beauty and the despot

      Пиршественный зал гудел, огромные люстры с сотнями свечей источали жар, от которого у Чанбина начала кружиться голова, или, быть может, это был не жар, а бесконечный поток лиц, улыбок и тостов. Каждый лорд, каждый иноземный посол считал своим долгом лично поздравить нового короля, вложить в его руку увесистый кошель с соболезнованиями или пустые, как промерзлая степь, обещания вечной дружбы.              Чанбин стоял у трона, возвышаясь над гостями, но чувствовал себя не величественным монархом, а мальчишкой, которого выставили на всеобщее обозрение. Он улыбался так, как учили – уголки губ вверх, взгляд открытый. Он благодарил, наклоняя голову ровно настолько, чтобы не уронить достоинство, но выказать уважение.              — За вечное правление вашего величества! – гремел очередной герцог, поднимая кубок.              Чанбин подносил свой кубок к губам, чувствуя терпкий запах вина, и лишь смачивал губы. Алкоголь был роскошью, которую он не мог себе позволить – хмель затуманивал разум, притуплял чувства, а ясность была нужна сейчас как никогда. Каждый мускул его лица был напряжен, каждое слово выверено, он играл роль, которую даже не репетировал.              Рядом, чуть позади, тенью скользил Чан. Он был единственным якорем в этом море лицемерия, омега чувствовал его присутствие, даже не оборачиваясь. Тёплое плечо брата, случайно коснувшееся его локтя, короткий взгляд, полный поддержки – этого было достаточно, чтобы не сломаться.              Но в какой-то момент Чанбин почувствовал, как дрогнула рука юноши, когда тот подавал ему салфетку. Он мельком взглянул на Чана и похолодел – лицо мальчика, под слоем румянца, нанесенного Ланис, чтобы скрыть болезненную бледность, приобрело землистый оттенок. Губы посинели, а в глазах появилась та самая пугающая пустота, которая случалась перед самым сильным приступом.              — Ваше величество, позволите мне удалиться с принцем? – Элси, словно прочитав его мысли, возникла рядом. – Ему нужен воздух.              Чанбин коротко кивнул, сжав на прощание ледяные пальцы Чана.              — Иди, отдыхай.              Омега попытался слабо улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. Элси, поддерживая его под руку, быстро увела прочь из душного зала, и Чанбин остался один на один с тысячей глаз, которые тут же снова устремились на него.              

***

             Ночь опустилась на Элириал бесконечной снежной пеленой. Когда последний гость, пошатываясь, покинул дворец, а слуги принялись сметать крошки с паркета и тушить свечи в канделябрах, Чанбин не пошел в свои покои. Ноги сами принесли его в малое крыло, в кабинет отца.              Здесь было тихо. Тяжелые бархатные портьеры скрадывали звуки метели за окном. В камине догорали поленья, и в воздухе пахло золой и старой кожей – запах, которым всегда пропах отец. Чанбин опустился в массивное кресло с высокой спинкой, и дерево жалобно скрипнуло под его весом, словно протестуя против нового хозяина. Корона – этот тяжелый, холодный обруч с сапфирами – полетела на стол, со стуком ударившись о полированную поверхность. Чанбин закрыл глаза, массируя пальцами виски, где пульсировала тупая боль.              Тишина была благословением, но продлилась она недолго.              — Ваше величество.              Голос резанул слух своей официальностью, Чанбин открыл глаза. В дверях стоял граф Эдмон, канцлер. Его лицо, всегда бесстрастное, сейчас казалось высеченным из серого камня. В руках он держал стопу документов, перетянутую траурной черной лентой. Это не предвещало ничего хорошего.              — Входите, – голос мужчины сел от долгого молчания. – Что случилось?              Канцлер вошел, плотно притворил за собой дверь, щелкнув замком. Он положил бумаги перед, и его пальцы, унизанные перстнями, ловко развязали ленту. Сверху лежал документ с гербом казначейства и грифом « Секретно. Лично в руки ».              — Ваше величество, я счел своим долгом почтить торжественность дня, – начал граф Эдмон глухо, – но государственные дела не терпят отсрочек, особенно такие.              Чанбин перевел взгляд на бумаги. Числа прыгали перед глазами. Сначала они казались просто набором символов, но потом сложились в чудовищную картину. Два года ожесточенных боев, которые его отец, называл « малой победоносной кампанией ». Кампания выиграна, но какой ценой. Графа « Наёмники », « Провиант », « Вооружение », « Компенсации семьям погибших » – все они были выделены жирным шрифтом и заканчивались строками с колоссальными суммами.              Чанбин видел перед глазами обозы с продовольствием, уходящие на север и не возвращающиеся обратно; поля, оставленные без крестьян, ушедших в солдаты; пустые закрома амбаров, которые ещё при деде ломились от зерна.              — Насколько все плохо? – спросил он, и голос его прозвучал на удивление ровно, хотя внутри все сжалось в ледяной ком.              Граф Эдмон выдержал паузу, давая молодому королю осознать увиденное.              — При нынешнем уровне расходов запасов казны хватит на шесть, от силы на восемь месяцев. Мы не сможем платить жалование гвардии, дворцовые слуги останутся без содержания. Дороги, мосты, крепости на границах – все это требует ремонта, на который нет денег. Если северные кланы узнают о нашей слабости и решат взять реванш, нам нечем будет защищаться.              Канцлер замолчал, давая время переварить эту новость.              — Это не все, – утвердительно, а не вопросительно произнес Чанбин.              — Нет, ваше величество, – канцлер вытащил из стопки другую бумагу – метеорологические сводки с окраин. – Вечная зима… она не просто затянулась. Данные с южных форпостов, из деревень у подножия Клыков Дракона, говорят о том, что среднегодовая температура неуклонно падает уже десять лет. Последние два года падение ускорилось. Земля промерзает так глубоко, что по весне оттаять уже не успевает. Посевная больше не приносит плодов, крестьяне режут скот, потому что нечем кормить. Река Мерзея, которая никогда не замерзала, встала в этом году уже в начале осени. Леса отступают на юг, но места там больше нет. Есть только океан, который, по докладам капитанов, начал замерзать у берегов.              Чанбин поднялся из кресла, ноги показались ватными. Он подошел к окну и отдернул портьеру. За стеклом, в свете одинокого фонаря, кружился снег. Он падал не хлопьями, а мелкой, колючей крупой, которая больно секла лицо, стоило выйти на улицу. Бесконечный. Вечный. Никогда не кончающийся.              — Вы хотите сказать, что наш континент… умирает? – спросил он, не оборачиваясь, лишь голос его дрогнул.              — Я хочу сказать, ваше величество, что мы стоим на пороге катастрофы, масштабы которой превосходят все, с чем сталкивалась наша династия. Элириал вымирает. Люди уходят в города, но и в городах голод. Если зима не отступит в ближайшие год-два, нам придется думать не о восстановлении казны, а об эвакуации. Но эвакуировать целый народ некуда и не на что.              Чанбин слушал канцлера и чувствовал, как под его ногами разверзается бездна. Он знал, что отец вел войну не только ради территорий – Август отчаянно искал ресурсы, пытался захватить северные шахты, где, по слухам, еще оставались залежи угля и металлов. Война была авантюрой, попыткой выиграть время и золото. Авантюра провалилась.              — Сколько нам нужно, чтобы продержаться? – спросил он, все еще глядя на снег.              — Минимум полмиллиона золотых до конца года, и то – заткнуть самые кровавые раны. На то, чтобы начать закупку продовольствия за морем, наладить поставки угля, дать людям надежду, нужно втрое больше. И это не считая долгов, которые ваш отец…              — Оставьте документы, – перебил его Чанбин. Голос звучал устало, но в нем появилась стальная нотка. – Я всё изучу. Завтра.              Канцлер поклонился и вышел так же бесшумно, как и вошел. Щелчок замка прозвучал как выстрел.              Чанбин остался один.              Он вернулся в кресло, взял корону в руки. Она была тяжелой, холодной, металл холодил ладони, сапфиры мерцали в свете угасающего камина синим, промерзшим светом. Омега смотрел на свое отражение в гранях камней – искаженное, усталое, испуганное.              За окном все так же падал снег. Он падал на шпили дворца, на крыши домов, на замерзшие поля и леса, на могилу отца. Он падал на грудь маленького Чансоля в колыбели, когда тот родился – сверкающий, прекрасный и холодный, как сама зима, пришедшая с ним в этот мир.              Чанбин сжал корону так сильно, что сапфиры впились в ладонь. Он должен был найти способ спасти свой дом для всех, кто еще верил, что солнце когда-нибудь вернется в Элириал.              

***

             Первые недели правления слились в один бесконечный, выматывающий день. Чанбин просыпался затемно, когда за окнами ещё клубилась синяя предрассветная мгла, и засыпал далеко за полночь, роняя голову на бумаги в отцовском кабинете. Спал урывками, по три-четыре часа, и испытывал вечное чувство, что он что-то упускает, не успевает, не дотягивает.              Дворец просыпался рано, но король – раньше всех. Чанбин не пользовался правом валяться в постели – это было не в его характере. Ровно в шесть утра, когда первые лучи зимнего солнца только начинали золотить шпили, он уже стоял у окна в своём кабинете, просматривая ночные отчёты с границ.              Одеваться ему помогали две камеристки – по этикету омега королевской крови не мог облачаться самостоятельно. Этот процесс Чанбин ненавидел всей душой, но терпел, слишком много сил уходило на борьбу с советниками, чтобы ещё и сражаться с вековыми традициями.              Сегодня на нём было дневное платье из тёмно-синего бархата, практичное и строгое, без излишней вычурности – он настоял, чтобы ему шили одежду, в которой можно работать, а не только красоваться на приёмах. Глухой воротник, длинные рукава, узкий лиф, но никаких кринолинов и многослойных юбок – только лёгкая нижняя юбка и верхнее платье, собранное в складки, чтобы не мешало ходить. Талию стягивал широкий пояс с карманами для мелочей – Чанбин придумал это сам, и портные долго качали головами, но подчинились. Волосы, тёмные непослушные кудри, он приказывал убирать в простой низкий пучок – никаких сложных причёсок, на которые уходило по часу. Только одна жемчужная шпилька, чтобы заколоть выбившуюся прядь.              — Ваше величество, завтрак подан в малой столовой, – доложила фрейлина, приседая в реверансе.              Чанбин кивнул, но к столу не торопился. Сначала – короткая проверка: спрашивал как спал Чан, не было ли приступов ночью. Леди Ланис всегда оставляла записку на его столе, и сегодня она была краткой: « Принц Чансоль спал хорошо, просыпался один раз, ингалятор не понадобился. Утром выпил травяной сбор, аппетит слабый ».              Чанбин выдохнул. Это было лучше, чем могло быть.              

***

             Малая столовая, где теперь завтракали только двое, была уютной комнатой с окнами в сад. Когда-то здесь собиралась вся семья – Август, отпускающий шутки, Вивьен, наглаживающий свой небольшой живот, и маленький Чанбин, носящийся под столом, настоящий сорванец. Потом консорта сменил Чансоль. Теперь стол накрывали на двоих, но третий прибор всегда стоял на месте – традиция. Эльфы Элириала верили, что ещё сто двадцать дней душа покойного живёт в родном доме, прощаясь с родными.              Чан уже сидел за столом, когда вошёл брат. Белые кудри сегодня рассыпались по плечам свободно – Ланис разрешила ему эту маленькую вольность, потому что сложные причёски утомляли юношу. На нём был домашний халат поверх ночной сорочки – он ещё не одевался к выходу в город, в приют собирался после полудня. Бледное лицо, синева под глазами, но на губах – слабая улыбка.              — Доброе утро, ваше величество Сиридин, – тихо сказал Чан, и в его голосе звучала ласковая насмешка.              — Для тебя я просто Бинни, – Чанбин склонился, поцеловал брата в макушку и сел напротив. – Как спалось?              — Ты спрашиваешь это каждое утро, хотя Ланис уже наверняка доложила.              — И буду спрашивать до тех пор, пока приступы не оставят тебя.              Чан фыркнул, но в глазах мелькнула благодарность. Он взял ложку и принялся ковырять кашу – без энтузиазма, но хотя бы пытаясь есть. Чанбин, покончив со своей порцией в несколько глотков (он всегда ел быстро, по-военному), наблюдал за братом, отмечая про себя каждое движение.              — Сегодня в приют? – спросил он, допивая травяной отвар.              — Да. Айлин приболела, нужно проведать и куклы новые отвезти – дамы наконец закончили партию.              — Возьми карету с подогревом, – это была не лёгкая просьба, а настоящий приказ. – Ланис пусть будет рядом, и лекарство проверь перед выходом.              — Бинни, я не ребёнок, – омега поднял на брата глаза, но в них не было обиды, только усталая нежность. – Ты опекаешь меня, как наседка.              — Потому что ты мой цыплёнок.              Юноша улыбнулся – той своей редкой, тёплой улыбкой, от которой розовые губы становились ещё ярче на бледном лице.              — Ладно. А у тебя сегодня что?              — Совет с утра. Потом приём послов из южных провинций, потом опять совет, потом работа с документами до ночи.              — Звучит увлекательно.              — О да. Мечта всей жизни.              Они обменялись понимающими взглядами. Чан доел кашу (Чанбин мысленно поставил галочку – сегодня лучше, чем вчера) и отставил тарелку.              — Я пойду одеваться. Ланис заждалась.              — Иди. И, Чанни…              — М?              — Береги себя.              Чан кивнул и вышел, стараясь держать спину прямой.              

***

             Большой совет собирался в тронном зале, но для повседневной работы использовалась соседняя комната – длинная, с дубовым столом посередине и высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Здесь было холодно, несмотря на камины, и Чанбин кутался в шерстяную шаль поверх платья, стараясь не стучать зубами. Омегам вообще полагалось носить более лёгкие ткани, но он плевать хотел на предписания – тепло было важнее этикета.              За столом сидели семеро: канцлер граф Эдмон (старый, мудрый, хитрый), министр финансов барон Фокс (сухой, педантичный, вечно недовольный), военный министр генерал Вэриан (грубый, прямой, но преданный), министр иностранных дел лорд Кай (молодой, амбициозный, с вечной улыбкой на лице), глава тайной канцелярии сэр Регис (молчаливый, с глазами-льдинками), и два советника по особым поручениям – пожилой дварф-учёный мастер Тиан и молодая женщина-альфа леди Вега, отвечающая за связь с провинциями.              Чанбин занял председательское место – тяжёлое кресло с высокой спинкой, в котором когда-то сидел отец. Он чувствовал себя в нём неуютно, слишком маленьким, но старался не подавать вида.              — Начинаем, – сказал он, и его голос, низкий для омеги, прозвучал твёрдо. – Докладывайте.              Первым взял слово барон Фокс. Он развернул свитки и начал зачитывать. Доходы казны упали на треть по сравнению с прошлым годом, расходы выросли вдвое из-за войны, долги росли как снежный ком. Чанбин слушал, делал пометки, стараясь не морщиться.              — Мы можем повысить налоги? – спросил лорд Кай.              — Крестьяне и так на пределе, – отрезал Чанбин. – Ещё один налог – и они начнут бунтовать. Нет.              — Сократить двор? – предложил генерал Вэриан.              — Можно, но это сэкономит совсем ничего. Основные траты – армия и закупки продовольствия.              — У нас есть земли на севере, – вставил мастер Тиан. – Если зима отступит, мы сможем их засеять. Но этого не происходит.              — Значит, надо искать другие источники, – Чанбин обвёл взглядом советников. – Торговые соглашения, союзы. Возможно… браки.              В комнате повисла тишина. Все знали, что принц Чансоль – завидная партия, несмотря на слабое здоровье. И все знали, как Чанбин относится к этой идее.              — Ваше Величество, – осторожно начал канцлер, – принц Чансоль сам выразил готовность…              — Я помню, – перебил Чанбин. – И я не запрещаю. Но мы будем выбирать очень тщательно и только под моим контролем.              Он обвёл взглядом стол, давая понять, что обсуждать эту тему сейчас не намерен.              — Следующий вопрос. Мастер Тиан, что нового у учёных?              Старый дварф развернул карту, испещрённую пометками.              — Ледники наступают быстрее, чем мы думали. Ещё два-три года – и северные провинции станут непригодны для жизни. Люди мигрируют на юг, но там уже тесно. Нам нужно либо останавливать зиму, либо готовиться к исходу.              — Останавливать зиму? – усмехнулся генерал Вэриан. – Магией?              — Магией тоже можно, – серьёзно ответил Тиан. – Но для этого нужны артефакты, которые утеряны, или союз с теми, кто владеет древними знаниями.              — Драконы? – поднял бровь лорд Кай.              — В том числе.              Чанбин потёр переносицу. Драконы, обитавшие в северных горах, были непредсказуемы и опасны. Сиэль, их тётя, сейчас как раз находилась на рубежах, наблюдая за ними – неосознанные, как эльфы, но очень умные существа, способные обманывать, угрожать, ластиться… От них можно ожидать всё, что угодно.              — Свяжитесь с княгиней Сиэль, – распорядился он. – Пусть пришлёт подробный отчёт о драконах. И… подготовьте проект возможных переговоров.              Совет продолжался ещё три часа. Обсуждали нехватку продовольствия, бунты на окраинах, происки соседей, которые уже точили зубы на ослабевшее королевство. Чанбин слушал, записывал, задавал вопросы, иногда спорил. К концу заседания у него раскалывалась голова, но он не позволял себе расслабиться.              Когда советники наконец разошлись, Чанбин остался за столом, перебирая бумаги. Вошёл слуга с подносом – холодный чай и печенье, которые он даже не тронул.              — Ваше величество, через час послы из южных провинций.              — Знаю. Скажи, что я буду.              

***

             Послов Чанбин принимал в малом тронном зале – церемония была скучной, но необходимой. Южные провинции, где зима была мягче, требовали больше автономии и угрожали отделиться, если корона не поможет им с ирригацией. Король пообещал рассмотреть их просьбы, но твёрдо дал понять, что сепаратистские настроения не потерпит. После приёма он наконец смог перевести дух. Чан ждал его в малой гостиной, где был накрыт обед. Юноша уже вернулся из приюта, разрумянившийся с мороза (редкость для его бледных щёк), и рассказывал, как Айлин обрадовалась новой кукле.              — У неё температура спала, – говорил Чан, помешивая суп. – Ланис дала ей настойку, и к утру стало лучше. Такая смешная – просила меня остаться и читать сказки.              — И ты согласился?              — Ну… немножко. Она заснула, и я ушёл.              Чанбин покачал головой, но без осуждения. Он понимал, что брату нужно это тепло, эта отдача. В приюте Чан чувствовал себя нужным, а дома… дома он часто чувствовал себя обузой, хотя Чанбин делал всё, чтобы этого не допустить. Чану здесь было скучно.              — Завтра бал в честь дня зимнего солнцестояния, – сказал Чанбин, меняя тему. – Ты пойдёшь?              — Обязан, – вздохнул Чан. – По этикету.              — Можешь недолго. Покажешься и уйдёшь под предлогом усталости.              — А ты?              — Я буду всю ночь. Принимать поздравления, улыбаться, делать вид, что всё хорошо.              Чан посмотрел на брата с сочувствием. Он знал, как тяжело Чанбину даются эти светские мероприятия, как он ненавидит притворство и лесть. Но король не имеет права показывать слабость.              — Я постою рядом, сколько смогу, – пообещал Чан.              Чанбин улыбнулся – искренне, тепло, той улыбкой, которую берег только для брата.              — Спасибо, малыш.              

***

      После обеда Чанбин снова ушёл в кабинет. Документы громоздились на столе стопками – отчёты, прошения, жалобы, проекты указов. Он разбирал их методично, один за другим, ставя резолюции, делая пометки, иногда вызывая секретарей для уточнений.              За окнами темнело. Снег всё падал, как падал каждый день, каждый час, каждую минуту последние двадцать лет. Чанбин иногда ловил себя на мысли, что уже не помнит, каково это – видеть зелёную траву, слышать пение птиц весной, чувствовать тепло солнца на коже. Он отпраздновал шестой день рождения в зиму, вырос в зиму, и, возможно, умрёт в зиму.              Он углубился в отчёт казначейства, пытаясь найти хоть какую-то лазейку, хоть один неиспользованный ресурс. Цифры плясали перед глазами, но он заставлял себя вникать, считать, сравнивать. Омега откинулся в кресле, закрыл глаза. Голова гудела, спина затекла, в висках стучало. Он разрешил себе пять минут отдыха – ровно пять, по песочным часам на столе.              Пять минут, чтобы вспомнить, как пахло в покоях Вивьена благовониями, как отец смеялся, когда маленький Бинни залезал ему на плечи. Как Чанни впервые улыбнулся – той слабой, едва заметной улыбкой, складывая пухленькие губки в бантик.              Потом он открыл глаза, взял следующий документ и продолжил работу.              

***

             В полночь Чанбин наконец отложил перо. Бумаги были разобраны, распоряжения отданы, завтрашний день распланирован по минутам. Он встал, прошёлся по кабинету, разминая затёкшие ноги. В углу, на маленьком столике, его ждал остывший ужин – Чанбин даже не притронулся к нему.              В конце концов он поднялся. Тёплый халат из верблюжьей шерсти, наброшенный поверх ночной сорочки, не спасал от холода, что полз из коридоров, но омега уже привык к нему.              Ноги сами принесли его в тронный зал.              Здесь царило величие, от которого захватывало дух даже сейчас, в пустоте и безмолвии. Сводчатый потолок терялся в темноте, и казалось, что колонны из белого мрамора с золотыми прожилками уходят прямо в небо, поддерживая небосвод. Тяжёлые бархатные портьеры вдоль стен – тёмно-синие, с вышитыми серебром снежинками – скрадывали звуки, и шаги Чанбина гулко отдавались под сводами, словно кто-то невидимый шёл за ним след в след.              При свете дня здесь всегда было людно – просители толпились у входа, послы перешёптывались в ожидании аудиенции, придворные сверкали драгоценностями и фальшивыми улыбками. Но ночью зал преображался, становился похож на склеп, где было погребено былое величие династии, и Чанбину казалось, что каждый шаг по мраморным плитам приближает его к этому погребению.              Он дошёл до середины зала и остановился.              Трон возвышался в конце, на трёх ступенях. Чёрное дерево, инкрустированное серебром, высокая спинка, увенчанная королевским гербом – горделивый орёл с сапфирами вместо глаз. Чанбин смотрел на него и не мог поверить, что завтра ему снова придётся сесть туда, принимать решения, от которых зависят жизни стольких эльфов.              Одно из высоких стрельчатых окон в боковой стене было приоткрыто. Видимо, слуги, убирая зал после приёма, забыли закрыть его на ночь. Тонкая полоска тьмы, в которую врывался ветер, и в проёме танцевали снежинки.              Чанбин подошёл ближе, чтобы закрыть окно, и замер на полпути.              Луна, прятавшаяся за тучами весь вечер, вдруг выглянула. Её свет хлынул в зал серебряным водопадом, заливая мраморный пол, колонны, трон. И в этом сиянии снежинки, влетающие в открытое окно, кружились в причудливом, завораживающем танце. Сначала Чанбин подумал, что у него начались галлюцинации от недосыпа – слишком много думал, слишком мало спал, слишком сильно переживал. Но фигуры, сотканные из лунного света и снежной крупы, становились всё отчётливее с каждым мгновением.              Две тени кружились в вальсе посреди зала.              Чанбин узнал их сразу. Узнал бы где угодно, даже если бы ослеп и оглох – сердцем, кожей, каждой клеточкой тела.              Август, совсем молодой, каким Чанбин помнил его в глубоком детстве – эльфы его возраста не стареют, но тоска сожрала альфу за считанные годы. Ни единой седины в смольных волосах, уложенных по моде тридцатилетней давности, ни морщин у глаз – только лёгкие лучики, которые появлялись, когда он улыбался. Той редкой, тёплой улыбкой, которая предназначалась только одному человеку. На нём был парадный камзол из тёмно-синего бархата, расшитый золотыми нитями – тот самый, в котором он венчался. Чанбин видел его на портрете сотни раз, камзол переливался в лунном свете.              Вивьен парил в свадебном платье – том самом, серебристо-белом, с портрета в его спальне. Атлас струился при каждом движении, перетекая волнами света и тени, шоколадные кудри, рассыпавшиеся по плечам, были украшены живыми, казалось, цветами – мелкими белыми розочками, которых не могло быть в этом мире вечной зимы. А лицо… лицо Вивьена сияло таким счастьем, что у Чанбина перехватило дыхание. Он смеялся, запрокидывая голову, откидываясь в руках Августа, и этот смех Чанбин слышал не ушами – он отдавался в груди, в висках, в кончиках пальцев.              Они кружились в вальсе. Музыки не было, но Чанбин слышал её – ту самую мелодию, что играла на их свадьбе. О ней рассказывала бабушка, когда Чанбин был маленьким и просил сказку на ночь. Лёгкую, воздушную, полную надежды, как первые подснежники, которых никто в Элириале давно уже не видел.              Август смотрел на Вивьена с такой любовью, что, казалось, само время остановилось. Он вёл в танце бережно, словно омега был сделан из тончайшего стекла, и в то же время уверенно, как воин, знающий цену каждому мгновению. Вивьен кружился, и его платье взлетало, смешиваясь с падающим снегом, и снежинки запутывались в его волосах, таяли на щеках, но он не замечал – он видел только своего новоявленного супруга, отца своих будущих двоих детей.              Фигуры не обернулись, продолжили танцевать. Вивьен сделал пируэт, и на мгновение его взгляд скользнул в сторону Чанбина – или просто показалось? В этом взгляде было столько нежности, столько тепла, что у Чанбина подкосились ноги. Он опёрся рукой о колонну, чувствуя, как мрамор холодит ладонь.              Ветер стих так же внезапно, как и начался. Снежинки, только что кружившиеся в безумном вальсе, опали на пол безжизненной белой пылью. Лунный свет померк – туча снова закрыла луну, и зал снова стал пустым, холодным и тёмным. Только слабый отблеск от догорающих факелов у входа дрожал на мраморных плитах.              Чанбин стоял неподвижно. Только сейчас он почувствовал, что по щекам текут слёзы – горячие, солёные. Он провёл рукой по лицу, вытирая их, и медленно, словно во сне, подошёл к окну. Закрыл створку, задвинул тяжёлый бронзовый засов. Пальцы дрожали так сильно, что он едва справился с ним.              Омега повернулся и медленно побрёл к выходу. Ноги были ватными, голова кружилась. Ему нужно было вернуться в спальню, зарыться лицом в подушку, попытаться уснуть, забыть этот призрачный вальс, который разбередил старые раны, превратив их в кровоточащие язвы. Мужчина медленно побрёл в малую гостиную, где они часто сидели вечерами – он, Чан и иногда отец, в последние годы жизни.              Он толкнул дверь и замер на пороге.              У камина, на низкой скамье, обитой бархатом, сидел Чан.              Белые кудри рассыпались по плечам, отражая пламя свечей и огня, и в этом свете они казались живым серебром, разлитым по мраморному телу. На нём была только длинная ночная рубашка из тонкого льна, наспех накинутая шаль – видимо, выскользнул из спальни так же, как и Чанбин, повинуясь внезапному порыву. Босые ноги, неестественно бледные в свете огня, поджаты под себя, руки обнимают колени, а взгляд устремлён в огонь. Он был так неподвижен, так похож на фарфоровую статуэтку, что Чанбину на мгновение показалось, что он тоже спит и видит сон.              Чан не обернулся на звук шагов, не вздрогнул, когда брат вошёл. Просто сидел и смотрел на пламя, и в его глазах отражались те же языки огня, что пожирали поленья, танцевали, шипели, стреляли искрами. В их отражении была какая-то завораживающая пустота.              — Чанни? – тихо позвал Чанбин, боясь спугнуть это оцепенение. – Почему ты не спишь?              Чан медленно повернул голову. Движение было плавным, каким-то неживым, как у заведённой куклы. Его лицо было спокойным, но Чанбин, знавший брата лучше всех, видел эту маску. Идеально ровная кожа, ни одной морщинки, расслабленные губы, пустой взгляд.              — Не спится, – ответил юноша так же тихо. – Ты тоже не спишь.              — Угу, – Чанбин подошёл ближе, сел рядом на скамью, плечом к плечу с братом. От Чана пахло лавандой – настоящей, из сухих цветов, которые Ланис клала в его подушки – и лекарствами, тем самым горьковатым, чуть мятным запахом, который въелся в его кожу, в его волосы, в его жизнь. Привычный, почти родной запах, от которого всегда немного щемило сердце. – Я был в тронном зале, – сказал он, сам не зная зачем. Слова вырвались сами, может, чтобы заполнить тишину, которая давила на уши. – Там окно было открыто. Снег падал прямо внутрь.              — Красиво, наверное? – Чан снова уставился в огонь.              — Красиво, – Чанбин помолчал. – Очень.              Принц помолчал, глядя в огонь. Потом вдруг спросил, и вопрос прозвучал как выстрел в тишине:       — Ты их видел?              Чанбин вздрогнул, сердце пропустило удар.              — Кого?              — Папу и отца, – голос Чана дрогнул на последнем слове. Он всё ещё смотрел в огонь, но его пальцы, сжимавшие колени, побелели от напряжения, костяшки выступили белыми бугорками под тонкой кожей. Плечи чуть заметно дрожали. – Я скучаю по ним, Бинни. По отцу… по тому, как он целовал меня перед сном. Он всегда пах табаком и кожей, помнишь? Он говорил, что это запах настоящего альфы, я смеялся и говорил, что лучше пахнуть лавандой, как папа, а он смеялся и щекотал меня, – его голос срывался всё сильнее. – По папе… которого я даже не помню, по его голосу, который мне снится иногда, но я просыпаюсь и не могу вспомнить, какой он был на самом деле. По тому, как мы могли быть семьёй. Настоящей, большой, счастливой. Чтобы за ужином собирались все вместе, чтобы на праздники дарили подарки, чтобы…              Он замолчал, пытаясь справиться с дыханием, которое начало сбиваться, переходить во всхлипы. Чанбин обнял его одной рукой, притянул к себе, чувствуя, как худенькое тело брата дрожит мелкой дрожью, Чан тут же прижался к нему, как замерзший птенчик прижимается к теплу материнского крыла. Так и замерли, как две маленькие птички.              — Я знаю, Чанни, знаю. Я тоже скучаю.              — Мне иногда кажется, что я виноват, – выдохнул младший, и его голос сорвался, перешёл в хриплый шёпот, полный отчаяния. – Если бы я не родился раньше срока, если бы не был таким слабым, папа, может быть… может быть, он бы выжил. Он потратил все силы на меня, когда я родился, а я даже не могу нормально дышать, не могу быть полезным, не могу ничего, только сидеть в приюте с чужими детьми и делать кукол. Я никчёмный, Бинни. Я просто обуза...              — Чанни, нет! – Чанбин развернул брата к себе, заглядывая в его глаза, которые уже наполнились слезами, огромными, хрустальными, готовыми пролиться. Он схватил его за плечи, сжал, пытаясь передать ему свою убеждённость. – Ты не виноват, слышишь? Ни в чём не виноват! Ни в своей болезни, ни в смерти папы, ни в чём. Папа любил тебя, он сам выбрал твоё имя – Чансоль, потому что ты родился в снегопад и был таким же красивым и маленьким, как первая снежинка. Он сам держал тебя на руках и улыбался, даже когда ему самому было плохо, и хотел, чтобы ты жил. Ты – всё, что у меня есть.              — Но я так скучаю, – Чан всхлипнул, и слёзы хлынули по его бледным щекам, крупные, частые, солёные. – Я так скучаю по отцу, Бинни... По его рукам, по его голосу, по тому, как он, валясь с ног, старался находить на нас время. Я каждую ночь молюсь, чтобы увидеть его во сне, а он не приходит. Никто не приходит, я совсем один…              — Ты не один, – старший омега прижал брата к себе крепче, чувствуя, как его собственная рубашка намокает от слёз, как дрожит Чан всем телом. Он обхватил его руками, словно пытаясь защитить от всего мира, от распирающей грудь боли, от смертоносного холода. – Ты никогда не останешься один, я всегда буду здесь. Слышишь? Всегда.              Чан заплакал – беззвучно, судорожно, всем телом содрогаясь от рыданий, которые душили его, не давая дышать. Он уткнулся лицом в плечо брата и трясся в безмолвных конвульсиях, и каждый всхлип отдавался болью в груди Чанбина. Он гладил его по голове, по белым кудрям, мягким и тонким, как шёлк, по спине, чувствуя под рубашкой острые лопатки, позвонки – он был таким хрупким, таким беззащитным. Он шептал что-то успокаивающее, бессвязное, просто звуки, обещания, признания в любви, хотя внутри у самого всё разрывалось от боли.              Они сидели так долго. Камин потрескивал, огонь плясал, отбрасывая тени на стены. Тени плясали, кружились, обнимались, и в их танце можно было угадать очертания двух фигур – высокой и пониже. Снег за окном всё падал, мерно, бесконечно, укрывая мир белым саваном. А они прижимались друг к другу, пытаясь согреться в этом холодном мире, где даже призраки танцуют только для тех, кто готов их увидеть, и исчезают, стоит только протянуть руку.              Наконец Чан затих. Дыхание выровнялось, всхлипы прекратились, только иногда ещё вздрагивали плечи. Он поднял на брата покрасневшие, опухшие глаза, с припухшими веками и мокрыми ресницами, слипшимися стрелками.              — Прости, – прошептал он. Голос сел совсем, стал хриплым и чужим. – Я не должен был… тебе и так тяжело. Ты король теперь, у тебя столько забот, а я тут…              — Замолчи, – Чанбин коснулся губами его лба, чувствуя солёный вкус слёз на коже. – Замолчи сейчас же. Ты имеешь право плакать, имеешь право скучать. Мы оба имеем.              — Но ты же король теперь, тебе нельзя показывать слабость…              — Мне можно всё, – перебил брат. – Я сам себе закон. Если я хочу обнимать своего брата посреди ночи и плакать вместе с ним – я буду это делать, а советники пусть идут к драконам, вместе с их протоколом.              Чан слабо улыбнулся сквозь слёзы. Его улыбка была похожа на первый луч солнца после долгой ночи – робкая, хрупкая, едва заметная, но тёплая. Она осветила его мокрое лицо, и Чанбин вдруг увидел в нём черты Вивьена – ту же ямочку на левой щеке, тот же изгиб бровей.              — Ты хороший король, Бинни.              — Никакой я не король, – Чанбин усмехнулся, хотя на душе скребли кошки. – Я просто твой старший брат, которому случайно дали корону и который понятия не имеет, что с ней делать. На деле всё отличается от уроков политики и экономики.              — И поэтому ты хороший король, – юноша прижался щекой к его плечу, устраиваясь поудобнее. – Потому что для тебя важны люди, а не власть. Папенька говорил, что хороший правитель тот, кто ставит свой народ выше себя.              Они помолчали, глядя на огонь. Чанбин чувствовал, как тепло камина постепенно пробирается под одежду, согревает озябшие ноги.              — Пойдём спать, – сказал Чанбин, поднимаясь и протягивая брату руку. – Завтра новый день. Надо будет разбираться с казной и с этим чёртовым снегом.              Чан взял его руку, встал, слегка пошатнувшись – ноги затекли от долгого сидения на твёрдой скамье, кровь отлила. Чанбин подхватил его, поддержал, чувствуя, какой он лёгкий, почти невесомый.              — Ты проводишь меня? – тихо спросил Чан, глядя на брата снизу вверх.              — Конечно.              Они вышли из гостиной, рука об руку, два тёмных силуэта на фоне умирающего огня. Чанбин прихватил с собой подсвечник с одной свечой, чтобы освещать путь в тёмных коридорах. Свеча дрожала, отбрасывая прыгающие тени, и эти тени, казалось, шли за ними, обнимали их со спины, охраняли.              Снег за окном всё падал, укрывая Элириал белым саваном, и где-то далеко, в ином мире, возможно, двое всё ещё танцевали свой бесконечный вальс под музыку, которую слышат только мёртвые и те, кто готов их услышать.              

***

             Снегопад усилился к полудню, когда дозорные на западной башне заметили всадников. Отряд был небольшим – человек двадцать, но двигался слаженно, по-военному быстро. Над головами всадников реяло знамя с серебряным сапсаном – личный герб княгини Сиэль.              Чанбин работал в кабинете, когда в дверь постучал секретарь.              — Ваше Величество, княгиня Сиэль приближается к воротам.              Омега отложил перо и впервые за день улыбнулся. Тётя, единственный близкий родственник, кроме Чанни, который у них остался. После смерти Августа она не могла приехать сразу – рубежи требовали её присутствия, драконы не ждали. Но теперь, видимо, ситуация позволила ей отлучиться.              — Распорядитесь, чтобы подготовили покои и проследите, чтобы в её комнатах было тепло, – король встал, поправил платье. – Я встречу её лично.              Он вышел в коридор, жестом подозвал фрейлину:       — Принц Чансоль знает?              — Ещё нет, Ваше Величество. Леди Ланис сказала, он отдыхает после обеда.              — Разбудите. Скажите, что тётя приехала, он захочет её видеть.              

***

             Сиэль въехала во внутренний двор дворца, когда снег совсем залепил окна. Она спешилась сама, не дожидаясь помощи конюхов – высокая, статная, в тяжёлом меховом плаще, покрытом инеем. Длинные тёмные волосы, выбившиеся из-под капюшона, посеребрила седина, которой не было всего год назад. Лицо осунулось, загорело на северных ветрах, но глаза смотрели остро и живо.              Чанбин ждал её под аркой, кутаясь в шаль поверх платья. Увидев тётю, он шагнул вперёд, и Сиэль, бросив поводья конюху, обняла его так крепко, что перехватило дыхание.              — Мальчик мой, – голос её, низкий, чуть хриплый от северных ветров, дрогнул. – Прости, что не приехала раньше.              — Ты здесь, – прошептал Чанбин. – Это главное.              Сиэль отстранилась, оглядела его с головы до ног. Взгляд её, цепкий и внимательный, отметил тени под глазами, осунувшееся лицо, нервные пальцы, теребящие край шали.              — Плохо спишь? – спросила она без предисловий.              — Мне не до сна.              — Знаю, – женщина взяла его под руку, и они пошли во дворец, сопровождаемые свитой и слугами, уносившими багаж. – Рассказывай              

***

             Чана привели через несколько минут. Он вошёл, опираясь на служанку, но при виде Сиэль отпустил её и почти побежал – насколько позволяли слабые ноги. Альфа подхватила его на руки, как в детстве, и юноша рассмеялся – тихо, счастливо, впервые за много дней.              — Тётушка! – выдохнул он, обнимая её за шею. – Тётушка, ты приехала!              — Приехала, голубка, – Сиэль осторожно поставила его на пол. – Дай посмотреть на тебя. Ох, Чанни, Чанни… всё такой же худой, брат тебя совсем не кормит?              — Кормит, – Чан улыбнулся, и его розовые губы дрогнули. – Я просто… таким уродился.              — Уродился самым красивым принцем на всём севере, – поправила Сиэль и чмокнула его в лоб. – Ладно, садись, не стой. У меня для вас подарки.              Она хлопнула в ладоши, и слуги внесли несколько сундуков. Первый – небольшой, окованный серебром – женщина открыла сама.              — Это тебе, Чанни. Северные гостинцы.              В сундуке лежали свертки, перевязанные бечёвкой. Чан развернул первый – и ахнул, внутри оказалась шкурка песца, белая и пушистая.              — На муфту или воротник, – пояснила Сиэль. – У нас там этих зверей полно. Мех тёплый, лёгкий, тебе в самый раз.              Дальше пошли травы – сушёные, в полотняных мешочках, с наклейками, на которых корявым почерком было написано названия. Морошка в меду – редкое лакомство, которое Чан обожал с детства, книга – рукописная, с иллюстрациями, о травах и их свойствах. И маленький, искусно вырезанный из кости амулет – белый медведь с янтарными глазами.              — Оберег, – сказала княгиня. – Северные шаманы сделали, для слабых грудью. Носи, не снимай.              Чан прижал амулет к груди, и глаза его заблестели.              — Спасибо, тётя.              — Погоди, это ещё не всё.              Второй сундук был больше. Сиэль открыла его и жестом подозвала Чанбина. В сундуке лежало оружие – меч в ножнах, украшенных чеканным серебром, и кинжал поменьше, рядом – тяжёлый плащ из волчьего меха, тёмно-серого, почти чёрного. И свитки – десятки свитков, перевязанных кожаными ремнями.              — Меч работы северных мастеров, – пояснила Сиэль. – Лучшая сталь, какую могут выковать. Ты король, у тебя должен быть достойный клинок. Плащ – от тех самых волков, о которых я писала. Белые волки, редкие звери. Шкура с вожака стаи.              Чанбин провёл пальцем по лезвию меча – оно сверкнуло в свете свечей холодным, опасным блеском.              — А это? – он кивнул на свитки.              — А это самое главное, – Сиэль вдруг стала серьёзной. – Садитесь оба. Разговор есть.              Они устроились у камина – Чанбин в кресле, Чан на низкой скамеечке у его ног, укутанный в плед. Сиэль осталась стоять, опершись рукой о каминную полку. Пламя освещало её лицо, делая морщины глубже, а глаза – ещё более живыми.              — Я не просто так задержалась на севере, – начала она. – Я вела переговоры с одним человеком.              — С кем? – насторожился король.              — Лорд Эрик Фьордаль. Ты его не знаешь, он из старинного северного рода, почти независимого от короны. У него земли на границе вечной мерзлоты и относительно тёплых территорий. Там, где ещё можно что-то вырастить.              — И? – Чанбин подался вперёд.              — И он согласился, – Сиэль позволила себе улыбку – редкую, скупую, но искреннюю. – Он предоставит свои земли под посевы бесплатно, на первый год. Если наши культуры там приживутся, мы сможем заключить долгосрочный договор. Он получит процент с урожая, мы – еду, и не только для столицы – для всех северных провинций.              — На каких условиях? – спросил омега, стараясь сохранять спокойствие. – Что он хочет взамен?              — Пока – ничего, он старый, у него нет наследников, и ему, кажется, просто скучно, – Сиэль усмехнулась. – Но если союз состоится, он запросит долю и, возможно, титул при дворе. Он хочет признания.              — Титул мы дадим, долю – договоримся, – Чанбин встал, подошёл к окну, за которым всё падал снег. – Это наш единственный шанс.              — У него земли большие, если засеять хотя бы треть, мы прокормим северные гарнизоны и часть столицы. А если зима вдруг отступит…              — Если зима отступит, – тихо сказал Чан, и все обернулись к нему. – Если зима отступит, мы сможем засеять и наши земли. Те, что не до конца промёрзли.              — Именно, – альфа подошла к племяннику, положила руку ему на плечо. – Я знаю, что это капля в море, но это лучше, чем совершенно ничего.              — Сколько у нас времени?              — Посевная начнётся через два месяца, если погода позволит. Сейчас лорд Фьордаль готовит поля, чистит ирригацию, запасает семена, нам нужно отправить людей – агрономов, крестьян, которые будут работать. И семена. Много семян.              — Семена есть в королевских хранилищах, – Чанбин уже думал, просчитывал. – Мы не использовали их в этом году, значит, они сохранились. Надо проверить, не испортились ли.              — Я займусь, – вызвался Чан, и все снова посмотрели на него. – Могу поговорить с агрономами, они меня послушают.              Чанбин колебался. Отправить Чанни в хранилища, в холод, в пыль – рискованно, но брат смотрел на него с такой мольбой, с такой жаждой быть полезным, что отказать было невозможно.              — Хорошо, – сдался Чанбин. – Но только в сопровождении и не больше часа.              — Договорились! – Чан просиял.              Сиэль наблюдала за этой сценой с улыбкой. Когда принц, утомлённый разговором, задремал в кресле, укутанный в плед, она подсела к старшему племяннику.              — Он держится молодцом, – тихо сказала она.              — Знаю. Но я всё равно боюсь за него каждую секунду.              — Это нормально. Ты старший брат в первую очередь, ты имеешь право бояться, – княгиня помолчала. – А теперь расскажи мне правду. Как ты сам?              Чанбин долго молчал, глядя на спящего брата, потом перевёл взгляд на огонь.              — Тяжело, тётя. Очень тяжело. Казна пуста, министры грызутся, соседи точат зубы. Зима не отступает. А я… я переоценил себя. Думал что моих знаний и опыта управлением собственной землёй хватит, но нести ответственность за тысячу человек не сравнится с миллионами жителей.              — Ты потомок великой династии эльфов рода Эредин, носитель имени Сиридин и сын короля Августа, – Сиэль взяла его за подбородок и повернула к себе. – Ты вырос с характером лесных эльфов и стальной волей отца. Ты справишься, а если будет совсем тяжело – я всегда готова дать тебе совет, Сири.              Чанбин кивнул, сглатывая ком в горле.              — Спасибо, тётя.              — Не за что, – она отпустила его и откинулась на спинку кресла. – А теперь давай обсудим план. Лорд Фьордаль ждёт ответа через неделю, нам нужно подготовить отчёт, отобрать людей, собрать семена. И подумать о том, как использовать этот успех, если он будет, чтобы привлечь других аристократов.              — Ты думаешь, они согласятся?              — Если увидят, что это выгодно – согласятся. Северяне прагматичны, им не нужны красивые речи, им нужен хлеб. Если мы сможем дать им хлеб – они пойдут за нами.              Чанбин слушал и запоминал. В голове выстраивался план, первый за многие недели реальный, выполнимый план.              — Я займусь этим завтра же, – сказал он. – Спасибо, тётя. Ты даже не представляешь, как вовремя ты приехала.              — Представляю, – Сиэль улыбнулась. – Потому и приехала.              

***

             Новости пришли с первым утренним докладом, когда король ещё допивал остывший травяной чай, просматривая ночные донесения. Секретарь, вошедший без стука – в последнее время это позволялось только в исключительных случаях, – был бледен, как снег за окном.              — Ваше величество, чрезвычайное донесение с северо-восточных рубежей.              Чанбин отложил чашку, жестом велел читать.              Секретарь развернул свиток, и голос его, обычно ровный, слегка дрожал:       — Государство Нордланд, доселе малоизвестное, претерпело коренные изменения. Месяц назад молодой альфа по имени Ёнбок убил короля Стурлунга, взойдя на престол силой, и самопровозгласил себя императором. С тех пор экспансия на юг и запад идёт с невиданной скоростью – за три недели поглощены четыре мелких княжества. Армия Нордланда, по слухам, не знает поражений. Сам император…              Секретарь запнулся.              — Продолжайте, – приказал Чанбин, чувствуя, как внутри завязывается холодный узел.              — Сам император, по слухам, голыми руками отрубил голову Василиску, терроризировавшему северные земли. В народе его называют… тираном и деспотом. Полагается исключительно на грубую силу, магией пренебрегает, дипломатию презирает. Говорят, он не знает пощады ни к врагам, ни к своим, если те ослушаются – за короткий срок он разграбил около двадцати крупных городов, оказавших сопротивление. Его армия в несколько раз больше нашей, и… Ваше величество, у них есть драконы.              Чанбин молчал, глядя в одну точку на стене. Перед глазами проносились карты, цифры, возможные сценарии. Нордланд – раньше это было захолустье, несколько замков, полудикие племена, вечная мерзлота. Никто не воспринимал их всерьёз. А теперь…              — Опишите его, – тихо сказал он. – Внешность, возраст, всё, что известно.              — По описаниям очевидцев… молод, лет двадцати – двадцати двух. Серебряные волосы, глаза… говорят, ледяные, цвета зимнего неба. Высок, невероятно быстр и силён. Его боятся даже собственные приближённые.              Чанбин кивнул, запоминая.              — Что говорят о его планах?              — Движется на юг. К нашим границам пока не приближался, но если сохранит темп, через полгода может выйти к северным форпостам Элириала.              — Созовите чрезвычайный совет, – Чанбин поднялся, одёргивая платье. – Через час.              

***

             В малом зале совета было душно, несмотря на холод за окнами. Министры перешёптывались, канцлер хмуро изучал карту, генерал Вэриан то и дело сжимал кулаки. Когда вошёл Чанбин, все встали, но в воздухе висело напряжение, которое не могли скрыть никакие церемонии.              — Садитесь, – бросил король, занимая своё место. – Докладывайте, что имеем.              Барон Фокс, министр финансов, заговорил первым, хотя обычно предпочитал молчать до последнего:       — Ваше Величество, у нас нет ресурсов на войну. Казна пуста, армия не восстановлена после последней кампании. Если Нордланд двинется на нас…              — Если, – перебил Чанбин. – Пока это только если. Он движется на юг, но не к нам. У нас есть время.              — Время для чего? – подал голос военный министр. – Чтобы подготовиться? У нас нет денег на подготовку. Чтобы заключить союзы? С кем? Соседи сами в панике, они разбегутся или переметнутся к нему при первой возможности.              — Мы можем попытаться договориться, – осторожно предложил лорд Кай, министр иностранных дел. – Отправить посольство, выяснить намерения, предложить…              — Предложить что? – Чанбин посмотрел на него в упор. – Дань? Унижение? Он император, он не примет ничего, кроме полного подчинения. Я читал донесения, он не ведёт переговоров – он завоёвывает.              — Тогда что вы предлагаете, ваше величество? – генерал Вэриан уже не скрывал раздражения. – Сидеть и ждать?              Чанбин медленно обвёл взглядом советников. Семь пар глаз смотрели на него – кто с надеждой, кто с сомнением, кто с плохо скрываемым страхом.              — Я предлагаю не делать глупостей, – сказал он твёрдо. – Мы слабы и разорены. Мы не выдержим прямого столкновения. Значит, мы не будем провоцировать, не будем привлекать внимание. Будем тише воды, ниже травы.              — Вы хотите игнорировать угрозу? – не поверил генерал.              — Я хочу выиграть время, – омега встал, подошёл к карте, висевшей на стене. – Смотрите, Нордланд расширяется на юг и запад, их путь лежит через равнины, мимо нас. Если мы не встанем у них на пути, если не будем мешать, возможно, они пройдут мимо. А пока они заняты другими завоеваниями, мы будем копить силы.              — Копить силы на что? – горько усмехнулся барон Фокс. – У нас нет ничего.              — У нас есть земля лорда Фьордаля, – напомнил Чанбин. – Есть семена и люди, готовые работать. Есть вы, советники, и есть я. Если мы сможем продержаться год, два – возможно, зима отступит, появится новый союзник. Возможно, этот… император… увязнет в своих завоеваниях и потеряет интерес к нам.              — А если нет?              — Если нет – мы будем защищаться.              В зале повисла тишина. Министры переглядывались, канцлер медленно кивнул.              — Ваше величество прав, – сказал граф Эдмон. – Сейчас любое резкое движение может стоить нам всего. Нужно затаиться и работать.              — И молиться, – добавил мастер Тиан. – Чтобы северный ветер обошёл нас стороной.              Чанбин вернулся на своё место, чувствуя, как тяжесть давит на плечи.              — Решено. Никаких посольств, никаких провокаций. Укрепляем границы, работаем с лордом Фьордалем. Экономим каждый грош и наблюдаем. Сэр Регис, ваша канцелярия должна знать о каждом шаге императора Ёнбока. Любые сведения немедленно докладываете мне.              Глава тайной канцелярии молча кивнул.              — Совет окончен, – объявил Чанбин. – Все свободны.              Когда советники разошлись, омега ещё долго сидел в одиночестве, глядя на карту.              — Почему именно сейчас? – прошептал он в пустоту. – Почему, когда мы на грани исчезновения?              Он взял перо, чтобы написать распоряжения по укреплению границ, но рука замерла. Перед глазами встал образ – беловолосый юноша, стоящий над телом поверженного Василиска. Говорят, он улыбался, когда отрубал ему голову, кровь чудовища забрызгала ему лицо, и он слизывал её с губ, смеясь подобно безумцу.              Чанбин передёрнул плечами, отгоняя видение.              Он знал, что молитвы не работают, что судьба редко щадит слабых. Но другого выбора у него не было – только надеяться и работать, работать и надеяться, что враг обойдёт стороной их хрупкое, заснеженное королевство.              Снег всё падал. Где-то на севере двигалась армия, завоёвывая земли и сея страх, а здесь, в Элириале, молодой король сидел над картами и думал, как выжить.              И ветер за окном, казалось, на мгновение затих, а потом завыл снова, неся с севера холод, страх и имя, которое теперь будет сниться в кошмарах.

Ёнбок.