемерного тела.       — Пошёл к черту, Каспер, — голос дрожит, но руки сильнее упираются в тело перед собой, заполняя возвращающееся сознание уверенностью.       Проходит вспышка — словно удар током, и дух отбрасывает назад, наниты роя вырываются из-под кожи, а сам Майлз распадается на мелкие частички на одно мгновение, сопротивляясь воздействию.       Воздух рвется шумом, лампочка мигает, из стены срывается кусочек штукатурки. Вальридер расплывается, теряя человеческие очертания, и несколько секунд в воздухе остается только рябь, будто от пламени.       Мгновенная тишина, как вдох перед бурей. Потом —взрыв: из пустоты вылетает рой искрящихся частиц. Всё помещение дрожит, лампа под потолком разлетается на осколки, холодный ветер ударяет в лицо.       — Ты бесишься?! Не смеши меня, блять! Ты только что пытался… Ты влез в мою голову! — Апшер поднимается с бортика, вскидывая руки и пытаясь восстановить сбившееся дыхание, его тело непроизвольно расплывается и сокращается, вибрируя — и в этом мало приятного. Нестабильность приносит жгучую боль, но она — отрезвляет. Уши и щеки горят — хочется думать, что от ярости, а не от чуть отвердевшего члена в штанах, — Ты совсем охренел?! Я же говорил: не смей меня вырубать!       Вальридер выворачивается наружу — огромный, беспорядочный, как шторм из живого дыма. Наниты вспыхивают серебром и расползаются по стенам, оставляя на плитке следы копоти. На миг в клубящейся тени проглядывают человеческие очертания — темные круги, перекошенные яростью, челюсть— беззвучный крик черепа.       Ты дышишь благодаря мне! Без меня твоё сердце давно бы остановилось. Хватит бороться со мной! Ты убиваешь себя, глупый человек! Тебе нужно спать! Наш союз…       — Это не союз, это паразитизм! — Апшер почти кричит, борясь с потоками пульсирующих нанитов вокруг. Собственное тело приходит в сравнительный порядок, он может собрать себя «в кучу».       Так невовремя.       С треском срабатывает проводка, в нос бьёт запах озона. Поток невидимой силы проходит по комнате, опрокидывает Майлза на бортик лопатками и обжигает кожу ледяным прикосновением. Он успевает прикрыть голову руками, когда Вальридер, словно прорвав плоть воздуха, с шипением распадается — разлетается вихрем пыли, оглушительным треском.       После в комнате остаётся звонкая пустота. Наниты, распавшиеся в воздухе, ещё некоторое время вибрируют, оседая медленным пепельным снегом на кафель и раковину. Запах молний щекочет ноздри, в горле першит. Майлз вжимается спиной в холодный бортик, дышит коротко, будто каждый вздох рвёт внутренности. На спине зреет свежий, еще обжигающий синяк.       Он тянет руку — дрожащие пальцы вытирают со щеки тонкую струйку крови.       Где‑то в углу проступает дымная дрожь. Остатки Вальридера собираются в бесформенную тень. Голос приходит не сразу — низкий, надломленный, больше похожий на электростатический треск, чем на речь.       Не понимаю. Ты не хочешь умереть, но доводишь нас до этого. Это глупо. Что ты хочешь?       Майлз вздрагивает — слишком уж непривычно звучит голос в его голове. Разум склоняется, что и эта пародия на разговор — лишь уловка, попытка заставить его делать то, что духу необходимо.       — Я не… Я не хочу кошмаров, — усмехается Апшер горько, оседая на пол и прикрывая лицо ладонями. Что-то внутри ломается с этим признанием — что-то мужественное, взрослое, оставляя в комнате только напуганного ребенка.       Это невозможно. Я питаюсь страхом.       Майлз вспоминает описание альпов, подтягивает к себе колени и упирается в них все еще влажным лбом и горящими скулами. Сердце постепенно перестает биться испуганной птицей. Репортер с трудом верит, что смог обойтись без очередного приступа с галлюцинациями. Даже морфогенетическое кондиционирование дает ему передохнуть — ни намека на зуд в голове.       Мне нравится слово «Доверие», которое ты так ценишь в отношениях. Но больше так не может продолжаться. Если ты не будешь спать, то я заставлю тебя любыми способами. «Выключу», как ты выражаешься, или сделаю это иначе.       — Я хотел… — неожиданно для самого себя бормочет журналист, игнорируя угрозу едва ли осознанно. Он чувствует себя первокурсником, — хотел быть свидетелем. Документировать зло, — он сглатывает, глаза предательски щиплет, а голос срывается на всхлип, — Искать истину, вскрывать гнойники. Но все это бессмысленно теперь. Эту историю… Я вижу статью, которую никто не будет читать. Уши, глаза, рот общества… Забиты дерьмом.       Он делает паузу, глубоко втягивает воздух, сдерживая слезы, и добавляет тише:       — Я хочу уничтожить Меркофф. Хочу избавиться от тебя… Я хочу домой. Мне страшно. Я не хочу умирать. Почему я? Почему все это досталось мне? Ты, сраные агенты Меркофф. Блядство, я планировал взять отпуск и поиграть в пятые свитки, победить этого Мирака наконец.       Апшер ударяется лбом о коленки и шипит от тупой боли, слезы пропитывают ткань джинс.       Тень дрожит. На секунду кажется, что она исчезнет, растворится, но затем собирается — резкий контур где‑то в полуметре от пола. Апшер мечтает, чтобы он исчез где-то за плинтусом, захороненный навсегда.       Ты идеален, Майлз. Но ты — умрешь, если откажешься от меня. Я эгрегор, я — это ты. И я не откажусь от тебя.       — Эгрегор? А не шибко ты умный стал для таких словечек? — слабо смеется в собственные коленки Апшер, вновь ударяясь лбом о кости и утирая промокшие веки ладонями.       Стал. Твой разум куда обширнее всего, чем я мог наслаждаться. Мне нравится, что ты знаешь так много. Знания — это сила, так вы говорите.       Журналист фыркает и откидывает голову на бортик ванной, уставившись за темное пятно, все сильнее напоминающее человеческие очертания.       — Тогда учись, падаван. Если я — твой сосуд, Тарнкаппе или что там, то я решаю, что в него влезет. И сейчас там, — он хлопает себя по груди, — только я. Хватит меня… Обрабатывать. Усыплять. Воздействовать на меня. Прекращай, пока я не придумал как полностью переселить тебя к твоей новой группе поддержки.       Репортер поднимается, шатаясь, обходит по дуге темнеющее пятно у стены. Слабое эхо его слов отражается от плитки.       Угрожаешь избавиться от меня? Это глупо. Без меня твоя кровь свернётся. Я держу тебя живым. Пока мы одно, ты ещё человек. Отделившись — умрёшь.       — Я и так мёртв. Просто не похоронен, — глухо отбивает Майлз, застывая над раковиной, — И не делай вид, что не понял, о чем я говорю. Дело не в тебе самом. Я почти привык к тому, что ты… Но сейчас, — он подставляет руки под холодную воду. Потоки смывают кровавую дорожку с кожи, брызги отскакивают, — Не лезь в мою голову. И ко мне вообще, блять.       Он бьет по ручке крана, шум воды обрывается резко. Майлз возмущенно трет шею, склоняясь над раковиной. Там, за спиной, он знает, за ним наблюдает Вальридер — изучает его реакцию. Майлз пытается звучать безразлично.       — Даже знать не хочу, где ты понабрался этого дерьма с манипуляциями.       А потом мир плывет, ноги слабеют, и картинка перед глазами теряет очертания, утопая во мраке.