Его Голубка

8 августа 2005 года.

У ворот фабрики остановился джип. Человек, сидящий на заднем сиденье, сжал в руках плотный конверт. Это место... Он знал, что должен вернуться, но так же понимал, что это может стать его самым страшным ночным кошмаром. — Вы уверены, что я могу просто забрать конверт и не идти туда? — севшим голосом спросил мужчина. Руки у него слегка тряслись. — Да. Этого хватит, чтобы вы оставили всё как есть и больше никогда не вспоминали об этом месте? — молодой человек рядом с ним повернул голову и мужчина закивал. — Да, я клянусь, я больше никогда не буду думать об этой фабрике. Перееду. Начну новую жизнь. — Я верю вам. Мой человек поможет вам всё подготовить. Надеюсь на ваше понимание и сотрудничество. — Д-да, конечно... Молодой человек взялся за ручку, собираясь открыть дверь, как его взяли за край рукава. — Сэр... Не ходите туда в одиночку. Там... Там творились страшные вещи. Это место... Там действительно больше не безопасно. — Всё в порядке. Не волнуйтесь за меня. Постарайтесь забыть об этом как о страшном сне. Прощайте. Мужчина видит, как молодой человек выходит из машины. Его же увозят прочь. Он прижимает к себе конверт с деньгами и жмурится до рези в глазах. Он не хотел чтобы кто-то снова шёл в тот страшный кошмар. Десять лет фабрика просто была. Он оставался одним из тысячи сотрудников, которому повезло выжить. Другие либо пропали, либо не вернулись с злополучной фабрики. Он не знает, что там произошло. И если честно, не хочет знать. Когда на него несколько лет назад вышли эти странные ребята во главе с этим молодым человеком, у них было лишь одно требование: если поступит сообщение с Фабрики, сообщить им. Да, он вскоре покинет штат и больше никогда сюда не вернётся, начнет новую жизнь. Но смотря на удаляющееся здание, становилось страшно. Что-то в нём пугало его до дрожи. Но он... Не помнил что именно. Память словно отказывалась вспоминать детали. Он работал там много лет, но сейчас в голове словно чистый лист. Чтобы не произошло десять лет назад, а он... Он больше не собирается в этом участвовать. Плевать. Он просто хочет жить спокойно. — Простите, простите меня... — он чувствует себя предателем, но потом слышит странный звук и подняв голову, видит только направленный на него пистолет. Он успевает лишь вскрикнуть. Конверт падает на колени и съезжает вниз. Водитель спокойно убирает оружие и отправляет короткое сообщение: «Убрал». Джип не возвращается на фабрику. Нужный человек уже получил сообщение. Молодой человек улыбается. Теперь ему никто не помешает. Он собирается наконец-то закончить то, что когда-то начал. Двери фабрики открываются и он входит внутрь. Поправляет темные перчатки. На запястье мелькает татуировка. Голубка в окружении оливковых веточек. Он бросает на нее один единственный взгляд. «Я возвращаюсь домой.»

* * *

11 августа 1974 года.

Эллиот смотрит на мальчика на стуле перед ним. Этот мальчик его главная Надежда на успех его программы. Он берет в руки диктофон. — Запись от 11 августа. Субъект проявляет себя довольно спокойно, позволяя изучать как внешние факторы, там и внутренние положения. Нет чувства боли. Нет ярко выраженных эмоций или реакций. Продолжаю изучение. Он заканчивает запись и откладывает диктофон на стол. — Ты знаешь, почему ты здесь? — Потому что вы хотите понять почему я живой, хотя родился мертвым 17 лет назад. Отец считает, что я смогу помочь вам вернуть кого-то, кого вы потеряли. — Да. Если удастся найти причину, то я смог бы... Ох, ладно, это на самом деле не так важно сегодня. Я хотел бы перевести тебя в приют, там много детей и возможно тебе там понравится. — Переводите. — мальчик бесстрастно пожал плечами. — Только вот... Тебе бы как-нибудь научиться проявлять больше интереса к тому, что тебя окружает. Твоя отстранённость несколько пугает окружающих. — мягко заметил мужчина. — Я... Не очень понимаю. — мальчик посмотрел на свои забинтованные руки. — Как мне проявлять больше интереса? — Что ж. Видимо об этом твой отец как раз и говорил. Ты совсем не умеешь считывать человеческие чувства и чувствовать чужие отношения. А как ты справлялся с этим раньше? — Актерская игра. Я просто имитировал радость, участие, был актером, так воспитатели и няни лучше понимали, что мне нужно. — Думаю, тебе стоит вернуться к такому же формату общения с детьми в приюте. Будь добрым и отзывчивым мальчиком. Но не давай себя обижать. — Почему? Я же всё равно не чувствую боли. — Ох, малыш. Даже если ты не чувствуешь, нельзя давать себя в обиду. Просто... Постарайся быть приветливым, справишься? — Конечно. Я всегда был хорош в играх. — Хорошо, мой дорогой. Пока ты будешь жить в приюте, я прослежу, чтобы тебя не отдавали на усыновление, ведь твои родители лишь временно нас покинули. — Они в любой момент могут вернуться и забрать меня. Поэтому... Вы хотите изучить сколько сможете? Мужчина замер у стенда с различными заметками. Помолчал, но потом всё же повернулся с лёгкой улыбкой. — Я больше желаю блага для тебя, дорогой, тебе будет лучше среди сверстников или детей помладше. Ты сможешь лучше понять, что они чувствуют. Дети это открытые книги в отличии от взрослых. — Мама говорила, что... Если буду копировать чужие эмоции можно ас-ассимили... Ассимилироваться в обществе, вот. — Твоя мама очень умная женщина, правда? — Она учёный, ей положено быть умной. — Это правда, она действительно очень умная и тебя научила многому. Надеюсь на наше дальнейшее сотрудничество, Меками. Мальчик отрывисто кивнул. — Теперь я могу идти? — Да. Тебя переведут сегодня, скорее всего после обеда. Жду от тебя хороших результатов. Мальчик снова кивает и слезает со стула, тихо покидая кабинет мужчины. Людвиг снова смотрит на заметки. Брошюра с программы молодых дарований. Какие-то газетные вырезки. Фотография мальчика из приюта с повязкой на глазу. Снизу подпись: «Оливер, 11 лет, потенциальный кандидат.» Людвиг берет фотографию в руки, оглаживая по краю. Он ещё не сдался. Он всё ещё не вернул, но он близок. Если всё получится, то одна невинная жертва сможет вернуть ему её. «Потерпи ещё немного, милая, ещё совсем чуть-чуть...»

* * *

— Он такой худенький... Смотреть жалко! — всплеснула руками одна из сотрудниц, смотря на мальчика перед ней. Меками не очень понимает, почему ей жалко, но по давно отработанной схеме просто расслабляет лицо и делает вид «грустного совёнка», как называла это выражение мама. Женщина прижала руки к груди, выглядя очень расстроганой. По документам новому приемному мальчику было одиннадцать. По виду тоже можно было подумать именно так: низкий, худощавый, ходячая тростинка с большими грустными, как многие считали, глазами. Из-за того, что он крайне мало ел и был тихим, словно привидение, а так же всегда говорил вежливо, но тихо, его прозвали мальчиком-призраком. А ведь и вид соответствует: в свои семнадцать, он похож на ребенка, который едва едва перешагнул порог десяти лет. Глаза у него светлые-светлые, отдающие голубым, но под ярким светом ламп кажущиеся почти белыми, из-за чего его взгляд нередко кто из людей называл мертвым, ведь в этих глазах люди не могли найти искры каких-то эмоций. Это пугало. Отталкивала и внешность: помимо тонкой, до синевы порой прозрачной кожи, он весь какой-то ломанный, слишком нескладный, не особо красивый, ещё и волосы полностью седые. Он не помнит, были ли они когда-нибудь другими, но иной раз видит, как грустно людям видеть его болезненное тело, мертвый взгляд и белые волосы. Наслушался в своё время шепотков о том, кто он и где ему место... Хотя он выглядит слабым, он не уверен, что понимает, что это означает. Он никогда не падал в обмороки, не ощущал ярко выраженных эмоций, которые присущи детям, даже возмущения из себя выдать никогда не получалось. Вся его жизнь — игра, в которой он должен показать то, что от него ждут. Быть правильным и тихим, хорошим ребенком, который не перечит взрослым. Мама говорила, что так нужно, так правильно. Мама его любит и желает добра. Как и папа. Они любят его и хотят чтобы он помог здесь. Чувствует ли он себя должным это делать? Ему всё равно. Он просто идёт туда, куда его направляют. Если взрослые говорят надо, то так тому и быть. Правда он всё ещё не знает, как дружить и что делать с другими детьми, но он вспоминает, что среди книжек, которые мама давала ему читать в детстве, бывали и те, что описывали детскую психологию. Меками любил эти книги, они объясняли ему понятными словами о том, почему дети плачут, требуют или негодуют. Дети это целый мир эмоций и он наконец-то сможет провести собственное маленькое исследование в привычной среде обитания, чтобы понять, что значит быть ребёнком с эмоциями. Его действительно забирают. Они отправляются глубже на фабрику, в место, которое называется плейкэр. Иными словами приют, где теперь Меками придется жить. Сопровождающая женщина с удовольствием рассказывает, как хорошо там быть, ведь это целый мир, полный радости и веселья. Меками привычно улыбается ей и спрашивает первое, что приходит в голову. Он уже знает, что приют это лишь его перевалочный пункт. Он не ждёт от этого места многого, но раз взялся играть, то спектакль нужно довести до конца. Так говорил его отец, когда учил различным эмоциям с учебником по актерскому мастерству. Ведь Меками должен быть похож на обычного мальчика, ничем не выделяться. Словно он недостаточно выделяется своей внешностью, которая отпугивает не только детей, но и взрослых. В приюте шумно: то тут, то там снуют дети, взрослые, какие-то люди в форме Плейтайм.Ко и всё это место напоминает Меками театр, который скрывает за собой нечто ужасное. Но так как его мнения никто не спрашивал, он просто тихо дожидается, пока его оформят. Он сидит в приемной и рассматривает детей, которые ходят, бегают, кричат, говорят без остановки. Это место... В отличии от дома, где всегда было тихо, здесь всё по другому и пока он не очень понимает, нравится ему или нет. Через полчаса его наконец-то отводят в комнату. — Твоя комната смежная с комнатой ещё одного мальчика, так что по сути вы теперь соседи. Его пока нет, он на занятиях, но надеюсь вы сможете поладить. — говорит воспитатель и Меками натягивает лёгкую улыбку. Снова. — Я сделаю всё возможное, чтобы мы подружились. Как его зовут? — Какой ты милый, Меками. Твоего соседа зовут Оливер. Он не очень разговорчивый, но надеюсь это не вызовет проблем. — Нет, мэм, спасибо, что предупредили. — Хорошо. Разбирай вещи и позже к тебе подойдут, чтобы объяснить внутренний распорядок. Ты голоден? — Спасибо большое. Нет, пока мне не хочется есть. — Что ж, ладно. Тогда разбирай вещи и встретимся через пару часов. Но если что, я буду в том же кабинете или можешь обратится к любому сотруднику приюта, если что-то будет непонятно. — Да, спасибо, мэм. Женщина уходит, оставляя его одного. Он сидит на кровати, смотря в стену. Вещей у него немного, но особенно ценны пара книг и личный дневник, которые он выкладывает в небольшой ящичек. Связи с родителями пока нет, да и вряд ли они вернутся в следующие несколько лет, но раз уж он остаётся здесь, то стоит привыкать к тому, что это его новый дом. С этим у него точно не будет проблем.

***

12 августа 1974.

В какой-то момент он настолько утомился в окружении детей, что просто уснул, его не стали будить до начала следующего дня. Когда он проснулся, маленькие часы показывали начало восьмого. Новый день должен будоражить, но внутри него привычное спокойствие. Ему ничего не снилось, он видел лишь тьму и тело привычно немного вялое, но он уже привык, что слабость преследует его на протяжении всей жизни. Он не знает чем себя занять, а потому решает осторожно заглянуть в соседнюю комнату, вдруг его сосед уже не спит. Он стучит дважды, но никто не отвечает, а дверь оказывается открытой. Заглянув внутрь, он видит слегка неряшливую комнату, а на постели, развороченной возможно после не самого приятного сна, сидит ребёнок, обнимающий себя за колени. Меками ждёт возражения на то, что он вот так вот ворвался в чужое личное пространство, но сосед молчишь. Лишь сильнее прячет лицо в коленях. В странном гнетущем молчании проходит несколько минут. Меками просто стоит рядом, не спеша уходить. Сосед молчит и кажется, что он не слишком рад видеть гостя. Но в конце концов он поднимает голову и Меками видит, что часть лица в шрамах, а один глаз и вовсе похоже отсутствует. Мальчишка смотрит здоровым глазом зло. — Тебе бы пошла пиратская маска. — Что ты... Какая ещё маска? — глухо спрашивает мальчишка. — Ну знаешь, повязка на глаз. Тебе явно некомфортно, когда тебя рассматривают. — Ты кто вообще такой? И что ты делаешь в моей комнате? — Меня зовут Меками. Я теперь твой сосед. Живу в соседней комнате. Вчера поселили. — Прямо как палка, да? Меня зовут Оливер, будем знакомы. — Я знаю, мне воспитатель говорила твоё имя... Но все же рад познакомиться с тобой. — Что ты вообще забыл в чужой комнате рано утром? — На самом деле... Я просто не знаю, что мне делать. Думал, что спросить чем вы тут занимаетесь будет правильным решением. — А если бы я спал? — Я бы вернулся обратно и дождался пробуждения. — Ты странный. — Оливер надевает марлевую повязку, начесывает волосы на поврежденную часть лица и поднимается. Меками ждёт чего угодно, но только не протянутую руку. — А... Что ты хочешь? — При знакомстве принято пожимать руки. Ну же. Рукопожатие выходит теплым. Оливер тоже совершено не от мира сего, но почему-то Меками кажется, что они поладят.

* * *

Сентябрь 1974.

За несколько недель в приюте Меками узнает многое о людях. Раньше у него не было возможности видеть почему дети могут быть шумными и насколько они на самом деле активны. У него множество маленьких открытий о человеческих отношениях, но самое важное — у него наконец-то появился друг. Самый настоящий. Мама говорила, что ему достаточно тех, кто его окружает дома, но тут, в компании, в приюте, он наконец-то узнал, что бывает по другому. Это не сильно поменяло его восприятие мира, но помогло чуть лучше понимать как работает чужое восприятие. Оливер оказался довольно хорошим ребенком. Он объяснял то, чего сам Меками не понимал. Он помог ему поладить с некоторыми детьми в приюте и всегда держался рядом, видя некоторую неуверенность новичка. Меками это ценил. Обычно его как-то опасались, но дети... Им оказалось всё равно, что он немного странный, иногда ходит в бинтах и что раз в пару дней его куда-то увозят. Олли спрашивал куда он уходит, но Меками лишь отмахнулся, что у него слабое здоровье и господин Эллиот с другими врачами помогает ему в поддержании нормального состояния. Оливер верил. Он думал, что друг просто очень болезненный и Кемоно впервые не особенно понравилось, что приходится врать, но привычно продолжал. Ему нельзя рассказывать о том, что с ним делают на самом деле, он это понимает, но иногда, слушая мечты Олли о семье, он думает о том, что Людвиг точно не самый хороший человек. Ведь далеко не все сироты попадут в новые семьи, это ясно как божий день. Когда-то Эллиот сделает что-то ужасное и тот день станет поворотным. Но пока он благородно продолжает играть роль и постепенно вливаться в целый мир детей и их желаний. Он всё ещё местами совершенно не понимает, как надо реагировать, потому всё его внимание переключается на Оливера. Он довольно спокойный и рассудительный, направляет, собирает вокруг себя и главное к нему хорошо относятся и дети и взрослые. Меками находит это любопытным. Его жизнь всегда состояла из того, чтобы наблюдать и делать выводы. И тот, который напрашивается здесь: Оливер очень хороший лидер. Дети слушаются его, внимают почти как взрослому и ему легко удается их направлять или успокаивать, когда они чувствуют себя неважно. Меками понимает, что его образ недостаточен. Он хочет быть как Олли, или кем-то таким же притягательным. Это вновь приводит его в кабинет Эллиота. — Значит, хочет «новую роль», если я правильно тебя понял. — Мужчина смотрит на него с улыбкой, которая казалось приклеена к его лицу, она была не доброй, но Меками честно говоря всё равно, что думает этот человек. Он сам сказал, если возникнут вопросы или проблемы обращайся. Вот Меками и обратился. — Всё верно. Нужен... Новый ориентир. У меня он есть, но становится таким же, значит вызвать конкуренцию. Я не хочу конкурировать. Хочу помогать. — Тогда я могу посоветовать тебе роль шута. — Прошу прощения? — Если никогда о них не слышал, я расскажу. Шуты издавна считаются теми, кто развлекает или смешит людей. Чаще их держали подле себя короли или иные господа, которые правили. Шут в старые времена был символическим близнецом короля. Ему позволялось больше чем кому-либо, под видом шутки он мог говорить о том, что другим было не дозволено. И раз уж ты говоришь, что у вас есть негласный лидер, считай, король, то почему бы ему не обрести при дворе шута? Меками задумался. Да, он многое ещё не знает, но идея звучала как что-то действительно хорошее. — Я могу где-нибудь узнать о них больше? — В библиотеке школы. Или можешь навестить главу приюта, она многое знает о таком. Глядишь, расскажет что интересное. — Спасибо, сэр. Вы мне очень помогли. — Да не за что, обращайся. Кстати говоря, ты хорошо себя чувствуешь в последнее время? Ничего не болит? — Нет, сэр, со мной всё хорошо. — Ладно, можешь идти. Меками уходит и поспешно возвращается обратно в плейкер. Навестить главу приюта получается лишь через пару часов, когда она возвращается с собрания. — Ты что-то хотел, Меками? — Да. А... Я сегодня говорил с господином Людвигом, просто вы же знаете я люблю всё необычное. Вот я и спросил у него, кто мне бы подошёл как... Персонаж. Он сказал, что это шут, и что если я хочу узнать о них по больше, мне сделает обратиться к вам. — Вот как. — женщина поправила прическу и указала на маленький диванчик в углу, рядом с большой полкой, полной всяких книг и каких-то небольших коробочек. Меками присел на край и выжидающе посмотрел на неё. — Ты точно уверен, что хочешь знать именно о них? — Да, мэм. Пожалуйста, расскажите мне. — Что ж, ладно. Она достала небольшую книгу с полки и присела рядом. — Шут веселит глупца, признавшего в шуте своих собратьев, и в грусть ввергает мудреца, который видит в нём себя. — прочитала женщина строки, что были вместо предисловия. За следующие два часа Меками узнал много новой и интересной информации. «Неотъемлемый персонаж стереотипного средневекового королевского (или по меньшей мере княжеского или герцогского) двора, придворный шут — это весельчак и шутник, который призван веселить царственного монарха и его гостей при помощи различных шуток, розыгрышей и фокусов. Зачастую ради этого он владеет различными сложными искусствами: танец, пение, ораторское мастерство — так что дураком его на самом деле назвать сложно. Настоящий шут обязательно должен носить нелепо выглядящий клетчатый костюм, в котором сочетаются (хотя, скорее, всё же не сочетаются) самые вырвиглазные цвета (чаще всего красный, голубой и жёлтый), дополненный длинноносыми туфлями. И, само собой, невозможно назвать королевского шута таковым без его главного аксессуара — шутовского колпака с бубенчиками, который сразу даёт герою огромный бонус к артистическому таланту. Также обязательным атрибутом шута считается жезл с навершием в виде резной головы смеющегося паяца — марот. С ним герой может вести забавные монологи, чесать спину, а то и в шутку колотить своих помощников или даже иных придворных. Тем не менее по-настоящему глупо выглядит тот, кто считает придворного шута просто паяцем на потеху публике и идиотом, который ни на что более не годен. Этот образ отнюдь не так прост, как может показаться, и будет большой ошибкой утверждать, что он ограничен исключительно только стезёй комедийного персонажа-трикстера. На самом деле шутовской наряд может быть отличным прикрытием для доверенного лица королевской особы — его телохранителя, личного палача или начальника королевской тайной службы. А может случиться и такое, что шут и будет настоящим правителем страны, этаким «серым кардиналом», который вертит своим патроном как вздумается. Но даже если шут является всего лишь шутом, по-настоящему умный монарх всегда будет прислушиваться к скрытой в его едких шутках и остротах мудрости и терпеть даже те его подколки, что направлены на него — всё для того, чтобы окончательно не «забронзоветь» и не прохлопать ушами тот момент, когда слишком распухшее эго начнём мешать правителю предвидеть опасности для себя и страны. Именно поэтому во все времена и в большинстве королевских дворов казнить шута считалось крайне дурным тоном — это своеобразный «индикатор», подобный лакмусовой бумажке, который показывает, что король (или иной монарх) уже не способен адекватно воспринимать критику в свой адрес и окончательно превратился в самодура. Играло свою роль и то, что в ряде культур шут считался по определению безумным, а потому блаженным (юродивым), как бы носящим в себе сверхъестественную силу и в некотором смысле находящимся под опекой небесных сил, и потому убивать или мучить его считалось чреватым получением какого-либо проклятья.» Всё это он записал в выделенную женщиной тетрадь. Ей нужно было заниматься другими делами, так что он поблагодарил её и поспешил к себе. Но перед уходом женщина дала ему карту. — Это конечно же дурости, но почему бы и нет. В картах таро тоже имеется карта шута. Я во всё это не верю, но думаю, что дать подобную карту на удачу будет хорошей идеей. — Можно я её прикреплю на стену в комнате? Мне нравится, как она выглядит. — Меками рассматривал карту и улыбался, ему действительно по душе пришлось изображение. — Конечно, она твоя, можешь делать с ней что угодно. — Спасибо, мэм. И что рассказали больше. Я теперь знаю, что буду делать. — Только без глупостей, хорошо? — строго произнесла она и Меками мягко кивнул ей. — Договорились. Ты хороший мальчик, думаю, из твоей идеи что-то выгорит. Но не увлекайся слишком сильно, договорились? — Да, мэм. Ещё раз спасибо. — Иди уже. Он вернулся в комнату. Интересно, если он спросил, отдадут ли ему старый костюм из местного театра? Попробовать стоило. Он прикрепил карту на стену и долгое время задумчиво сверлил его взглядом. Шут. Тот, кто способен рассказать правду, скрывая её за шутками. Кажется, ему этот образ подошёл бы просто идеально. Но его ещё надо собрать. Но если ты на хорошем счету у местных работников, возможно тебе перепадет что-нибудь особенно интересное. Поэтому Меками не стал бросать идею, что поначалу могла показаться провальной. Нет, он начал с плана. Основа — шаги, которые необходимо совершить, чтобы в конце концов получить желаемое. Не всё сразу, но он должен изучить то, как быть шутом, чтобы отыграть его идеально. У Олли, его маленького короля Плейкер, обязательно будет очень крутой и классный шут!