Как пали сильные / How the mighty have fallen

1 год и 1 месяц назад… Их не пытали беспрерывно. Иногда их оставляли в камере на несколько дней или недель подряд, и у них были только они сами в качестве утешения. Иногда им дважды в день давали бульон и хлеб, чтобы хоть чем-то наполнить изможденные животы. Иногда ученые, называвшие себя докторами, заходили в камеру, чтобы залечить раны, с которыми не справлялась Анна. Леонардо не знал, почему их оставляли в покое так надолго, но он не задавал вопросов. Время, когда их не вызывали и не уводили, давало ему единственную свободу, которая у него осталась: свободу быть в покое. От него ничего не требовали в эти странные перерывы между допросами и пытками. Ему не нужно было отвечать на вопросы или сжимать рот, пока ему ломали кости, пытаясь узнать, где живет его семья. Троих пленных просто оставляли в покое. Лео, Анна и Грейс нравились такие перерывы. Если бы не холод в камере и ноющая боль в теле, они могли бы представить, что находятся где-то в другом месте. Лео мог притвориться, что он дома, а скрипящие трубы над головой — это трубы над его комнатой в канализации. Анна могла вообразить, что она в своем старом домишке в Огайо, на чердаке, спит, а рядом сопит Грейс. Она представляла, что крысы, снующие по камере — это животные, которые укрылись в ее амбаре. Внешний мир исчезал, когда Хэнсон и Анджело их не трогали. Да, им нравилось это время.

***

Дите с улыбкой смотрело на двух подростков. Она стояла, самодовольно поставив руки на узкие бедра. Лео сидел рядом с Анной, прислонившись спиной к холодной стене их тесной камеры. Прошло три недели с тех пор, как кого-либо из них уводили на эксперименты или пытки. Никто из троих не знал, почему палачи перестали приходить, но им было все равно. Они были просто счастливы, что больше не больно. Еду все еще приносил один из охранников, бормоча ругательства на испанском, но кроме этого их совсем не трогали. Грейс театрально откашлялась, привлекая внимание остальных. Лео и Анна, которые играли в крестики-нолики, рисуя сетку пальцем в грязи на полу, подняли взгляд на малышку. На лице Грейс сияла улыбка. — Я буду звать тебя мамой, — сказала она, указывая на Анну, — а тебя папой, — гордо заявила она, глядя на Лео сияющими глазами. У Лео отвисла челюсть. Анна вслух рассмеялась. — Значит, мы теперь пара? — с улыбкой пошутила Анна, глядя на Лео, который все еще сидел с открытым ртом, потрясенный словами ребенка. — Нет, глупышка! — радостно засмеялась Грейс. — Я не про то, что вы женаты, я просто хочу, чтобы вы были моими мамой и папой. Ведь у меня нет настоящих мамы и папы, а я не хочу, чтобы надо мной в школе смеялись, когда отсюда мы выберемся и я пойду в школу, — Грейс уверенно кивнула, решив, что ее объяснение имеет смысл. Анна рассказывала ей истории про школу, учителей и учебу, истории времен, когда сама еще туда ходила. Правда Анна не училась дальше шестого класса, потому что в ее жизни объявился Бишоп, но она все же кое-что помнила. Последние месяцы они много говорили о школе, и каждый раз, когда поднималась эта тема, глаза Грейс загорались от восторга. Лео громко фыркнул, представив, как этот ребенок зовет его папой. Конечно, он иногда думал о возможности завести детей, и да, он хотел когда-то завести ребенка с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы понять, что это такое, но он точно не представлял себе отцовство вот так. По правде говоря, он чувствовал близость к Анне, но скорее такую, какую он испытывал к своим братьям. Он чувствовал непреодолимое желание защитить Анну от ужасных людей, которые заходили в их камеру и уводили их, но он не любил ее. Леонардо был воином, грозным ночным убийцей, любви не было места... По крайней мере, пока что. Ему еще не было и двадцати, ему едва стукнуло девятнадцать. Он и не знал, что такое любовь. Особенно сейчас, будучи совсем юным, наивным и в заточении в холодной камере. Лео был сильным, он мог бы с легкостью воспользоваться тем, что оказался заперт в камере с симпатичной девушкой почти его возраста, но он никогда бы не сделал ничего подобного. Одна только мысль об этом вызывала у него неприятные мурашки по спине. Он чувствовал своего рода любовь к Анне, но не такую, что хотелось утащить ее в постель, как, по его предположениям, делал Анджело, когда приходил в их камеру и заставлял ее уйти с ним. Потерянное и пристыженное выражение, с которым Анна возвращалась обратно после очередной встречи с Анджело, говорило само за себя — она не хотела ни малейшей физической близости с каким-либо мужчиной от слова совсем. Хотя Лео не любил Анну в физическом смысле, он каждый раз вступал в бой с Анджело, когда тот приходил за ней. Он сражался за ее честь, но всегда проигрывал, и ее все равно уводили, чтобы спустя несколько часов вернуть обратно с покрасневшим лицом и неровной походкой. Она выглядела пристыженной и не разговаривала несколько дней после того, как Анджело ее возвращал. Когда Анджело впервые привел ее обратно, Лео ударил этого грязного человека по лицу так сильно, что сломал себе руку. Волнение от сопротивления наполнило его тело приятным теплом, и что бы они потом ни делали с ним — даже если бы активировали чип в его голове — это не смогло бы стереть улыбку с его лица, когда он смотрел на скомканную фигуру Анджело, прижимавшего руки к разбитому носу. Леонардо не контролировал эту ситуацию. Здесь он не был лидером. Он не отдавал приказы. Его похитители, его охранники говорили ему, что и когда делать, и каждый раз, когда он сопротивлялся, это оборачивалось новой болью. Больше времени в комнате пыток, больше допросов о том, где живет его семья или как он стал мутантом. Но Лео все равно боролся. Он был вольным духом, которого так просто не сломать. — Лео, — начала Анна, вырывая его из мыслей. —Ты ведь мне как брат, правда…? Я, эм, я не совсем чувствую… То есть, не то чтобы ты не… Что я хочу сказать… — Анна подтянула колени к груди и положила на них щеку, не в силах полностью объяснить свои чувства. Она любила черепаху, и в то же время… Она не была влюблена в него. Лео усмехнулся, забавленный ее робостью и в то же время с облегчением — они чувствовали одно и то же. — Да, я понимаю, о чем ты говоришь, и я люблю тебя как сестру. — Хорошо, — улыбнулась Анна, думая о том, что быть с Леонардо — это не было бы то же самое, что быть насильно затащенной в постель Анджело. — Тем не менее, — снова начала младшая, — вы двое — мои родители. Официально. И, папа? — Да, милая? — усмехнулся Лео, понимая, что улыбается впервые за многие месяцы. Он был счастлив, по-настоящему счастлив, ну… Настолько, насколько может быть счастлив черепаха, запертый в клетке с двумя девочками с пугающими способностями. Улыбка Грейс стала шире. — Твои братья будут моими дядями, а твой мастер — моим дедушкой… И мы с Анной будем жить с тобой, и пойдем в школу, и станем обычными, и та женщина Эйприл поможет нам найти брата Анны, и… Улыбка исчезла с лица Лео, как только ребенок вернул в его мысли воспоминания о семье. Он уже почти не мог вспомнить их лица. Прошло так много времени с тех пор, как он ушел. Почти год вдали от них… Если его не убьют эксперименты и пытки, то убьет чувство вины за то, что он так долго был вдали от них. Улыбка также исчезла с лица Грейс, когда она прочитала мысли Лео и почувствовала его боль, как свою собственную. Она подошла и села между двумя подростками, прижавшись к черепахе. Лео поднял глаза на тусклый свет в их камере. — Иногда, — прошептал он, — мне кажется, что я их слышу… Когда думаю, что умираю от того, что Хэнсон в меня влил, или когда он ломает мне кости. Мне кажется, я слышу свою семью, они… Они говорят мне держаться, сопротивляться, быть сильным. Может, я просто схожу с ума или что-то в этом роде… — он замолк, под конец голос стал едва различимым. — Ты не сумасшедший, Лео, — прошептала Анна, проводя рукой по грязным светлым волосам Грейс. В этот момент дверь в их камеру распахнулась. На каждого из них были направлены три ствола, но им было все равно — они уже знали, что будет дальше. Патрик Хэнсон вошел в их тесную камеру в дорогом черном костюме. Он улыбнулся Лео, который тут же встал, заслоняя собой Анну и Грейс, отступивших от яркого света, льющегося в их темницу. — Я дал тебе три недели на восстановление, черепаха, готов к продолжению? — Хэнсон улыбнулся. Лео ничего не сказал, просто встал на ноги, хмуро глядя на рыжеволосого мужчину. Если бы взгляд мог убить... Улыбка Хэнсона слегка потухла, когда он заметил вызывающий огонек в глазах Лео. Он подошел вплотную к черепахе в синей повязке. Его рыжие волосы блестели в свете из коридора, а бледная кожа казалась почти прозрачной. Этот роскошно выглядящий человек выглядел совершенно чужеродно в их грязной камере. — Что? — прошептал Хэнсон угрожающе. — Стал смелым, раз ребенок назвал тебя папой? Скажу тебе кое-что, Леонардо. Ты никогда не покинешь это место. Никогда не увидишь дневного света. Никогда не увидишь своих тупых братьев или этого глупого крыса, или этих людей, которых называешь друзьями. Ты умрешь здесь, и когда это произойдет, я разберу твое никчемное тело у них на глазах, а потом выброшу твой труп в океан, где никто тебя не найдет. Гнев вспыхнул внутри Леонардо, но он заставил себя сохранять спокойствие, глубокий вдох… Но Хэнсон не остановился. — Потом я переверну с ног на голову весь Нью-Йорк и найду этих жалких тварей, которых ты называешь семьей, — мужчина хихикнул. — Думаю, первым я убью рыжего. Мне будет приятно слышать, как он орет о пощаде, пока я перерезаю ему глотку. Лео прикусил щеку, почувствовав, как в рот сочится кровь. Он сжал руку в кулак, костяшки громко хрустнули. Хэнсон улыбнулся, видя, как черепаха злится, и зная, что Лео ничего не сможет сделать без ужасных последствий. — А потом этого вредителя, которого ты считаешь отцом, скормлю своей змее на ужин. Он любит крыс, знаешь ли, ему точно понравится. Оранжевый пойдет следующим. Я не дождусь того момента, когда почувствую, как его шея ломается у меня в руках. О, он будет кричать, да? Он твой младший брат, да? Твой малыш? Он будет умолять, плакать, звать на помощь, но я все равно убью его. Я убью его так же, как убью тебя — Хэнсон был прерван Лео, когда тот на долю секунды потерял над собой контроль, и его сжатый кулак врезался в висок Хэнсона. Удар не был сильным и не сломал кости, потому что черепаха в синей повязке был слишком слаб, но он все же ошеломил мужчину. Тот отшатнулся, слегка касаясь окровавленной щеки. Охранники сразу же бросились вперед. Сначала ствол пистолета врезался Лео в лицо, затем дубинка обрушилась на его ключицу. Лео отказался закричать при Грейс и Анне, когда упал на землю, задыхаясь. Большой ботинок врезался в его ребра с левой стороны. Он услышал хруст чего-то внутри себя, затем резко вдохнул, и весь его бок взорвался болью. Еще одна дубинка ударила его по затылку прямо по узлу на маске. В глазах вспыхнули звезды, он почти застонал, но прикусил губу так сильно, что она начала кровоточить, чтобы сдержать себя. Крупный кулак врезался сбоку в его голову, заставив его дернуться в сторону. Удар в уже поврежденный бок заставил его свернуться калачиком, пытаясь защитить то, что, как он думал, было сломанными ребрами. Леонардо не сопротивлялся, он не мог. Град ударов кулаками, дубинками и оружием не давал ему шанса поднять руки, чтобы отбиться. Он был все еще так слаб, слишком слаб, чтобы защитить себя от ярости их атак. Сквозь пелену он рискнул взглянуть на Анну, которая держала Грейс в объятиях на другой стороне их камеры. Руки Анны закрывали уши ребенка, и она заставляла ее зажмуриться и уткнуться лицом в ее шею. Ребенок уже видел достаточно травмирующих событий. Ей не нужно было видеть, как ее новый "папа" получает полусмертельные побои... Еще один сильный удар пришелся на его пластрон, Лео почувствовал, как кровь стекает с его лба. Пелена вокруг него становилась гуще. Удары, которые он получал, переставали причинять боль. Он уже ничего не чувствовал, все тело онемело. Густой туман манил его, звал за собой. — Прекратите! — пронзительный голос перекрыл звуки ударов по плоти. Лео открыл глаза и увидел, как Грейс вырывается из объятий Анны, чтобы добраться до него. По щекам ребенка текли слезы из покрасневших глаз. Она снова закричала: — Прекратите, вы же его убиваете! Лицо девочки покраснело от крика. — Довольно! — выкрикнул Хэнсон своим людям. — Он должен быть в сознании для экспериментов! Хэнсон заставил мужчин отступить от Лео. Черепаха тяжело дышал и кашлял, лежа на полу. Он почувствовал, как черная пелена медленно отступает, уступая место боли. Белая горячая боль пронизывала Лео, он почувствовал, как его тело начинает слегка дрожать. Нет... Я не буду биться в конвульсиях здесь... Не перед Хэнсоном. Нет, я не буду биться в конвульсиях здесь... Не перед Хэнсоном... Нет... — он повторял про себя эти слова снова и снова, пока они не стали звучать как мантра. — Поднимите его и отведите к ученым, — приказал Хэнсон. Лео зашипел, когда двое мужчин грубо подняли его и потащили прочь. Грейс тихо плакала в рубашку Анны, читая мысли Лео, пока его уводили: Я буду горд называть тебя своей дочерью.