Как пали сильные / How the mighty have fallen

Несколькими минутами ранее… — Майки, если ты сейчас же не притащишь сюда мои саи, клянусь, я сдеру с тебя кожу живьем! Майки! — орал Раф, гоняясь за младшим братом по гостиной. — Да ладно тебе, Рафи, мне нужно всего на одну малюсенькую секундочку! Клянусь, я верну их, как только закончу! — дико смеялся Майки, убегая и размахивая острыми саи Рафаэля в обеих руках. Он оттолкнулся от стены возле лестницы и с легкостью взлетел на второй этаж логова. Раф продолжал преследование, пока шутник не влетел в свою комнату. Раф с разбега врезался в дверь, схватился за ручку и выругался, когда она не поддалась. Майк запер дверь изнутри. — Даваи, достань меня, Рафи-бой! Попробуи взломать замок! Ах да, ты ведь не можешь без своих саи! — смеялся Майки из безопасности своей комнаты. Раф зарычал от злости. Майк вытащил оба его саи прямо из пояса, пока они боролись в додзе, а затем сбежал с ними, прежде чем он понял, что произошло. Раф снова выругался. Никто не имел права трогать саи, кроме самого вспыльчивого черепахи. Наказанием за прикосновение к его малышкам, его самым ценным вещам, была серьезная взбучка. Раф грохнул кулаком по двери: — Открывай, безмозглый! Леонардо улыбнулся про себя, развалившись на диване рядом с Донателло, который усердно чинил еще один сломанный че-фон. Злой голос Рафа доносился сверху: — Три минуты, Майки. У тебя есть три минуты, прежде чем я выбью эту дверь и вытащу тебя оттуда силой! Лео усмехнулся. Майк уже сказал ему, что собирается разыграть Рафа, прежде чем они зашли в додзе, так что он не слишком волновался из-за текущей кражи. Скорее всего, Майки снова красил саи Рафа в розовыи цвет или мазал навершия суперклеем. Сам факт, что Майки вообще кого-то разыгрывает, заставлял старшего улыбаться еще сильнее. За то время, что Лео был дома, Майки почти не шутил, а по словам Дона, в течение всего года, пока Лео отсутствовал, Майки был совсем не похож на самого себя. Если Микеланджело снова разыгрывает, значит, старый Майки медленно возвращается. Все наконец может начать возвращаться в норму. По крайней мере в такую норму, что вообще возможна у мутировавших подростков-черепах, — рассудил Леонардо. Лео положил голову на плечо Дона, довольный тем, что может просто лежать и смотреть, как брат работает, слушая смех Майки и ругань Рафа над головой. Вчера ему хотелось кричать, когда Дон в очередной раз отказался выпускать его из постели. Лео повысил голос, настаивая, что чувствует себя лучше и что чувствует себя запертым в комнате. Дон задумчиво прикусил губу, обдумывая возможность выпустить Лео. Леонардо официально «очнулся» от изматывающего сна, в который его загнал собственный организм, всего два дня назад, так что умный черепах был скептически настроен относительно его выхода из постели. Если бы Лео получил полную свободу передвижения по Логову и с ним что-нибудь случилось... Он мог держать в руках чайник с кипятком, получить приступ и обжечься, или он мог перемещать оружие в додзе, внезапно устать, как это происходило последние дни, потерять сознание и пораниться оружием в руках. Дон спорил с Лео почти час, пока наконец не вмешался Мастер Сплинтер. Старый крыс осмотрел Леонардо, спросил, как он себя чувствует, а затем сказал, что ему можно выходить из комнаты, пока он все время находится в поле зрения Донателло. Лео проворчал, что ему не нужна нянька, но Дон принял решение отца. Именно ранее в тот день Леонардо скованно, но уверенно вышел из своеи комнаты и прошел по коридорам. Дону пришлось помочь ему спуститься по лестнице — что снова вызвало ворчание Лео про няньку — но, сойдя со ступенек, он обошел периметр своего дома, зная, что его не будут преследовать, кричать на него или осуждающе смотреть за то, что он пропал на два года. С тех пор как он рассказал братьям и Мастеру о событиях в Центральнои Америке, они все стали относиться к нему с заботой. Он никогда не был один, и временами это было неожиданно приятно. Да, он любил уединение, но за последние два года лидер был слишком одинок. Он хотел — нет — он нуждался в своих братьях и отце рядом, в их помощи. Просто знать, что они рядом и что они его любят, было всем, что ему нужно, чтобы попытаться забыть события последних двух лет. С тех пор как Лео очнулся, ни один из братьев не давал ему молчать. Все задавали ему вопросы и умоляли рассказать подробности о времени в тюрьме и о тех девушках. Ему нравилось, что он не один и что о нем заботятся, но он также это ненавидел. Молчание было простым решением, он мог уйти в себя. Разговоры были трудными, потому что от него ждали объяснении и ответов, которые он не был готов дать. Он больше не хотел быть один, но в то же время постоянное внимание пугало. Оно заставляло его чувствовать себя некомфортно. Ему все еще не нравилось, когда братья к нему прикасались. Его братья все еще могли причинить ему боль. Он не думал, что все будет так. В месяцы, проведенные в размышлениях в джунглях, он никогда не думал, что семья примет и поможет ему так, как делает это сейчас. Он думал, что его изгонят, что Мастер Сплинтер лишит его титула не только лидера, но и члена клана Хамато. Он думал, что семья возненавидит его за то, что он сделал, потому что это была его вина — что он не вернулся домой, что не сбежал раньше и что те девушки умерли. Он фактически помог убить этих двух девушек. Поэтому Лео был немного растерян, когда Раф, Дон, Майки и даже Мастер Сплинтер оставались с ним, разговаривали с ним, спали с ним в одной постели и даже будили его во время особенно тяжелых кошмаров. Они постоянно говорили ему, что он больше не там и что они не причинят ему вреда. Даже при всем этом внимании и любви Леонардо не рассказал им всего. Он не мог. Он не мог даже думать о некоторых вещах, через которые его заставил пройти Хэнсон. Он рассказал семье об общем назначении чипа, но не сказал — не мог сказать — что Хэнсон снова и снова использовал его как инструмент пыток. Он не мог рассказать, потому что знал: как только скажет, Дон взбесится, потребует немедленно извлечь его из головы, а Лео к этому еще не был готов. Он не был готов расстаться с ним. Большинство того, о чем он не мог рассказать, было не потому, что он не хотел. Он просто физически не мог. Он больше не хотел плакать. Он не хотел больше выглядеть сломленным в глазах семьи, потому что это не он. Хэнсон мог сломать его раньше, но не сейчас. Сейчас он собрал себя в неотесанную реплику того, кем был раньше. Медленно он начинал снова становиться тем Лидером, которым был до поездки в Центральную Америку — по крайней мере, он думал, что именно это и происходит. Микеланджело решил взять на себя роль рассказчика всего того, что Лео пропустил за два года своего отсутствия. Дважды Лео засыпал, сидя на диване и слушая, как Майк рассказывает о том, чем жила их семья. У Лео не хватало сердца сказать Майки, что Эйприл уже рассказала ему почти все, когда он приходил к ней в гости, чтобы просто расслабиться и побыть рядом с дружелюбным человеком. Он позволял Майки говорить до тех пор, пока младший Хамато не засыпал рядом с ним. Он чувствовал, что не только один он исцеляется. Его братья и отец тоже страдали, когда он исчез в джунглях. Лео поморщился, когда Дон пошевелил плечом, и его голова слегка ударилась о него. Дон посмотрел на Лео и нахмурился. Он положил наполовину починенный че-фон на стол перед собой, прежде чем опустить взгляд на брата. — Лео, — начал он строго, удивив старшего черепаху. Лео был так поглощен наблюдением за работой брата и своими мыслями, что не заметил, как у него начали закрываться глаза. Но, услышав свое имя, он резко поднял тяжелую голову и посмотрел на Дона, полностью проснувшись и насторожившись. — Я думаю, нам нужно извлечь чип из твоей головы сейчас же, — закончил Дон. Лео уставился на брата без эмоции в глазах и на лице, но внутри его сознание сходило с ума. По правде говоря, он не хотел, чтобы чип вынимали. Он напоминал ему о них… Каждый раз, когда он чувствовал, как дергаются мышцы или спазм сжимает грудь, он думал о них, о себе и обо всем, что перенес за последние два года. Боль в теле помогала забывать боль в сердце, и ему это было нужно. Ему нужно было чувствовать что-то, кроме утраты и сожаления. Ему нужно было чувствовать боль, чтобы напоминать себе, что он все еще здесь, что он все еще жив… Но Дону не нужно было этого знать. Леонардо больше не хотел страдать в одиночку, но это не означало, что он хотел избавиться от боли. Боль и страдание были его постоянными спутниками почти полтора года. Без этих двух демонов, идущих с ним рука об руку, он чувствовал бы пустоту… Пустую оболочку самого себя. В голове Лидера это имело смысл. — Две минуты! — раздалось сверху. — Мы это вытащим, Донни, просто не сейчас, — тихо сказал Лео брату, наполовину боясь, что Дон прямо сейчас набросится на него и привяжет к лабораторному столу. — Почему не сейчас? Лео, это причиняет тебе боль! В твоей крови есть вещество, которое атакует твое тело! Тебе станет намного лучше, когда его не будет. Ты наконец сможешь просто забыть, что произошло, и двигаться дальше, — Дон пытался образумить своего упрямого брата, не особо задумываясь о том, что говорит. — Я… — Лео замолчал, обдумывая ответ. Он виновато отвел взгляд от Донателло. — Я не хочу забывать, — прошептал он. Дон медленно кивнул, понимая, что только что сказал нечто чудовищно глупое. — Я знаю, что ты не хочешь их забывать, Лео, но есть и другие способы помнить. Вредить себе — не один из них. Я хочу… — Дон покачал головой. — Нет, мне нужно, чтобы ты поправился. Я хочу, чтобы мы снова были семьей. В глазах Дона набухло отчаяние, когда он посмотрел на старшего брата. Для умного черепашки Леонардо выглядел таким невинным и спокойным, сидя рядом с ним на диване — без своих окровавленных мечей, украшающих панцирь, и без жесткого выражения, намертво приклеенного к лицу. В его глазах не пылал огонь, но они и не были больше потухшими. Казалось, внутри них тлели угольки, готовые либо погаснуть, либо вспыхнуть пламенным адом. Лео сейчас не был в режиме Лидера или старшего брата, он не пытался командовать или читать нотации. Он не старался быть героем и не защищал братьев. Он просто выглядел тем подростком, которым и был, а не закаленным в боях воином, каким его привыкли считать. Дон чувствовал гордость за то, что брат позволил себе опустить защиту и показал ему настоящего Леонардо, которого прятал под масками решимости и власти. Это была та сторона его старшего брата, которую Дон не видел уже очень, очень давно. Дон потянулся вперед и обнял Лео. Дыхание Лео перехватило, и он замер. Кнут, врезающийся в кожу. Нож, разрезающий его когда-то гладкие бока, пока он кричал и умолял их остановиться. Активация чипа и желание просто умереть. Желание, чтобы его не исцеляли после эксперимента, желание, чтобы Анна не спасла его после пытки. Грейс кричала, чтобы они перестали причинять ему боль, они убивали его. Он хотел, чтобы они его убили. Ему нужно было, чтобы они его убили. Он больше не мог этого выносить. Они собирались его убить. Они уже убили Анну и Грейс, и теперь собирались убить его. Он умрет. Так не должно было быть. Он должен был умереть дома, с братьями, с отцом рядом. Он должен был умереть, защищая свою семью от Пурпурных Драконов, Клана Фут или любой другой банды, которая могла бы взять над ними верх. Он должен был умереть, он был покрыт кровью. Она окрасила его в красный цвет. Ему нужно было убраться. Кровь окрашивала его в красный. Ему нужно было уйти. Кровь, теплая и густая, капала из ран от пыток, а Хэнсон смеялся, Анджело смеялся. Кровь, столько крови, да разве может в чьем-то теле быть столько крови? Ему нужно-- — Лео? — раздался приглушенный голос у его пластрона. Лео вырвался из своих воюющих мыслей, осознав, что так и не ответил на объятие Дона. Какая-то часть его задумалась, как долго он вот так сидел — застыв и, возможно, даже не дыша, пока Дон обнимал его. Леонардо заставил свои непослушные мышцы двинуться и обхватил Дона в ответ. Он провел сухим языком по еще более сухому рту и вздохнул. — Все хорошо, Дон. Все хорошо, — он попытался успокоить его, чувствуя, как сердце колотится в горле. — Мы вытащим из тебя эту хренову штуку завтра же, — заявил Дон в его пластрон. Лео напрягся. Донателло никогда не ругался. Никогда. Лео опустил руки, обнимающие Дона, и отстранился, испуганно и медленно покачивая головой. Вытащить чип — это значило иглы и хирургические маски, и белые перчатки, и мониторы, и писки, и скальпели, и анестетики, и людей, желающих причинить ему боль, и смех Хэнсона, и… и… и… Леонардо начал дрожать. В той тюрьме над ним ставили эксперименты столько раз, что он уже не мог их сосчитать. В него вводили вещества, от которых пылали кости, а вены жгло огнем. Он не хотел быть рядом ни с одной иглой или скальпелем. Он даже не мог находиться в лазарете в последний раз, когда был ранен после драки с Кланом Фут на крыше. Он вздрагивал, думая о давних болях, которые никогда не позволяли ему забыть тех ученых. Сверху Раф прорычал: — У тебя одна минута, Майки, или, клянусь, я разнесу эту чертову дверь! Дон увидел, как Лео дрожит, и быстро задумался. Лео рассказывал ему об экспериментах, но Дон не ожидал такой бурной реакции брата на саму мысль о том, чтобы вытащить чип. Он наполовину заподозрил, что Лео не рассказал им всего, через что его заставили пройти. — Я не собираюсь причинять тебе боль, обещаю, — уверял Дон Лео, который побледнел и все еще слегка дрожал. — То, что они с тобой сделали, больше не повторится. Я хочу помочь тебе и убедиться, что они больше не смогут причинить тебе вред, потому что, хочешь верь, хочешь нет, та штука в твоей голове все еще причиняет тебе боль. Я хочу помочь тебе, хорошо? Ему казалось, что он говорит с ребенком, которого всю жизнь избивали, — настолько большими и напуганными были глаза Лео. Лео несколько минут напряженно думал. Он не хотел, чтобы чип вынимали, но умоляющий взгляд в глазах Дона почти разорвал ему сердце. Он чувствовал, как Дон осматривает его взглядом. Лео быстро сжал кулаки, чтобы остановить дрожь. Он не хотел чувствовать себя ребенком, он больше не мог быть слабым, и если извлечение чипа из его головы означало, что он не будет слабым, то это просто нужно было сделать. Лео тяжело сглотнул и кивнул. — Хорошо, Дон. Завтра ты можешь его вытащить. Дон улыбнулся. Леонардо был упрям как бык и обладал железной волей. Победить Леонардо в споре значило одержать победу, которую стоило праздновать. Но все, что мог сделать Дон, — это улыбаться, зная, что скоро весь этот хаос вернется к тому суматошному нормальному состоянию, которое было у семьи до ухода Лео. Ровный стук трости о цемент и скрежет когтей по полу отвлекли внимание Дона от Лео. Мастер Сплинтер остановился перед диваном, опираясь на трость и выглядя измотанным. — Мои сыновья, — начал старый крыс, посмотрев сначала на Лео, затем на Дона. Потом он поднял взгляд на верхний уровень и крикнул командным голосом, каким может обладать только Мастер Клана: — Рафаэль! Микеланджело! Сюда! Сверху донеслись шарканье, грубое ругательство и нытье Майки, после чего оба брата спрыгнули со второго уровня и подошли к Сплинтеру, Дону и Лео. Раф шлепнул Майки по затылку, после того как вернул украденные саи обратно на пояс. — Ай, Раф, — простонал Майк. — Заткнись, балбес, — мрачно усмехнулся Раф, радуясь, что его оружие вернулось на законное место. Мимоходом он задался вопросом, что вообще Майк с ним делал. Сплинтер поставил трость к дивану и сцепил пальцы за спиной, ожидая, пока его сыновья успокоятся. — Мои сыновья, мне кажется, вы слишком долго были заперты в этом Логове. Я не могу медитировать при том шуме, который вы создаете, — Сплинтер бросил раздраженный взгляд на Рафа и Майки. Они оба в унисон пробормотали извинения. Сплинтер кивнул и мягко улыбнулся. — Вы стали небрежны в своей свободе. Вы не патрулировали город уже несколько недель и давно не покидали Логово. Поэтому я считаю, что вам нужно выбраться наружу. Размять ноги, потренировать тела и умы. Раф улыбнулся. — Вы хотите, чтобы мы вышли наверх, сенсей? Сплинтер кивнул. Он и сам не знал почему, но в медитации старому крысе показалось, что в его мысли проникло странное присутствие. Он знал, что должен отправить сыновей на улицы, им нужно было быть снаружи сегодня ночью. — Я хочу, чтобы вы вышли, да. — Но, Мастер, — Дон встал, оставив Лео сидеть на диване в одиночестве. — Я не думаю, что Лео готов к забегу по крышам. Его тело еще не готово к такой физической нагрузке. Лео бросил на Дона раздраженный взгляд. Дон проигнорировал его и вместо этого посмотрел на Мастера Сплинтера, который кивнул в знак согласия. — Да, Донателло, я согласен. — Что? Нет! Мастер Сплинтер, я чувствую себя отлично, — солгал Лео, резко встав. Сразу его поприветствовало головокружение, лизнув край его зрения. — Они не могут уйти наверх без меня. Мы всегда патрулируем вместе, как команда. Он ударил сжатым кулаком по раскрытой ладони. Рафу пришлось проглотить язвительный ответ: «кроме тех двух лет, пока тебя не было». Он на самом деле не имел этого в виду, но слова просто невольно мелькнули в его голове. Старые раны заживают долго. — Леонардо, ты останешься здесь со мной. Я хочу, чтобы ты со мной помедитировал. Слишком давно мы не созерцали в мире и спокойствии, — сказал Сплинтер. Лео кивнул, чувствуя искренность в голосе своего мастера. — Донателло, Рафаэль и Микеланджело, вы отправитесь на поверхность всего на один час. Больше часа — и вы под домашним арестом, понятно? Братья про себя ухмыльнулись. Они почти взрослые, Сплинтер не может их наказать… Или может? — Хорошо, мои сыновья. Ступайте. Леонардо, пойдем. Майки расхохотался во весь голос и помчался от группы к двери Логова, крича через плечо: — Последний наверху вылупился из тухлого яйца! Раф сорвался следом, крикнув: — Мы играем в Ниндзя-догонялки, Майки водит! Дон постоял еще несколько секунд, с тоской глядя на Лео. Тот кивнул ему и сказал: — Все хорошо, Дон, увидимся через час. Дон улыбнулся и рванул к двери, крича братьям: — Притормозите, ребята, я иду! Мастер Сплинтер положил мягкую лапу на панцирь Лео. — Пойдем, сын мой. Давай помедитируем. Лео улыбнулся, когда отец повел его в слабо освещенное додзе. Последние звуки убегающих в ночь братьев стихли, когда дверь додзе со скрипом закрылась. Лео подошел к своей синей подушке в дальнем конце додзе, а мастер шел всего в нескольких шагах позади. Он устроился поудобнее и прикусил губу, желая поговорить с отцом, прежде чем они оба потеряются в астрале. Он собирался поговорить со Сплинтером с тех пор, как вернулся домой, но так и не нашел ни подходящего времени, ни подходящего места. — Леонардо? Тебя что-то беспокоит? — спросил Сплинтер, усаживаясь напротив сына на свою подушку для медитации. Больше, чем вы думаете, мастер, — горько подумал Лео, но вместо этого покачал головой. Ему было что сказать, но он не знал, как сформулировать это, не разочаровав отца еще больше. — Пожалуйста, Леонардо, скажи старому крысу, что не так, — мягко сказал Сплинтер, кладя руку на запястье Лео. Лео напрягся, но лишь слегка. Лео отвел взгляд от отца: — Мастер Сплинтер, я… Я не могу, я не буду. Больше не буду. Он знал, что это не имеет смысла, но ему было все равно. Он не мог заставить рот произнести нужные слова. Существовали ли вообще слова для этого? — Ты не будешь что, сын мой? — Сплинтер сохранял мягкий тон. Лео поднял взгляд на отца, проглатывая страх. — Вести их. Я не могу вести их, больше не могу. Леонардо помнил, как кричал на братьев до того, как они узнали, что произошло. Он помнил, как сжималось сердце в груди, когда Рафаэль сказал, что не хочет, чтобы им руководил он. Ты не хочешь, чтобы я был лидером? Отлично, тогда можешь быть лидером сам, Раф. Потом ты можешь найти меня и сказать, как, черт побери, прекрасно быть лидером, Рафаэль! Он помнил прилив облегчения, когда выкрикнул братьям эти слова братьям. Тяжесть, лежавшая на его плечах, бремя семьи, давившее на грудь, спали. Но всего на несколько минут. Сплинтер посмотрел на сына, чувствуя, как собственная вина набухает в его старой груди. — Почему ты так чувствуешь? Лео медленно повернул голову и посмотрел на Сплинтера. — Я не могу вести их, если не могу вести даже себя, — признался он. — Я не смог даже убить Хэнсона, а у меня был шанс! Я должен был нажать на курок и закончить его отвратительную жизнь, но я не смог! Я просто… Я-я… У меня просто извращенное чувство чести, наверное. Он снова отвел взгляд от отца. Сплинтер глубоко вдохнул, закрыв глаза. Он задержал воздух в груди, пока не начало жечь, а затем медленно его выпустил. — Леонардо, — начал он, — ты проявил милосердие к немилосердному человеку. Это не твоя работа — играть в Бога и никогда ею не будет. Я дал тебе титул Лидера, потому что ты его заслужил. Ты показал мне, что ты силен и что ты храбр. Да, твои братья тоже сильны и тоже храбры, но они не проявляли такой степени заботы и опеки, какую проявлял ты, когда был моложе. Я дал тебе этот титул не из жалости и не из чувства долга. Я тебе его дал, потому что ты прирожденный лидер, сын мой. Голос старого крыса дрогнул. — То, что произошло с тобой во время тренировочной миссии, было не твоей виной, это была моя— Голова Лео резко поднялась к Сплинтеру. — Нет, мастер, я— Сплинтер поднял лапу. — Пожалуйста, позволь мне закончить, сын мой. Я отправил тебя на ту миссию, чтобы ты стал сильнее. В нашем финальном противостоянии со Шреддером ты был слишком дерзок и слишком смел. Ты мог погибнуть, пытаясь в одиночку справиться с Ороку Саки, и поэтому я отправил тебя туда, чтобы ты попытался сосредоточиться. Я думал, что это сделает тебя сильнее… Я никогда не думал, что с тобой произойдет нечто столь ужасное, и за это мне жаль… Сплинтер поднял взгляд на сына, и его темные ониксовые глаза тихо умоляли. — Мастер Сплинтер, это была не ваша вина! — внезапно сказал Лео, потрясенный тем, что мастер может считать это своей виной. — Вы ничего не могли сделать, чтобы остановить то, что произошло. Вы никак не могли знать, что случится, — Лео покачал головой, пытаясь заставить мастера увидеть разум. — Ты слышишь свои собственные слова, Леонардо? — сказал его мастер, заставив Лео остановиться. — Я… — он замер, обдумывая свои слова. В конце концов он тяжело сглотнул и кивнул, чувствуя, как что-то внутри него исчезает. Все это время он изводил себя, думая, что мог что-то сделать, чтобы остановить произошедшее. Только теперь он понял, что сделал все возможное, чтобы вырваться от Хэнсона и из той тюрьмы. Он сражался с рыжеволосым мужчиной и Анджело не на жизнь, а на смерть, чтобы сбежать. Он пытался помешать ему убить двух девушек, которых любил, но он ничего не мог сделать — его пытали и допрашивали. Он был наполовину безумен и истощен к тому времени, когда Хэнсон вошел в его камеру с пистолетом. Наконец Леонардо заговорил: — Мастер Сплинтер, это была не ваша вина… И это была не моя вина, это была вина Хэнсона… Мне просто понадобилось время, чтобы это осознать… Он не мог облечь все свои чувства в слова. Он не мог выразить ту тяжесть, которая спала с его плеч, когда он понял, что это не его вина. Не моя вина… Сплинтер все еще держал руку на запястье Лео, но теперь его старший сын больше не был напряжен и не отстранялся от него. Старый крыс тепло улыбнулся ему. Он знал, что Леонардо еще далек от исцеления, но теперь он хотя бы был на верном пути. — Пойдем, сын мой, давай помедитируем. Лео кивнул отцу, тоже улыбаясь. Он закрыл глаза, позволяя разуму уйти прочь.