beauty and the despot

      Несколькими часами ранее              Обед закончился. Чанбин больше не мог оставаться в душных стенах дворца, где каждый угол, казалось, шептал голосом младшего брата одни и те же слова. Он вылетел из конюшни, даже не переодевшись в костюм для верховой езды. На нём оставались тёплые, но тяжёлые парадные одежды: длинный сюртук из тёмно-зелёного бархата, отороченный мехом куницы, высокие сапоги из мягкой кожи и плащ, который он набросил наспех. Его конь, огромный, под стать своему всаднику, нетерпеливо бил копытом, выпуская из ноздрей облачка пара.              — Тихо, мальчик, – бросил Чанбин, вскакивая в седло. – Нам обоим нужно проветриться.              Они вылетели за ворота, и копыта застучали по заснеженной мостовой, выбивая искры из булыжников. Город остался позади, уступив место предместьям, а затем – и лесу, тянувшемуся на многие дали вокруг столицы.              

***

             Лес встретил его торжественной тишиной. Здесь, под пологом вековых деревьев, снег лежал иначе – не наметёнными сугробами, а ровным, девственным покрывалом, лишь кое-где прорезанным следами лесных жителей. Чанбин придержал коня, переводя его на шаг.              Ему нужно подумать.              Сосны-исполины уходили в небо на сотню футов, их стволы, покрытые морщинистой корой, казались колоннами древнего храма. Ветви, высоко над головой, переплетались в причудливый узор, сквозь который пробивались редкие лучи заходящего солнца, окрашивая снег в оттенки розового и золотого. Снег на ветвях лежал толстыми шапками, и иногда, когда налетал порыв ветра, они осыпались вниз серебристой пыльцой, заставляя коня шевелить ушами.              Подлесок был редким – слишком мало света проникало сквозь густые кроны. Там, где солнечные лучи всё же находили лазейку, росли удивительные создания эльфийского леса: мхи невероятной, изумрудной зелени, которые не боялись морозов, и лишайники, свисавшие с нижних ветвей, как седые бороды древних старцев. Они покачивались от каждого дуновения, создавая иллюзию движения там, где царила неподвижность.              Чанбин глубоко вздохнул. Морозный воздух обжёг лёгкие, но это была приятная, очищающая боль. Он думал о Чане. О его словах, сказанных с той пугающей, взрослой отстранённостью.              « Я хочу принести государству благо. Если мой брак с каким-нибудь аристократом укрепит государство… »              — Глупый, – вырвалось у омеги вслух. – Маленькая, глупая голубка.              Конь косился на него умным глазом, но продолжал идти, осторожно переступая через замшелые коряги, тянущиеся из-под снега, как костлявые пальцы.              Лес жил своей жизнью. Чанбин ехал медленно, позволяя выбирать путь, и рассматривал лесных обитателей, приспособившихся к вечной мерзлоте. Вот мелькнула пушистая белая тень – песцовая куница, редкий зверь, почти невидимый на снегу, если бы не чёрные глаза-бусинки. Она тащила в зубах замерзшую ягоду – наверное, припрятанную с осени. Чуть дальше, на ветке низкорослого кустарника, сидела птица – снежный свиристель, с розоватой грудкой и хохолком, запорошенным инеем. Она не улетела при приближении всадника, только склонила голову набок, разглядывая незваного гостя. Привыкла, что здесь редко ступает нога человека. Чуть дальше, на прогалине, Чанбин заметил следы – цепочку аккуратных ямок, ведущих к замшелой колоде. Заяц-беляк, давно сменивший серую шубку на белую, сидел под колодой, сливаясь с сугробом, и только чёрный кончик носа выдавал его присутствие. Он следил за принцем настороженными, выпуклыми глазами, готовый в любой момент сорваться с места.              Чанбин не стал его тревожить. Он двинулся дальше, вглубь, туда, где лес становился всё более диким и нетронутым. Где-то в вышине прокричала сойка – резко, тревожно, предупреждая лесных обитателей о появлении чужака. Ей ответила другая, и перекличка покатилась по лесу, затихая в отдалении. Они вышли на небольшую поляну, окружённую замшелыми валунами, покрытыми ледяной коркой. В центре бил родник – не замерзающий даже в самые лютые морозы, потому что питался тёплыми подземными водами. Вода в нём казалась чёрной в сумерках, и над ней поднимался пар, густой, как молоко. У родника сидела лисица, обычная, рыжая, но её шкура была такой густой и пушистой, что зверь казался вдвое больше обычного. Она лакала воду, не обращая внимания на холод, а рядом с ней возились два лисёнка – уже подросшие, но ещё неуклюжие, пытающиеся поймать друг друга за хвосты в сугробе.              Мысли снова вернулись к брату.              Чанбин вспомнил себя в пятнадцать лет. Он был другим – кипучим, яростным, полным желания доказать, что он достойный наследник. Он гонял на лошадях наперегонки с ветром, участвовал в учебных боях с гвардейцами (и часто выходил победителем), флиртовал с придворными дамами, которые заглядывались на статного принца-омегу в его длинных, расшитых золотом одеждах. Мысль о замужестве тогда казалась ему оскорбительной. Он решил – после смерти папы, после той ночи, когда держал на руках крошечного брата, – что его место рядом с отцом, рядом с Чанни, и он не променяет это ни на какого альфу, даже самого могущественного.              – Никто не потянет, – усмехнулся он про себя, поправляя поводья. – Я слишком дикий для них.              В его жилах текла кровь лесных эльфов, переданная через Вивьена, этот лес был его стихией, он чувствовал здесь каждую травинку под снегом, каждое дыхание спящих под корнями зверей. И ни один альфа, воспитанный в душных замках и привыкший к покорным омегам, не смог бы с ним совладать. Чанбин знал это и его это устраивало.              Но Чанни…              Он вспомнил, как сегодня за обедом брат сидел, выпрямившись, сжимая в пальцах салфетку. Как его губы – эти пухлые, розовые, такие беззащитные – произносили слова о жертве и долге. Как он смотрел на отца, ища одобрения, а не защиты. И где-то в глубине души, под слоями гнева, отрицания и страха, Чанбин вдруг понял то, от чего так долго отмахивался.              Чанни не ребёнок.              Ему почти пятнадцать. Он достаточно взрослый, чтобы знать, чего хочет, и если его выбор – полезный брак с человеком, который будет относиться к нему с уважением… Кто Чанбин такой, чтобы запрещать?              Лиса на поляне тихо тявкнула, подзывая лисят, и скрылась в зарослях. Родник всё парил, не замерзая, как не замерзало сердце Чана, отдающее тепло всем вокруг.              Чанбин медленно выдохнул, и его дыхание облачком растаяло в морозном воздухе.              — Хорошо, – сказал он вслух, и слово это прозвучало как приговор самому себе. – Хорошо, Чанни. Ты хочешь замуж? Будет тебе замуж.              Омега поднялся с валуна, отряхнул снег с плаща. В его голове уже выстраивался план. Он не мог остановить брата, но он мог контролировать всё остальное.              « Мы найдём тебе мужа, Чанни. Самого лучшего, самого богатого, самого влиятельного. А потом… – усмешка, мрачная и довольная, тронула его губы. – Потом я его закошмарю так, что он будет молиться на тебя и целовать твои руки при каждой встрече. Он будет ходить по струнке, бояться лишний раз вздохнуть не в ту сторону и будет знать, что за тобой стоит тот, кто выгрызет глотку любому, кто посмеет тебя обидеть ».              Конь нетерпеливо всхрапнул, чувствуя, что хозяин готов возвращаться. Чанбин легко вскочил в седло, развернул коня и пустил его лёгкой рысью обратно к дворцу. Лес провожал его шёпотом ветвей и молчаливым одобрением древних сосен.              « Я не дам тебя в обиду, Чанни. Никогда. Даже если ты сам решил отдать себя в чужие руки ».              Он пришпорил любимца, тот понёсся по снежной целине, вздымая за собой сверкающие облака. Вечерний Элириал вырастал на горизонте, и Чанбин летел к нему по привычному морозу.              

***

             Чанбин вернулся в Элириал, когда солнце уже касалось краем заснеженных вершин дальних гор, окрашивая небо в густые оттенки спелой вишни, тёмного золота и умирающего пурпура. Снег, укрывавший город, впитывал эти цвета, становясь то розовым, как лепестки, то сиреневым, то глубоко-синим в тенях. Шпили дворца горели в лучах заката, будто облитые расплавленным металлом.              Он передал коня конюхам, на ходу скидывая плащ и перчатки, и стремительно прошёл в личные покои короля. Его шаги гулко отдавались в вечерней тишине коридоров. Стражники у дверей Августа молча расступились – они знали, что для наследника преград нет.              Август сидел в своём любимом кресле у камина. Не в тронном зале, не за рабочим столом с бумагами, а здесь, в полумраке личной гостиной, где на стенах висели гобелены с изображением охоты, а на маленьком столике рядом дымилась чашка остывшего, судя по всему, чая. Король был без камзола, в простой тёмной рубахе и домашнем халате, наброшенном на плечи. Он смотрел в огонь, и пламя отражалось в его глазах, делая их почти серыми.              Август был красивым альфой. Среднего роста, как и полагается эльфу с севера, с невероятно острыми и длинными ушами, поднятыми наверх и переходящими в красивое блестящее полупрозрачное серебро. В меру изящный, с видной талией, в меру наделённый силой – в груди и плечах он обходил Чанбина намного. Они с отцом невероятно похожи: тот же драконий прищур, тот же маленький бантик довольно тонких и блеклых губ, тот же профиль. От Вивьена Чанбину достался только высокий рост, золотистый оттенок кожи и холодные вьющиеся кудри.              — Явился, – сказал Август, даже не поворачивая головы. Голос его звучал устало, но с привычной, суховатой иронией. – Проще дождаться оттепели в разгар зимы, чем извинений от тебя, сын.              Чанбин, остановившийся на пороге, прикусил щеку изнутри. Извиняться он действительно не собирался – ни за резкий уход, ни за своё поведение за обедом. Он просто подошёл ближе, сел рядом с креслом отца, положил руки на колени.              — Я не за извинениями пришёл, – тихо сказал омега, поднимая глаза. Такие же, как у Августа, но с ярким огоньком внутри.              — Знаю. Ты вообще никогда за ними не приходишь, – усмехнулся король и наконец перевёл взгляд с огня на сына. Его рука, тяжёлая и тёплая, легла Чанбину на макушку, взъерошила волосы. – Где был?              — В лесу. Думал.              — О брате?              — Обо всём, что сейчас происходит.              Альфа кивнул, словно именно этого ответа и ждал. Он помолчал, глядя на сына, на этого молодого омегу, который всё ещё, по привычке, искал у него защиты и одобрения, хотя давно уже мог постоять за себя сам.              — Ты вырос, Бинни, – вдруг сказал он, и голос его дрогнул. – Не успел я оглянуться, как твоё двадцатилетие вот-вот укусит меня за ногу.              Август вздохнул, откинулся в кресле, и его лицо в свете камина показалось вдруг не просто усталым, а измождённым, будто он нёс на плечах не только корону, но и всю тяжесть прожитых лет.              — Я возлагаю на тебя большие надежды, сынок, – сказал он тихо. – Ты знаешь это.              Альфа потянулся к маленькому столику рядом, где под бархатной салфеткой что-то лежало, откинул ткань. На тёмном дереве стола покоилась корона. Не та, парадная, с сапфиром в кулак, которую Чанбин когда-то просил в подарок, а та, что поменьше, рабочая, которую Август надевал на заседания совета и приёмы послов. Тяжёлое золото, тёмное от времени, с вкраплениями самоцветов, мерцающих в полумраке.              — Ответь мне, Чанбин, – Август взял корону в руки, повертел, рассматривая игру света на гранях камней. – Если бы ты стал монархом прямо сейчас... Что бы ты сделал в первую очередь?              Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и внезапный, как удар грома среди ясного неба. Чанбин замер, посмотрел на корону, на лицо отца, на огонь в камине.              Мысли заметались. В первую очередь? Укрепить границы? Разобраться с драконами, о которых писала Сиэль? Провести переговоры с дварфами? Снизить налоги для бедных?              А потом он вспомнил Чанни. Его белые кудри у стекла кареты, тихий голосок за обедом.              — Я бы... – начал он медленно. – Я бы нашёл Чанни мужа. Самого лучшего. А потом запугал бы его так, что он боялся бы дышать в сторону брата без моего разрешения.              Август моргнул, фыркнул, а потом расхохотался – негромко, но искренне, тем смехом, который Чанбин не слышал от него уже много месяцев.              — Великие боги, – выдохнул король, качая головой. – Из тебя выйдет интересный монарх. Советники будут в ужасе, послы – в панике, а зятья – в вечном страхе.              Он поставил корону обратно на столик и снова посмотрел на сына. Смех угас, оставив после себя только усталую, почти нежную улыбку.              — Я знал, что ты скажешь про Чанни, – тихо проговорил Август. – Ты всегда о нём думаешь в первую очередь. Это хорошо, это правильно. Береги его, Бинни. Он – лучшее, что случилось с нами.              Чанбин кивнул, сглотнув ком в горле.              Август медленно поднялся из кресла. Движения его были скованными, будто каждое давалось с трудом. Он опёрся рукой о спинку, восстанавливая равновесие.              — Я пойду к себе, – сказал он, и голос его звучал отстранённо.              Эти слова упали в тишину комнаты, как падают тяжёлые, мокрые снежные комья с веток – неожиданно и глухо. Чанбин поднялся, хотел что-то сказать, но Август уже двинулся к двери, ведущей в его спальню.              — Отец... – начал омега.              Август остановился на пороге, не оборачиваясь. Его фигура в полумраке казалась почти призрачной.              — Завтра, сынок, – сказал он тихо. – Все вопросы завтра. Сегодня дай старику отдохнуть.              Дверь за ним закрылась без скрипа, мягко, как крышка шкатулки. Чанбин остался один в гостиной, глядя на тлеющие угли в камине и на корону, оставленную на столике.              Странное беспокойство шевельнулось в груди. Чанбин поправил салфетку, укрывая диадему, и вышел из покоев, бесшумно притворив за собой дверь. Ему нужно было проверить Чанни, убедиться, что тот принял лекарство и лёг спать. Завтра будет новый день, а сегодня – просто зимний вечер, когда все немного устали.              — Столько лет без него… Я устал.              

***

             Чанбин узнал о его смерти первым. Он всегда ложился рано, но спал очень чутко (в детстве – чтобы слышать, не хрипит ли Чанни, теперь – из привычки), и когда увидел побелевшую служанку, бегущую по коридору, – понял. Ноги сами понесли его в покои отца. Он вбежал, замер на пороге, вцепившись пальцами в косяк так, что дерево жалобно скрипнуло.              Август сидел в кресле, неестественно прямой, с закрытыми глазами. На его лице застыло выражение покоя, почти счастья – того, которого Чанбин не видел у отца много лет. На коленях лежала та самая веточка лаванды, прежде покоящаяся в столовой, а рука, безжизненная и холодная, всё ещё сжимала небольшой портрет – Вивьен в свадебном платье, миниатюра, которую Август никогда не выпускал из рук.              Чанбин медленно подошёл, опустился на колени рядом с креслом. Протянул руку и коснулся отцовской щеки. Ледяная.              — Аппа, – прошептал он, и это слово, обращённое к Августу, прозвучало странно, по-детски. – Папенька, ну как же ты так…              У него даже не получилось заплакать. Внутри образовалась огромная, звенящая пустота, в которой, как в бездонном колодце, тонули все звуки и чувства.              Чана привели через полчаса. Леди Ланис вела его под руку, потому что ноги юноши подкашивались, а дыхание сбивалось от каждого шага. Но когда он вошёл и увидел отца в кресле, – выпрямился, отстранил кормилицу. Медленно, с трудом сохраняя равновесие, подошёл к Чанбину и встал рядом на колени, прижимаясь плечом к плечу брата.              — Он выбрал этот путь сам, – тихо сказал Чан, и его голос дрогнул. – Он давно хотел к папе.              Чанбин молча кивнул. Они сидели так вдвоём, глядя на отца, на его умиротворённое лицо, и внутри каждого из них война между горем и принятием затихала, уступая место странному, горькому покою.              Последние несколько лет они готовились к этому. Видели, как Август угасает, как каждый день без Вивьена вынимает из него по кусочку, слышали его тихие разговоры по ночам с портретом в спальне, замечали, как он смотрит на закаты, будто прощаясь с каждым из них. И когда наступило это утро, шок сковал тело не от неожиданности, а от свершившейся неизбежности.              Чан рядом тихо всхлипнул, но быстро взял себя в руки.              — Он заслужил покой, – выдохнул старший омега, глядя в пустоту. – Мы должны… мы должны проводить его достойно.              — Достойно, – эхом отозвался Чан.              Похороны короля Августа стали самым скорбным и самым величественным событием в истории Элириала за последние десятилетия, если не считать церемонию проводов его консорта. Вивьена всё королевство провожало несколько месяцев.              Траурный зал дворца утопал в белых цветах – зимних эдельвейсах, выращенных в оранжереях специально к этому дню. Гроб из тёмного морёного дуба, инкрустированный серебром и эльфийскими рунами, стоял на высоком постаменте, окружённый сотнями свечей. Их огоньки дрожали в ледяном воздухе, создавая иллюзию живого, дышащего света.              Август лежал в парадных одеждах, с короной на голове и мечом у левой руки. Справа, на бархатной подушке, покоилась та самая веточка лаванды – по настоянию Чана. Никто не посмел возражать.              Мимо гроба бесконечной вереницей шли люди. Вассалы в тяжёлых траурных плащах, министры в чёрных бархатных камзолах, послы соседних государств, простые горожане, которым позволили проститься с королём. Все несли цветы – белые, фиолетовые, синие – и складывали их у подножия.              У изголовья гроба, по правую руку от усопшего, стояли двое. Два сына, которым теперь предстояло нести эту ношу вдвоём.              Чанбин замер как изваяние. На нём было траурное платье из тяжёлого чёрного бархата, ниспадающее тяжёлыми, почти архитектурными складками до самого пола. Лиф платья, высокий и строгий, был глухо закрыт до самого горла, где ткань переходила в стоячий воротник, расшитый мельчайшим чёрным жемчугом – капли застывшей скорби. Длинные рукава, чуть расклешённые от локтя, касались пола, когда Чанбин опускал руки, но сейчас они были сложены на груди, скрывая нервную дрожь пальцев.              Талию охватывал широкий пояс из матового серебра – единственное светлое пятно в этом ансамбле, напоминание о принадлежности к королевскому дому. Пояс был выполнен в виде переплетённых ветвей, на нём крепился небольшой кинжал в ножнах – знак того, что даже омега из царской семьи готов защищать честь рода. Чанбин дёрнул головой и тут же осекся, боясь, что многочисленные шпильки выпадут от взмаха – теперь, когда он вот-вот вступит в права наследования, ему запрещено появляться на людях с распущенными или собранными в лёгкую причёску волосами. Его тёмные, непослушные кудри убраны: часть волос поднята наверх и заколота чёрными гребнями с жемчугом, остальные свободно ниспадают на плечи, но не буйной гривой, как обычно, а строгими, уложенными волнами. Траур лишил его дикой эльфийской свободы, подчинил этикету. Лицо – бледное, с обострившимися скулами и тёмными кругами под глазами, которые не мог скрыть никакой жемчуг, – застыло маской невозмутимости. Только иногда, когда очередной вассал приближался слишком близко, он видел, как сильно покраснели глаза, какие глубокие появились синяки под ними.              Чансоль стоял чуть позади и слева от брата, как того требовал этикет. Он казался призраком, случайно задержавшимся среди живых. Его траурное платье было из тончайшего чёрного муара, который при каждом движении переливался тёмной водой. Ткань, лёгкая и струящаяся, ниспадала мягкими волнами, не скрывая, а скорее подчёркивая хрупкость фигуры. Платье было с завышенной талией, перехваченной под грудью лентой из чёрного бархата с единственной брошью – серебряной снежинкой, усыпанной мелкими бриллиантами. Рукава-фонарики, пышные у плеча, резко сужались к запястью и заканчивались кружевными манжетами, из которых выглядывали тонкие, почти прозрачные пальцы.              Белые, как первый снег, кудри Чансоля не были убраны полностью – это сочли бы кощунством. Их лишь слегка придержала на затылке небольшая диадема из чернёного серебра в виде лавровых ветвей, а остальное свободно струилось по плечам и спине, касаясь талии. В свете свечей эти локоны казались не волосами, а застывшим светом, инеем, сотканным из лунного сияния. На бледном, почти прозрачном лице особенно ярко выделялись губы – пухлые, розовые, единственное живое пятно в этом ангельском облике. Но сейчас они были плотно сжаты, чтобы сдержать дрожь, а длинные ресницы отбрасывали глубокие тени на впалые щёки.              Он стоял, опираясь на трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником – не столько для красоты, сколько для опоры, потому что ноги держали его с трудом. Рядом, чуть поодаль, застыла леди Ланис в тёмном платье, готовая в любой момент поддержать своего воспитанника.              Они были так непохожи друг на друга в этот трудный момент. Чанбин – тёмный, сильный, сломленный, но не согнутый, Чансоль – светлый, хрупкий, прозрачный, готовый рассыпаться от дуновения ветра. Они стояли плечом к плечу, как две половины одной разбитой чаши.              Мимо них бесконечной чередой проходили люди. Каждый склонял голову, каждый шептал слова соболезнований.              — Примите мои глубочайшие соболезнования, ваши высочества, – граф Вестморский, старый соратник Августа, низко склонился перед ними. – Ваш отец был великим правителем и прекрасным человеком. Мы будем помнить его вечно.              Чанбин кивнул, принимая соболезнования, как принимают удары – молча и с достоинством.              — Благодарю вас, граф. Ваша поддержка важна для нас в этот час.              Чан просто склонил голову в ответ на поклон. Говорить он не мог – горло сжимал спазм, готовый в любой момент вырваться наружу приступом кашля. Ланис за его спиной чуть подалась вперёд, но Чан удержал равновесие, вцепившись в трость побелевшими пальцами.              Министры подходили один за другим. Герцоги, бароны, советники, военачальники. Каждый говорил что-то своё, но все слова сливались в один бесконечный гул, в котором различимы были только интонации – искренняя скорбь, дежурная вежливость, тревога за будущее, скрытое любопытство.              Чанбин принимал всё. Кивал, благодарил, обещал, что будет достоин отца. Внутри же у него была только ледяная пустота и одна мысль: « Отец, как же я буду без тебя? ».              Чан держался из последних сил. Он не спал прошлую ночь, не мог есть, едва дышал, но стоял, рядом с братом. Потому что так надо. Потому что отец смотрит. Потому что папа теперь не один, они там вдвоём.              

***

             Церемония закончилась к вечеру. Гроб перенесли в фамильную усыпальницу, где уже ждало своё место рядом с саркофагом Вивьена. Август наконец воссоединился со своей любовью.              Двор разошёлся. Слуги бесшумно убирали цветы и гасили свечи. Чанбин и Чансоль остались вдвоём в опустевшем зале, глядя на закрытые двери усыпальницы.              — Тебе нужно отдохнуть, – сказал Чанбин, глядя на брата. – Ланис отведёт тебя в покои. Выпей лекарство, поспи.              — А ты? – тихо спросил Чан, поднимая на него глаза – огромные, мокрые и блестящие.              — По традиции, старший сын должен провести ночь у гроба.              Чан вздрогнул.              — Одну ночь? Но ведь холодно, там же…              — Я справлюсь, Чанни, – Чанбин коснулся плеча брата, и это прикосновение было почти нежным. – Иди. Я справлюсь.              Чан хотел возразить, но Ланис уже мягко взяла его под руку.              — Пойдёмте, ваше высочество, ваш брат прав – вам нужен отдых. Завтра будет новый день.              Чан уходил, оглядываясь.              

***

             Ночь опустилась на Элириал тихая и звёздная. Мороз крепчал, и снег под луной искрился холодным серебром. В фамильной усыпальнице горели свечи – ровно двадцать четыре, по числу месяцев в году, как велит древний обычай.              Чанбин сидел на каменной скамье у саркофага отца. Траурное платье тяжёлыми складками стелилось по холодному полу, бархат впитывал сырость, но Чанбин не чувствовал ничего. Рядом, в двух шагах, покоился Вивьен. Семья воссоединилась, остался только он.              Перед ним на специальной подставке лежала раскрытая книга – древний фолиант с молитвами на эльфийском, которые нужно читать всю ночь, провожая душу в последний путь. Чанбин читал сначала тихо, потом громче, потом снова тихо. Голос его, низкий и ровный, разносился под сводами усыпальницы, смешиваясь с треском свечей и завыванием ветра за толстыми стенами.              — О, Великие Эльфы, примите душу усопшего… Да будет лёгок его путь среди звёзд… Да встретит он тех, кого любил…              Он читал час, два, три. Глаза горели от напряжения и сухости, но он не позволял себе закрыть их. Это его долг, последний долг перед отцом.              А потом, когда часы пробили полночь, и вой ветра за стенами усилился, Чанбин закрыл книгу и отложил в сторону. Он сидел, глядя на резное изображение отца на крышке саркофага, на его имя, выбитое золотыми буквами, и чувствовал, как внутри него что-то ломается.              Ломается с хрустом, с болью, с невыносимым ощущением потери, которую он так старательно избегал весь день.              — Аппа, – прошептал он, сорвавшись. – Папенька, ну почему ты не сказал мне? Почему не попрощался?              Он замолчал, кусая губы. Слезы жгли глаза, но он сдерживал их, как умел сдерживать всю жизнь. Он – старший, теперь наследник. Он должен быть сильным. Омеги при короне не плачут. Но в этой холодной усыпальнице, среди мёртвых и свечей, некому было видеть его слабость, перед ним лежал только отец, тот, кто никогда не осудил бы.              Чанбин упал лицом в руки, согнувшись на скамье, и зарыдал. Беззвучно, страшно, всем телом содрогаясь от спазмов, которые рвались наружу вместе с многолетней болью. Траурное платье сбилось тяжёлыми складками, жемчуг на воротнике намок от слёз, серебряный пояс холодно давил в талию – но он не замечал ничего. Он плакал по отцу, который ушёл слишком рано, по папе, которого потерял в пять лет, по Чанни, которому теперь придётся быть сильным. По себе – по тому мальчику с кудряшками, который так и не допросился у отца самой большой короны, а теперь получил её вместе с правом на вечное одиночество у трона.              — Я не справлюсь... – шептал он в перерывах между рыданиями. – Я не справлюсь без тебя, я не умею быть королём. Я умею только злиться и защищать, но кто защитит меня?              Свечи тихо потрескивали, оплавляясь и роняя воск на каменный пол. И только тихое, едва уловимое движение воздуха – будто чья-то невидимая рука коснулась волос, разбирая несуществующие косички, – напомнило, что он не совсем один. Что оттуда, где всегда весна, за ним наблюдают двое.              Чанбин поднял голову, вытер рукавом мокрое лицо и, всхлипнув в последний раз, снова открыл книгу.              — Я должен попробовать, – прошептал он в пустоту. – Теперь судьба Элириала зависит от меня.              И голос его, хриплый и надломленный, снова полился под своды усыпальницы, провожая душу отца в последний путь и обещая, что всё будет хорошо. Когда-нибудь. Обязательно.              

***

             Утро после похорон встретило Элириал серым, тяжелым небом. Снег больше не падал – замер в ожидании, притих, будто сам город затаил дыхание перед великим событием.              Чанбина подняли затемно. Служанки обступили его со всех сторон, натягивая церемониальное платье – ещё более тяжелое и роскошное, чем траурное. Белое золото парчи, затканной серебряными нитями, тяжёлый шлейф, который понесут пажи, высоченный воротник, расшитый жемчугом и сапфирами – цветами королевского дома. Пояс с фамильными гербами, нагрудная цепь с символами власти, мантия, отороченная горностаем.              Он стоял неподвижно, позволяя делать с собой всё, что нужно, и смотрел в окно на серое небо. Внутри было пусто. Так пусто, что даже боль утраты казалась приглушенной, далёкой, будто случилась не вчера, а много лет назад с кем-то другим.              — Ваше высочество, – служанка осторожно коснулась его рукава, – пора.              Чанбин кивнул и шагнул к двери. Там уже ждал Чан – в своём неизменном муаровом платье, только теперь вместо траурного чёрного на нём было серебристо-серое, с вышивкой снежинок по подолу. Белые кудри сегодня уложены особенно тщательно – коронационную прическу младшего принца создавали три служанки два часа. Чанбин заметил главное: под глазами брата залегли синие тени, а губы, даже подкрашенные розовой помадой, дрожали на грани всхлипа.              — Ты как? – тихо спросил Чанбин, беря его под руку.              — Держусь, – так же тихо ответил Чан и чуть сжал пальцы брата. – Иди. Твой выход.              Коронационный зал был полон. Вассалы, министры, послы, высшее духовенство эльфийских храмов – все собрались, чтобы увидеть восшествие на престол нового короля. Солнце, пробившееся сквозь тучи ровно в этот момент, заливало зал золотом, играло на витражах, рассыпалось радужными зайчиками по каменному полу.              Чанбин шёл к трону. Медленно, торжественно, как учил отец. « Никогда не спеши, Бинни. Король не бегает – король шествует ». Он шествовал. Шлейф несли пажи, мантия тяжело лежала на плечах, но он нёс этот груз как часть себя – с детства знал, что этот день настанет.              Рядом с троном стоял Чан – по этикету младший принц должен присутствовать при коронации, поддерживая брата. Их взгляды встретились на мгновение, и Чанбин увидел в глазах брата то, что ему было нужно: веру и благоговейный трепет. Верховный жрец, древний эльф с длинной седой бородой, начал читать ритуал. Древние слова на языке, которого уже никто не понимал, но который знаменовал преемственность власти. Чанбин слушал вполуха – он выучил этот текст наизусть ещё в десять лет.              Потом была присяга, клятва на книге законов, обещание защищать королевство и народ. Слова лились рекой, и Чанбин произносил их ровно, твёрдо, без запинки.              Потом – миропомазание. Холодное масло на лоб, на запястья, на грудь поверх платья. Древний обряд, связывающий короля с богами.              И наконец – корона.              Верховный жрец поднял над головой Чанбина тяжёлый венец из золота и сапфиров – ту самую корону, которую маленький Бинни когда-то просил у отца в подарок. Теперь она опускалась на его голову по праву, а не по игрушечной прихоти.              — Венчаю тебя на царство, Сиридин из дома Эредин Аларион о'Бан, – голос жреца звучал торжественно и глухо. – Будь достоин своих предков. Будь мудр, будь справедлив, будь силён. Да хранят тебя Великие Эльфы.              Корона коснулась висков. Тяжёлая. Холодная. Чужая.              Чанбин замер, чувствуя, как этот вес вдавливает его в реальность, в которой больше нет отца, нет опоры, нет права на слабость. Перед ним на колени опустились первые ряды вассалов – присяга на верность новому королю. Чан тоже опустился, но Чанбин успел перехватить его взгляд и едва заметно качнуть головой: « Не надо ». Брат остался стоять, единственный в этом зале, кто не склонился перед новой властью, и в этом жесте было больше поддержки, чем в любых словах.              Жрец протянул ему скипетр и державу – символы власти над телом и душой королевства, над землями и законами. Омега взял их, скипетр – в правую руку, державу – в левую. Стоял у трона, глядя на море лиц, и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, удушливое.              « Я король. Я король. Я король ».              Слова приветствий полились рекой. Министры подходили один за другим, склонялись, поздравляли, желали мудрого правления. Чанбин кивал, благодарил, улыбался уголками губ. Всё как учили. Всё как надо.              Но корона давила. Давила нестерпимо, впиваясь в виски, сжимая голову железным обручем. Ладони вспотели – скипетр скользил в пальцах. Голоса сливались в один неразборчивый гул, в котором тонули мысли, тонула воля, тонуло всё, кроме одной, навязчивой: « Отец, зачем ты оставил меня? »              Последним подошёл канцлер, старый граф Эдмон, служивший ещё деду Августа. Он говорил что-то важное, про традиции, про мудрость, про то, что Чанбин непременно справится, потому что в нём течёт кровь великих королей. Чанбин смотрел на его морщинистое лицо, на слезящиеся глаза, и вдруг понял, что больше не слышит ни слова.              Гул в ушах усилился. Корона стала невыносимой. Скипетр и держава превратились в раскалённые прутья.              — Довольно, – выдохнул Чанбин, и в зале наступила тишина. Он сам не понял, сказал ли это вслух или только подумал, но судя по тому, как вытянулись лица министров, – вслух.              Резким движением он вернул атрибуты на подушечку, удивив держащего, и сложил руки, точно избавился от чего-то горячего. Потом поднял руку и коснулся висков, корона сидела плотно – он не мог её снять сам, по этикету это делал специальный церемониймейстер. Но он просто надавил на неё, чуть приподнял, и корона съехала набок, открыв красную вмятину на коже.              В зале кто-то ахнул. Омега стоял, тяжело дыша, с короной, съехавшей на ухо, платье сбилось, мантия сползла с одного плеча, жемчуг на воротнике намок от пота.              — Ваше величество? – голос канцлера дрогнул.              — Прошу простить моё минутное замешательство – траур и волнение дают о себе знать. Продолжим.              Церемониймейстер, оправившись от шока, объявил следующих поздравляющих. Чан отошёл в сторону, встал у колонны, где его подхватила под руку леди Ланис. Он улыбнулся брату – едва заметно, одними уголками губ, – и Чанбин ответил ему тем же.              

И боже, храни нового короля.

Так, как Август Вивьена не смог.