Как пали сильные / How the mighty have fallen

Несколько минут назад... Леонардо стоял посреди ярко освещенного додзе. Рядом с ним мерцали свечи, пока он готовился к своей индивидуальной вечерней тренировке. Под "индивидуальной" он подразумевал практику, которую заставлял себя проходить, чтобы восстановить свою силу и выносливость. Он проклинал себя за то, что стал самым слабым из своих братьев. Ты слаб только потому, что пережил столько травм за последний год. Ты несколько раз чуть не умер. Если бы не те две девочки, ты бы умер, — шептал ему рациональный голос в голове. Нет, — сказал голосу Леонардо, — Я умер в том учреждении. Я умер в тот момент, когда они убили Анну и Грейс, — прорычал он, споря с голосом в своей голове. Голос не утихал: Ты не мог их остановить, тебя держали... Ты был наполовину мертв! Я мог что-то сделать... Что угодно... Они ничего плохого не сделали, они не заслужили этого... Они не заслужили истекать кровью в грязной камере. Они не заслужили умереть так... Одиноко... Ты был рядом... они не были одни. Ты был рядом, когда они умирали... Нет... Я их подвел. Я не нажал на курок, но с таким же успехом мог бы и нажать. Это моя вина... Это все моя вина. Я был недостаточно силен. Я обещал их защитить, и... И я подвел их. Они больше не страдают. Теперь страдаешь только ты, Леонардо. Я не страдаю, — сказал голосу Лео, — Я получаю то, что заслужил. Я должен был быть сильнее. Я должен был убить Хэнсона, должен был принять ту пулю на себя... На глаза лидера навернулись слезы, когда он подумал о двух людях, которых он считал семьей за тот год заключения. Сначала он скептически относился к этим двоим, считая их очередной уловкой Хэнсона, чтобы выяснить местонахождение его братьев и отца, но когда их похитили и пытали так же, как и его, он понял, что они такие же невинные пленники, как и он. Анна была той, кто сохранял им всем жизни. Конечно, ученые оказывали первую помощь, когда пытки или эксперименты заходили слишком далеко, но если Лео или Грейс возвращали в камеру с открытыми ранами или переломами, именно она их лечила. Ее силы были причиной, по которой ее захватили, но именно благодаря этим силам они выживали. Леонардо до сих пор помнил глаза Анны: кристально голубые, они могли излучать нежность к тем, кого она любила, или пронзать ненавистью так сильно, что человек начинал ненавидеть себя так же, как она его. Анне было семнадцать, на год меньше Леонардо, но она была так мудра для своего возраста. Они с Лео вели долгие заумные беседы в ночи, проведенные в боли, усталости и голоде. Она была прекрасна, с длинными каштановыми волосами, украшавшими ее плечи, и полная любви, когда она смотрела на Грейс. Грейс... Она действительно была удивительным ребенком. Такая юная, но в ней было столько любви. Она не закричала, увидев черепаху впервые. Напротив, она утешила его, помогла Анне его исцелить. У Грейс были голубые глаза, не такие яркие, как у Анны, но глубокого насыщенного синего цвета, которые всегда, казалось, заглядывали в самую душу. Леонардо печально улыбнулся, вспомнив, как впервые Грейс назвала его "папой", а Анну "мамой". Он гордился тем, что маленькая девочка назвала его таким нежным именем. Камера, в которой они жили, была маленькой и холодной, и многие ночи они проводили, прижавшись друг к другу, ища тепла и утешения. Сила Грейс позволяла ей всегда знать о состоянии Леонардо. Каждый раз, когда его бросали обратно в камеру, малышка читала его мысли о том, что произошло, и знала, насколько он был ранен. Она слышала его страх и утешала его так же, как он утешал ее. Ребенок мог читать мысли охранников поблизости, добывая информацию о внешнем мире. Она пользовалась своей способностью свободно, часто оскорбляя охранника или ученого его же собственными мыслями. Леонардо усмехнулся, вспомнив, как однажды в их камеру зашел молодой человек, чтобы забрать Анну на очередную пытку. — Извините, — спокойно начала малышка. — Ваша больная мать знает о нем? Вы знаете, о ком я. О том человеке, с которым вы проводите большинство своих ночей. Вы расскажете ей о своем друге перед ее смертью или продолжите лгать? — она выплюнула последние слова с улыбкой. Охранник стоял с открытым ртом. Он не знал о способностях ребенка. Запах крови достиг ноздрей Леонардо, и он вздрогнул. Вспышка — и он увидел кровь на своем пластроне и руках. Услышал отголосок крика Грейс. Услышал, как сам закричал от ярости... Прекрати думать о них! — приказал он себе. — Их больше нет. Одним движением Лео вставил наушники в уши и включил музыку на полную громкость, заглушая все звуки внешнего мира. Затем он натянул повязку на глаза, погрузив себя в темноту. Музыка в ушах была такой громкой, что лидеру было трудно думать. Идеально. Он встал в боевую стойку, согнув ноги и вытянув руки, пока его мышцы не начали гореть. Затем он медленно перешел в другое положение: стойка на руках с поднятыми вверх ногами. Он держался так, пока руки не начали кричать от боли. Быстро он перешел в следующую, не менее неприятную позицию. Он продолжал выполнять позиции, пока его изможденное тело больше не могло выдерживать. С трудом восстановив равновесие, лидер стоял, тяжело дыша, в середине додзе. Его мир оставался глухим и темным. Он переключил песню на своем айпаде, вытирая пот со лба. На задворках сознания он на секунду ощутил, будто кто-то вошел в додзе, но из-за громкой музыки он не мог сосредоточиться, поэтому не обратил на это внимания. Грациозным движением он достал свои катаны. Мечи были стремительны и надежны. Они были его любовью и защитниками. Они были теми двумя остриями, на которых он балансировал. Они сохраняли ему рассудок и одновременно сводили с ума. Они были его двумя верными спутниками, которые никогда его не предавали. Они, как и Леонардо, знали вкус крови их врагов. О, как он обожал свои катаны, которые сам же и выковал. Леонардо выполнял ката до тех пор, пока они не стали скучными и утомительными. Тогда он решил придумать себе тренировочный бой. В воображении лидера появились ниндзя Фута и испанцы, нападающие на него. Удар мечом! Падает ниндзя Фут. Пинок! Загорелый человек с грязными волосами падает на пол. Удар ногой! Взмах мечом! Он обезглавливает следющего вонючего испанского захватчика. Разрез! Еще один ниндзя Фута безжизненно падает на пол додзе. Уклон! Ниндзя прорывается через его защиту. Пинок! Он расправляется и с ним. Взмах мечом! Он проводит клинком по горлу одного из своих захватчиков. Взмах! Он начинает чувствовать, что выходит из-под контроля. Дышать становится все труднее. Музыка уже заглушает только часть мыслей. Воображаемый меч летит к его голове, пытаясь снести ее с плеч. Уклонение, взмах мечом! Он разрезает грудь юного ниндзя Фут. Его разум начинает сходить с ума, создавая все больше врагов, которых на самом деле нет. Мечи становятся тяжелыми. Он чувствует, как его тело подгибается под тяжестью. Тяжестью секретов, тяжестью неудач, тяжестью семьи... Всего. И вот он чувствует, что снова начинается. Еще один эпизод воспоминаний. Леонардо чувствует, как его уносит прочь из додзе, из Нью-Йорка. Он пытается бороться, пытается остаться в настоящем, но, как часто бывало в последнее время, он терпит неудачу. Его чувства притупляются, музыка исчезает... И он теряется в собственном разуме.

***

Белая комната, слишком белая, что резала глаза. Он был ниндзя, который процветал во тьме, но теперь был прикован к белой стене ярко освещенной белой комнаты. Его руки были подвешены. Голова казалась свинцовой, лежа на груди. Ему было холодно, холоднее, чем за все последние шесть месяцев. Все-таки в джунглях редко бывает холодно. Его глаза были тяжелыми. Нога пульсировала болью, но больше всего беспокоило плечо. Обе раны были обработаны и перевязаны, но боль все равно была ужасной. Он пытался вспомнить, что произошло. Как я сюда попал? Он посмотрел вверх на один из множества флуоресцентных светильников, и воспоминание ударило его в живот. Он вспомнил выстрелы, окруживших его людей, злобный голос, называвший его ''некогда могучим''. Леонардо глубоко вдохнул, успокаивая себя. Он приказал себе оставаться спокойным и рассудительным. Я не позволю страху управлять мной. Сколько он провисел в этой комнате, он не знал. Белые стены ослепляли. Было больно держать глаза открытыми. Тупая боль в ноге и плече с каждой минутой усиливалась в десять раз. Тишина в комнате была нарушена, когда белая дверь распахнулась, предоставляя взгляду того самого мужчину с рыжими волосами и ледяными голубыми глазами. Несмотря на свой страх, черепаха сделал храброе лицо. Мужчина уверенно вошел в комнату, чувствуя превосходство. Черепаха в синем уставился на него. Мужчина улыбнулся. — Здравствуй, Леонардо, — начал он, подходя на расстояние вытянутой руки от черепахи. — Меня зовут Патрик Хансон, и ты — мой пленник. Он сцепил руки за спиной, самодовольно улыбаясь. Леонардо молчал. Он попытался натянуть оковы, стараясь казаться больше. Хотя он чувствовал себя слабым, он хотел, чтобы этот человек, Хансон, почувствовал тот же страх, что испытывал он сам. Мужчина продолжил. — Скажи мне, Леонардо. Почему ты находишься в Центральной Америке, а не дома со своими братьями? — глаза Лео расширились при упоминании братьев, но он быстро заменил удивление маской безразличия. Не показывай этому человеку ничего. — Что? Не разговариваешь? — затем он рассмеялся прямо в лицо Лео, — Давай, черепаха, скажи мне, где живет твоя жалкая семья. В доме на окраине Нью-Йорка? На складе у доков? В грязной канализации, может быть? Они тебя выгнали, поэтому ты здесь? Они тебя знать не хотели, и ты уехал в самую глухую часть мира? — он сыпал вопросами, не ожидая ответа. Лео внутренне кипел, начав нахмуриться. Хансон улыбнулся. — Что? Им больше не нужен их лидер? Лео снова посмотрел на Хансона исподлобья. Спокойно. Оставайся спокойным. Оставайся спокойным. Не теряй самообладание, Леонардо, — повторял он себе. Хансон подошел ближе, запах его одеколона ударил в чувствительный нос Лео. Рыжеволосый мужчина почесал голову, ожидая, когда черепаха заговорит. Лео молчал. В Хансоне появилась легкая раздраженность. Сломать эту черепаху будет непросто, — заключил он. — Но это будет весело. — Как там оранжевый по ночам без тебя? — спросил он с притворной улыбкой. Лео вздрогнул. Как этот человек знал так много о его семье? Он пытался оставаться спокойным, но гнев наполнил его тело, и он был вынужден сдерживать себя, чтобы не броситься на ублюдка. — Его зовут Микеланджело, верно? — на этот раз Лео заметно дернулся. — О, я понял. Тебе не нравится, когда я говорю о твоем младшем брате, да? — Хансон громко рассмеялся. — Может быть, нам стоит найти его следующим, а, Леонардо? Или лучше пойдем отыщем ту рыжеволосую женщину? Эйприл О’Нил, кажется? Черепаха резко дернул за цепи, но они даже не скрипнули. Хансон зловеще засмеялся. — Ты уже затащил эту девушку в постель, Леонардо? Или это сделал кто-то из твоих братьев? Рафаэль, этот громила, наверное, уже убил оранжевого. Ты ведь это понимаешь? Леонардо зарычал, звук исходил из глубины груди. Внутри него кипел гнев. Он рискнул произнести три слова, вложив в них всю свою ненависть: — Заткни свой рот. Едва слышный шепот. Хансон выглядел развеселенным. — Как ты думаешь, что думает крыса о твоем отсутствии? Может, он уже назначил кого-то из твоих братьев лидером. Он ведь никогда особо не заботился о тебе. Лео изо всех сил сдерживал бушующие эмоции. Как смеет этот человек так говорить о Мастере Сплинтере. У него нет права даже грязь с его ног слизывать, не то что говорить о нем. — Он когда-нибудь причинял тебе боль, Леонардо? Он когда-нибудь говорил тебе, какой ты неудачник? — и тогда Лео не смог больше сдерживать гнев. Он был истощен, зол, ранен и готов выместить всю свою ярость на лице Хансона. Лео что-то пробормотал. — Что ты сказал, Леонардо? — Хансон приложил руку к уху, наклонившись вперед, издеваясь над черепахой. — Я не расслышал. — Я сказал, — процедил черепаха, — Заткнись, сволочь. Или я сломаю твою уродливую рожу голыми руками. Хансон отступил на шаг, на мгновение испугавшись. Его напугал взгляд черепахи. Но страх быстро прошел, и он собрался. В конце концов, черепаха был ранен и прикован к стене, что он мог сделать? — Я тебя не боюсь, — продолжил Леонардо низким угрожающим голосом, — Ты мелкий человечишка, которого я мог бы убить одной рукой. У тебя нет чести, и поэтому во мне не будет ни капли сожаления, когда я вдавлю кулак в твое гнусное лицо. В глазах черепахи сверкала жажда убийства. — Ты не в положении угрожать мне, — выпалил Хансон. — Ты ранен и закован. Ты побежден, Леонардо. Лео уставился на мужчину. — Я не побежден, — заявил он, как факт. Затем он сделал единственное, на что хватило его затуманенного разума — плюнул Хансону в ноги. На лице Хансона появилось выражение ужаса, перемешанного с омерзением. — Как ты смеешь! — взвизгнул он, подойдя к Лео. Он быстро поднял руку и ударил черепаху по лицу. — Ты меня разозлил, Леонардо. Это была ошибка... Охрана! — закричал он в сторону двери. В комнату вошли двое мужчин. Один держал в руках что-то похожее на кнут, другой — маленький пульт. Хансон грубо вырвал пульт у одного из них. — Вот эта маленькая вещица, — начал он, его глаза сверкнули злобой, — станет твоим проклятием. Наши ученые имплантировали в твою голову ма-а-а-аленький чип, пока ты был без сознания. Я нажму на эту кнопку, чтобы тебе продемонстрировать. Он нажал. И Леонардо не смог сдержать крик. Боль пронеслась по его телу, какой он никогда не испытывал. Он бесконтрольно дергался. Электричество прокатывалось через его мозг, протекая по рукам и ногам. Ему снова казалось, что он умирает. Но в этот раз его тело медленно сгорало изнутри. Его голова яростно затряслась, и он снова закричал. Его разум, казалось, взрывался. И вдруг боль прекратилась. Леонардо едва мог держать голову поднятой, ноги неконтролируемо подергивались. Он не мог дышать, все тело дрожало. Он почти захлебывался, пытаясь втащить в себя воздух. На лбу выступил пот. Хансон улыбнулся. — Я научу тебя смирению, черепаха, — человек наклонился вплотную к уху Леонардо. — Я сломаю тебя. Когда я закончу, ты будешь умолять меня тебя прикончить. После этих слов Хансон отошел. Вперед выступил охранник с кнутом. Леонардо сильно прикусил язык, чтобы не закричать, когда кнут коснулся его кожи. Он не закричит снова. Он не покажет слабости. Он не мог... Треск кнута наполнил белую комнату, пока удар за ударом рассекали его кожу. С черепахи начинала стекать кровь и скапливаться у его ног.

***

Белая комната растворилась во тьме. Лео чувствовал, как сильно билось его сердце, дыхание было учащенным. Он ничего не видел, был полностью слеп, весь его мир был погружен во мрак. Он почувствовал, что начал в панике дрожать, пока не понял, что его маска все еще закрывала его глаза, а громкая музыка разрывала уши. Я вернулся. Для Лео воспоминание длилось часами, но на самом деле прошло всего несколько минут. Он чувствовал себя опустошенным, тело шаталось от усталости. Ему уже действительно надоело все это. Я уже пережил это однажды! Почему меня продолжают мучить? Почему это не может просто прекратиться? Почему я не могу просто забыть?! Слезы выступили в его глазах, но остались скрыты под маской. Его дыхание все еще было частым, когда он убрал клинки в ножны. Прежде чем его трясущиеся ноги подогнулись, он скрестил их и опустился на коврик. Леонардо заставил себя сделать три глубоких вдоха. Он был зол. Зол на флешбэки, на Хэнсона, на свою слабость, на самого себя. Воспоминания о том, как Хэнсон насмехался над ним, только усиливали ярость внутри него. И в этот момент теплая пушистая лапа легко коснулась его плеча. Лидер вздрогнул от прикосновения, все еще ощущая удары кнута на своей коже. Он резко выдернул наушники и повернул синюю маску на глаза. Музыка оборвалась так внезапно, что у него закружилась голова. — Здравствуйте, мастер Сплинтер, — произнес он, опустив глаза. Сплинтер медленно обошел его и сел напротив сына. — Я заметил перемены в тебе, сын мой. Ты стал таким тихим и отстраненным от своих братьев, — Лео не поднял взгляд на отца. — Я просил тебя сплотить свою семью, но пока что я вижу лишь растущую брешь между вами. Глаза черепахи расширились. Неужели отец обвиняет его в том, что братья еще не приняли его обратно в семью? — Сын мой, это твой долг как лидера — заделать эту трещину в нашей семье. Я понимаю, что ты чувствовал необходимость продолжить свое обучение, но боюсь, твое отсутствие сильно повлияло на твоих братьев… Боюсь, ты даже не представляешь, через что им пришлось пройти за то время, что тебя не было. Не успев сдержаться, Леонардо вскочил на ноги, чем удивил старого крыса. Ярость, вызванная флешбэком, вспыхнула с новой силой. Сплинтер продолжил, теперь глядя снизу вверх. — Я понимаю, как ты себя чувствуешь, сын мой. После своего возвращения ты ощущаешь в себе перемены. Я хочу помочь тебе. Он не мог себя сдерживать. Он был раздражен и жаждал ссоры, даже если это означало, что он поругается с самим Сплинтером. — Ты ничего не понимаешь, — хрипло прошептал он отцу, лицо налилось краской. Ярость брала верх, и ему было все равно. Он не мог быть сильным постоянно. Он не мог вечно притворяться, что все в порядке. Он не мог перестать думать о своем провале. Он позволил тем девочкам умереть! Он позволил себя победить! — Ты НИЧЕГО не понимаешь о том, что случилось, через что я прошел! — вдруг закричал он, глаза пылали яростью. — Ты не посмеешь так разговаривать со своим сенсеем. Я пытаюсь помочь тебе, Леонардо, — голос Сплинтера был тверд. Лео сжал кулаки, суставы хрустнули от напряжения. — А мне уже наплевать! — Леонардо вырвал iPod с пояса и швырнул его на пол. Он хотел выместить на чем-то свою злость. Он ткнул пальцем себе в грудь прежде чем взорваться снова: — Ты даже не представляешь, через что я прошел! Он не мог остановиться. Не мог успокоиться… И не хотел. Он хотел причинить боль чему-то, кому-то. Он хотел, чтобы кто-то еще почувствовал ту боль, которую он носил в себе с момента побега из той проклятой тюрьмы. Он хотел вселять страх. Он хотел… Он сам не знал, чего хотел. Мести? Сплинтер смотрел на своего разъяренного сына с тревогой, опасаясь, что тот может сделать, но продолжал спокойно стоять. Он знал, что тот никогда не поднимет на него руку. Лео глубоко вдохнул, но этот вдох совсем не принес покоя. Он больше не собирался кричать, крики для детей. Он открыл рот, не обдумав сначала слова. — Ты перестал быть моим сенсеем, когда отправил меня ГНИТЬ в этих проклятых джунглях!— выплюнул он. Усы Сплинтера дернулись от досады. Что его сын имел ввиду? Что же с ним произошло во время его путешествия? Прежде чем он успел сказать что-то еще, Лео резко развернулся и вышел из додзе, громко хлопнув дверью. Как только дверь захлопнулась, его ярость немного утихла, и осознание хлестнуло по нему, как кнут. Он не мог поверить, что только что сказал, что накричал на отца. Ему стало противно от самого себя. Что со мной не так? Что они со мной сделали...? Что я сам с собой сделал? Он чувствовал на себе взгляды братьев. Я не достоин их. Они меня ненавидят. Я их не ненавижу, но они меня — да... Эта мысль крутилась в его голове снова и снова, как заевшая пластинка. Они меня ненавидят. Они меня ненавидят. Он быстро пошел к двери. Ему нужно было уйти. Дверь в логово закрылась за ним, и он на мгновение замер в темных тоннелях канализации. Они меня ненавидят. Они меня ненавидят. Они меня ненавидят, — крутилось в его голове. Но... Это не страшно, потому что... Я и сам себя ненавижу. Вложив в голос всю свою ярость, отчаяние, боль, страх, скорбь и страдание, он издал пронзительный, леденящий кровь вопль, который эхом разнесся по скользким стенам канализации и утонул в темноте. Он кричал до хрипоты, а потом побежал. Побежал изо всех сил. Мне нужно убраться отсюда.