Как пали сильные / How the mighty have fallen

1 год и 4 месяца назад Кап… кап… кап… Труба слева от него капала, раздражающее эхо разносилось по его грязной камере. Он не мог двигаться, не чувствовал ничего ниже плеч. Ему вкололи парализующее вещество, из-за которого все тело, кроме шеи и головы, онемело. Его голова раскалывалась. Было ощущение, что по ней прилетело огромным булыжником, а шея была словно сломана где-то справа, но на данный момент больше ничего не болело. Препарат лишил его чувствительности — он не чувствовал ни сломанную лодыжку, ни глубокую рану, проходящую через его пластрон: от неглубокой справа до вполне глубокой слева. Он также не чувствовал сотни мелких порезов по всему телу. Его кожа была исполосована ранами длиной от трех до пятнадцати сантиметров. Он знал, что сильно истекает кровью. Ученые еще не использовали свои примитивные навыки, чтобы его подлатать, но он знал — нужно просто ждать. Они придут… они всегда приходили, чтобы его «спасти». В конце концов, Хэнсон не хотел, чтобы его любимая зверушка умерла раньше установленного срока. Сегодня было новая пытка: его парализовали седативом, а затем медленно делали надрезы на руках и ногах, ожидая, когда он начнет чувствовать боль. Паралич должен был длиться всего час, но идиот, заполнивший шприц, случайно дал Леонардо тройную дозу. Лео знал это, потому что слышал, как его палачи кричали друг на друга, пока не раздался выстрел. Лео был уверен, что выстрел предназначался ему, но вместо этого упал человек, который готовил препарат. Его голова — или то, что от нее осталось — приземлилась прямо рядом с лицом Леонардо. Черепаху в синей повязке затем заставили пролежать рядом с мертвецом три часа, пока его палачи продолжали пытки — вырезая узоры на его коже. Он не мог отойти от тела, не мог сражаться или защититься. Он был вынужден оставаться на месте, неподвижным… он не мог ничего сделать, кроме как смотреть в потолок, ожидая конца этого ада. Этим ублюдкам даже не пришлось приковывать его к полу, как обычно — препарат держал его в неподвижном состоянии. Лео отказывался смотреть на тело, но через час от него начало пахнуть медью и еще чем-то странным. Лео рискнул взглянуть — и увидел, как мертвые глаза уставились прямо на него. Кровь и грязь покрывали белки раскрытых глаз, алая кровь текла изо рта, образуя лужу, медленно подползавшую к лицу Леонардо. В этот момент один из палачей рассек его пластрон сильным ударом. Если бы не препарат, эта рана бы жутко болела, но Лео был слишком онемевшим под действием препарата, чтобы чувствовать что-то кроме легкого натяжения на уровне груди. — Сейчас ты ничего не чувствуешь, tortuga*, но скоро почувствуешь. Скоро ты почувствуешь боль, и когда она придет — ты будешь один, в своей грязной камере, где никто не услышит твой крик, — после этого испанец плюнул ему в лицо. Лео просто смотрел на него, не говоря ни слова, чувствуя, как теплый плевок стекает по его щеке. Он не мог его стереть. Два месяца. Два долгих месяца он находился в этом учреждении. За это время его морили голодом, пытали, допрашивали, а в затылок ему вживили маленький чип. Задняя часть черепа до сих пор болела при прикосновении. Казалось, каждый день они нажимали на маленькую красную кнопку на этом чертовом пульте, и Лео падал на пол, кусая язык, стараясь не кричать до хрипоты от боли. За два месяца у него случилось четырнадцать мучительных припадков. Он либо корчился в одиночку в своей камере, либо в руках Хэнсона или другого палача во время допроса, который смеялся над ним, называя его слабаком. Охранники потом грубо поднимали его, что болело почти так же сильно, как порезы на теле или ток, пропускаемый по его спине, и относили обратно в камеру, только чтобы через несколько часов снова вызвать на следующий раунд. Все, что Леонардо узнал за эти два месяца, — это то, что Патрик Хэнсон — воплощение Дьявола, а эти люди хотели знать, где его братья. Они также хотели знать, что превратило их в мутантов. Леонардо категорически отказывался отвечать. Он никогда не предаст свою семью, даже если это будет стоить ему свободы. И он также не знал, что эти люди сделают с информацией о мутагене, который сделал их такими, какие они есть. Риск был слишком велик, и Лео держал рот на замке и страдал… Леонардо застонал, когда повернул голову в сторону, пытаясь устроиться поудобнее. Да, — заключил он. — В шее определенно что-то треснуло или сломалось. Его палачи буквально только что кинули его прямо на панцирь в темную и сырую камеру после трехчасового «раунда». Три часа. Три чертовых часа… Казались тремя днями. Лео знал, что прошло три часа, потому что Хэнсон дразнил его этим, говоря, что всего за три часа они едва не изрубили его на куски. Лидер глубоко вдохнул, начиная ощущать легкое жжение в пластроне, где все еще кровоточила глубокая рана. Постепенно жжение перешло в ноющую боль, а затем в огонь. Паралич начинал ослабевать. Сознание Лео было затуманено, думать становилось все труднее, в глазах начали появляться звезды. Больно… так больно… Каждый порез на его теле начал жечь. Тупая пульсирующая боль в сломанной лодыжке становилась все сильнее с каждой секундой. Его зрение затуманилось сильнее, когда тело наполнилось болью. Не кричи. Не смей кричать, Леонардо, — приказал он себе. — Не дай им услышать тебя. Не показывай им, что ты боишься. Он не заслуживал этого. Леонардо никогда не жалел себя, но в этот момент он был чертовски к этому близок. Я не понимаю. Я не понимаю, чего они от меня хотят. Я не могу выдать своих братьев — и не выдам. Я не могу рассказать им о мутагене, я и сам почти ничего о нем не знаю. Я не понимаю… Как вообще можно понять безумие? Его измученное тело начало гореть изнутри. У него даже не хватало сил беспокоиться о новом припадке. Все, на чем он мог сосредоточиться, — это боль. Жгучая, ошеломляющая боль, пронизывавшая все тело. Он знал, что такое боль, но это. Каждый раз, когда открывалась та дверь, он ожидал, что его снова изобьют и раздолбают панцирь, но это было другое. Он чувствовал, будто медленно сходит с ума. Боль сводила его с ума. Хватит! Не думай об этом, думай о чем-нибудь другом! — приказал он себе, хоть и уже почти не слышал внутренний голос. — Думай о чем-то хорошем… Думай о своих братьях. Может, они задаются вопросом, почему я до сих пор не дома. Может, они уже ищут меня. Два месяца без вестей? Наверняка они испуганы и ищут... Да, наверное, они прямо сейчас где-то в лесу ищут меня, зовут, пытаются почувствовать меня. Он приподнял голову на сантиметр от пола. — Р-ребята? — прошептал Лео охрипшим голосом, искренне веря в своем затуманенном разуме, что его братья могут его услышать. Он начинал бредить, почти теряя рассудок. — Я з-здесь, ребя-та… — это прозвучало как хриплый шепот. Даже охранник не услышал. С болью его голова снова опустилась на пол. Шишка с чипом болела. Шею невыносимо жгло. Без предупреждения дверь камеры распахнулась. Свет хлынул внутрь, заставив Лео вздрогнуть. Он застонал, когда дернулась шея. После того как глаза привыкли, черепаха в синей повязке посмотрел на открытую дверь. Охранник и две очень испуганные девочки смотрели на него. Лео снова поморщился от пронзившей тело боли, но остался лежать. Он не хотел и не мог двигаться. — Заходи, puta! — приказал охранник. — Познакомься с новыми соседями, tortuga! Охранник швырнул в камеру младшую из девочек и следом втолкнул старшую. Младшая упала прямо на Лео, и он зашипел от боли. Тяжелая дверь с грохотом захлопнулась, отрезав звук смеха охранника. Старшая девочка, с длинным порезом на лице, с трудом поднялась на ноги, стянула младшую с Лео и попятилась в самый дальний угол тесной камеры. — Я не кусаюсь, честно, — прошептал Лео, закрывая глаза. Он был слишком уставшим. Ощущение влаги на руке привлекло его внимание. Он посмотрел вниз и увидел, как из раны на груди сочится кровь. Вот уж зрелище для этих девочек. Огромная, окровавленная, избитая, полуголодная черепаха. Он криво усмехнулся. — Ты навредишь нам? — прошептала старшая, с широко раскрытыми от страха глазами, все еще прижимая ребенка к себе. Лео открыл глаза и, морщась, повернул голову, чтобы увидеть их обеих в тусклом свете. Слеза медленно скатилась по его щеке. Он знал этот взгляд у старшей. Слишком хорошо знал. Они думают, что я — чудовище. Глаза начали закрываться. Так устал… Маленькая девочка покачала головой, глядя на черепаху. — Нет, — прошептала она старшей. — Он такой же пленник, как и мы, Анна, и... — она замолчала, вглядываясь в него, нахмурившись. Неожиданно девочка вырвалась из объятий подростка, уже чувствуя боль и читая мысли черепахи. — Анна! Пожалуйста, помоги ему, он умирает! — закричала она, подползая к Лео. Лео открыл глаза и посмотрел на ребенка. Грязное, исцарапанное лицо в золотистых кудрях, а глаза — понимающие, глядящие прямо на него. Слеза скатилась по ее щеке, когда она подняла руку и коснулась его ушибленного, потного лица. Лео хотел отстраниться от нее. Хотел уйти. Он был так же насторожен к ним, как и они к нему. — Грейс, я не уверена, что смогу…,— неуверенно начала Анна, приближаясь. Грейс повернулась к ней: — Ты должна. Я знаю, ты можешь. Пожалуйста, Анна… Пожалуйста, он… он умирает, — теперь девочка плакала. Она чувствовала, как жизнь медленно уходит из раненой черепахи. Анна поджала губы, затем закрыла глаза, стараясь сосредоточиться. Дрожащими пальцами она вызвала воду из воздуха, чтобы она окутала ее руки. Сосредоточившись, она провела руками по длинному разрезу на груди Лео. Вода действовала методично, медленно сшивая разорванный пластрон. Через несколько минут рана исчезла, осталась лишь засохшая кровь в напоминание о ней. — У него сломана шея, — всхлипнула Грейс, глядя Лео прямо в глаза, умоляя его сосредоточиться на ней. — Останься со мной. Пожалуйста, огромный зеленый человек, останься со мной, — мысленно пролепетала она, направляя мольбу черепахе. Ребенок чувствовал боль Леонардо как свою собственную. Анна подползла к его шее, медленно и аккуратно исцеляя позвонки. Лео тихо застонал, когда боль в шее постепенно ушла. Анна затем перешла к медленному исцелению всех его мелких порезов и ссадин. Огонь, который раньше жег его тело, теперь превратился в слабую пульсацию. Его разум понемногу прояснялся, пока девушка заканчивала лечение. Лео посмотрел на старшую девочку: — Как? — прошептал он. Она улыбнулась, заканчивая работу над его лодыжкой: — Думаю, это что-то вроде суперсилы. Лео пробормотал что-то, чего Анна не расслышала. — Он сказал спасибо, — улыбнулась Грейс, ощущая, как успокаивающее тепло проходит через черепаху по их ментальной связи. Лео открыл глаза, ему нужно было что-то сказать, прежде чем он потеряет сознание от усталости. Он посмотрел прямо на Анну — золотые крапинки в его карих глазах сверкали новой силой. — Меня зовут Леонардо Хамато, и я не… не чудовище. Девочка грустно улыбнулась, когда Анна приблизилась к лицу Лео. Она обхватила его голову ладонями, все еще окруженными исцеляющей водой, стараясь подарить Леонардо покой. Она знала, каково это — быть не таким, как все. Она могла делать то, о чем другие могли только мечтать, и ее за это ненавидели. В конце концов, люди всегда ненавидят то, чего не понимают. — Я не думаю, что ты чудовище, Леонардо Хамато. С этими словами Лео улыбнулся и медленно закрыл глаза, приветствуя тьму сна.