beauty and the despot

      Зима в Элириале в тот год была суровой. Она сковала резные балконы королевского дворца хрустальными сосульками, посеребрила ветви древних вязов у восточного крыла и заставила даже эльфийских стражей кутаться в теплые плащи. В пять лет от роду Чанбин уже знал эту царственную особу, как называл её папа Вивьен, и знал, что от её дыхания спасают только печи из расписных изразцов, шерстяные ковры и объятия.              Тётя Сиэль, альфа с глазами, как у короля-отца, но более насмешливыми, вела его по длинным коридорам. Её сильная рука надежно держала его маленькую ладонь.              — Ну что, пингвинёнок, отогрелся? – спросила она, смахивая снежинку с его тёмных волос.              Чанбин кивнул, уткнувшись носом в меховой воротник. Он был укутан, как драгоценная куколка, в бархатный камзол и плащ на горностаевом подбое. С прогулки он нёс главный трофей – идеальную, круглую, как шар, снежинку, пойманную на рукавицу. Он должен был показать её папе. Она, конечно, растает, но папа всё равно удивится.              — Его величество на совете, – тихо сказала стражница у резных дверей покоев консорта, почтительно склонив голову перед принцем и княгиней. – Но его светлость отдыхает в своих покоях и готов вас принять.              — Иди, солнышко, – Сиэль кивнула и мягко подтолкнула Чанбина вперед. – Я велю принести вам имбирного чая с мёдом.              Комната папы полна тепла, мягкого полумрака (занавеси из парчи были полуспущены, защищая от зимнего блеска) и запахов, составлявших для Чанбина саму суть безопасности и любви: ваниль, корица, сушёные лавандовые цветы и тот особый, сладковатый, молочный аромат, который теперь всегда витал вокруг Вивьена. Папа сидел в большом вольтеровском кресле у камина, где весело потрескивали поленья. На нём был свободный халат из струящегося шелка цвета лесной гортензии, его шоколадные кудри, такие длинные и пышные, были собраны в небрежный узел на макушке, откуда выбивались отдельные завитки, ласково обрамляя лицо. А в его объятьях, под руками, скрещенными на огромном, уже таком заметном животе, покоился кто-то очень маленький.              Чанбин замер на пороге, зачарованный, как всегда. Вивьен был для него целой вселенной, центром, вокруг которого вращались солнце, луна и звёзды. Он был тихой песней, колыбельной, рассказом на ночь, ладонью, вытирающей слёзы, и смехом, от которого становилось светло даже в самый ненастный день.              — Мой соколёнок вернулся, – мягкий, как бархат, голос Вивьена вывел его из оцепенения. Он открыл свои глаза цвета тёплого мёда и улыбнулся такой тёплой улыбкой, что Чанбин почувствовал, как окончательно оттаивают его щёки. – Иди ко мне, только тихо-тихо, твой братик, кажется, задремал.              Чанбин на цыпочках подошёл к креслу, сбросил плащ на пол (этикет этикетом, но здесь, у папы, он мог всё) и осторожно, чтобы не потревожить, пристроился на широкой подушке у его ног, положив голову на колени. Вивьен немедленно запустил пальцы в его волосы, нежно расчесывая пряди.              — Холодно там, пташка?              — Очень, папа. Но я поймал для тебя снежинку! А она… испарилась.              — Она превратилась в капельку воды, а та – в пар, пар улетел, чтобы снова стать облаком и потом упасть новой снежинкой, – философски заметил Вивьен. – Тебе не холодно?              — Теперь нет. Тётя Сиэль говорит, что я пингвин, – омега рассмеялся, его живот под халатом колыхнулся. Чанбин завороженно наблюдал за этим движением, а потом прошептал, уже протягивая руку: – Можно?              Вивьен кивнул, взяв его ладонь и прижав её к твёрдому, круглому бугорку чуть сбоку. Они сидели так в тишине, нарушаемой только треском огня. Чанбин чувствовал под пальцами шёлк, тепло и что-то большее – тихую, мощную жизнь.              — Когда он придёт?              — Скоро, птенчик, – мужчина пригладил его вьющиеся чёрные локоны. – Осталось совсем немного. Когда распустятся подснежники в саду.              — Я ему всё покажу. И свою коллекцию блестящих камней, и потайную лестницу к голубятне, и как кормить лебедей… Я буду его защищать.              Голос пятилетнего омеги был полон такой непоколебимой серьёзности, что у Вивьена навернулись слёзы. Он наклонился (что с его животом было уже не так-то просто) и поцеловал макушку сына.              — Я знаю, что будешь. Ты – лучший старший брат, которого только можно себе представить. Он будет так тебя любить, Бинни, как люблю тебя я.              Чанбин прижался щекой к животу и мысленно представлял себе этого братика. Крошечного, с ясными глазами и, возможно, такими же кудрями, как у папы. Он будет держать его за руку, будет рассказывать ему сказки, будет стоять между ним и всеми зимними ветрами мира. И отец будет держать их обоих на руках, они будут спать в одной кровати… Солнце будет над их королевством светить так ярко, как никогда раньше.              — Папа… а он будет похож на меня?              — Может быть. А может, будет похож на твоего отца или на мою маму.              Дверь тихо открылась, вошла служанка с дымящимся кувшином и двумя фарфоровыми чашками. Аромат имбиря, мёда и специй наполнил комнату, Вивьен поблагодарил её кивком.              — Тётя Сиэль не забыла, – прошептал Чанбин, согревая ладони о горячую чашку, которую ему бережно передал папа.              Они пили молча, в полной гармонии. За окном зима злилась, завывая в трубах, но здесь, в этом уголке тепла и любви, её власть была ничтожна. Злая вьюга не сможет дотронуться до папы и сокровища, спрятанного у него в животике. Чанбин, прижимаясь к нему и чувствуя под рукой лёгкий, едва уловимый толчок изнутри (братик проснулся!), понял, что это – самое большое счастье. Мальчик, убаюканный монотонным стуком вязальных спиц в руках Вивьена (папа вязал что-то маленькое и нежно-голубое) и теплом, едва не уснул, свернувшись калачиком на медвежьей шкуре. Его разбудил знакомый, твёрдый и чёткий стук сапог по паркету в соседней комнате.              Дверь отворилась, и в покои вошёл Август, король Элириала. Он сбросил тяжёлый плащ с горностаевой опушкой в руки служанки, и его строгие, высеченные будто из гранита черты лица смягчились, едва взгляд упал на двух омег у камина. Вивьен поднял на него глаза, и в них вспыхнул тот особый, тихий свет, который был только для мужа. Август пересёк комнату двумя большими шагами, наклонился и, нежно приподняв тёмные локоны с лица консорта, поцеловал его в лоб, а затем – в уже округлившийся живот.              — Ты замерз? – прошептал Вивьен, касаясь щеки Августа.              — Ничуть. Мы проводили переговоры у горящего камина и кувшина глинтвейна, – ответил король, и его голос, привыкший отдавать приказы, теперь звучал как низкий, тёплый гул. – А кто это у нас тут? Маленький медвежонок, залёгший в спячку?              Чанбин, затаив дыхание и наблюдая за их тихим воркованием, не выдержал и вскочил. Он был миниатюрной копией отца: те же пронзительные глаза, тот же решительный подбородок, тот же властный изгиб бровей. Но в характере сына королевская твердость смешивалась с огненной, необузданной энергией лесных эльфов, из которых происходил Вивьен.              — Аппа! – выкрикнул он, забыв про все придворные манеры, и бросился к Августу.              Тот легко поймал его на лету, поднял высоко в воздух, заставив визжать от восторга, а потом прижал к груди, вдыхая запах детских волос – снега, имбиря и домашнего тепла.              — До меня дошли вести, что ты сегодня сразил на прогулке целую армию снеговиков. Это правда?              — Целый легион! – с полной серьёзностью подтвердил Чанбин, обнимая отца за шею. – И я придумал, что хочу на день рождения!              Август опустил его на пол, но не отпустил, устроившись в соседнем кресле и усадив сына на колено. Вивьен с улыбкой наблюдал за ними, его пальцы продолжали автоматически перебирать спицы. До дня рождения принца оставалось больше полугода.              — И что же хочет мой наследник? Новый меч? Быстрого пони? Остров в Южном море?              Чанбин набрал в грудь воздуха, выпрямился, глядя отцу прямо в глаза своим честным, пылающим взором, и объявил:       — Я хочу корону! Самую большую и самую дорогую в королевстве! Ту, что с сапфиром размером с голубиное яйцо.              Наступила тишина, даже огонь в камине, казалось, притих. Вивьен прикрыл глаза, пытаясь скрыть улыбку и сдержать смех, Август смотрел на сына несколько секунд, а потом его лицо озарила широкая, редкая улыбка, от которой исчезала вся царственная суровость. Он рассмеялся – громко, искренне, от всей души.              — Самую большую? – переспросил он, сдерживая смех. – Она же тебе по плечи будет, далеко с такой не уйдёшь.              — Я буду сидеть на троне! – не сдавался маленький омега, уже представляя себя в тяжёлом золотом венце.              — А сапфир с голубиное яйцо? Он ведь страшно тяжёлый, головка заболит, – продолжал подыгрывать альфа.              — Но я очень сильный!              Август снова рассмеялся. Он притянул сына ближе, прижал к себе и поцеловал в макушку, в тёмные, непослушные, вьющиеся пряди, так разительно отличавшиеся от его собственных гладких, как смоль, волос.              — Зачем тебе корона, глупыш, – прошептал он, и голос его стал неожиданно мягким. – У тебя уже есть самая драгоценная корона во всех моих землях. Вот она.              Он провёл пальцами по ещё коротким кудрям, нежно распутывая их.              — Эти завитки, доставшиеся тебе от твоего папы дороже любого золота и любого сапфира. Носи её с гордостью.              Чанбин замер, прислушиваясь к словам. Он посмотрел на Вивьена, на его пышные шоколадные кудри, сияющие в огне камина, потом потрогал свои собственные, и в его детском сознании что-то сложилось в идеальную, немыслимо прекрасную картинку. Он улыбнулся, вдруг ощутив себя обладателем великого, никому не видимого сокровища.              Поздним вечером, когда часы в башне пробили десять, а Чанбин, выкупанный и в тёплой ночной рубашке, уже лежал в своей огромной, пушистой кровати, дверь снова скрипнула. Отец присел на край ложа, в руке у него блеснула костяная гребёнка. Чанбин повернулся к нему спиной, доверчиво подставив голову. Твёрдые, умелые пальцы короля, привыкшие сжимать скипетр и меч, принялись с невероятной, бережной нежностью разделять тёмные пряди. Он заплетал маленькие, аккуратные косички, одну за другой, начиная от висков.              Движения были медленными, ритмичными. Мальчик чувствовал, как сквозь тонкую ткань рубашки до него доходит тепло отца, как пахнет он зимним ветром, дубом и чем-то неизменным, родным. Глаза сами закрывались.              — Аппа? – тихо пробормотал он, уже на грани сна.              — М-м?              — А у братика… тоже будет такая корона?              Пальцы Августа на секунду замерли, а потом продолжили свою работу, ещё нежнее.              — Обязательно. Может, даже ещё пышнее. И ты должен будешь беречь её, как свою.              — Обещаю… – выдохнул Чанбин, и сознание его уплыло в тёплые, безопасные объятия сна.              Именно в эту секунду тишину, густую, как тёплое молоко, разорвал отчаянный, пронзительный крик из-за двери. Затем – суматошный бег, и дверь в спальню с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге стояла одна из служанок Вивьена, Лира, её обычно безупречный чепец сбился набок, а лицо было белым, как мрамор дворцовой статуи.              — Ваше величество! – её голос сорвался на визг, полный неконтролируемой паники. – Консорт… У консорта…              Август вскочил так резко, что гребень выпал у него из рук и со звоном покатился по полу. Вся царственная сдержанность слетела с него в одно мгновение.              — Говори! – его рык заставил содрогнуться даже Чанбина, который сел в кровати, мгновенно протрезвев от сна.              — Воды… Воды отошли! Сейчас, только что! – выпалила служанка, ломая руки. – Но срок… Седьмой месяц… Он слишком ранний!              Август уже мчался к двери, но на полпути резко обернулся. Его взгляд, дикий от ужаса и адреналина, упал на сына. Чанбин сидел, сжимая в кулачках одеяло, его глаза были огромными от непонимания и нарастающего страха. Он слышал слова « слишком ранний » и « опасность ».              « Папа... Мой папа… ».              — Папа? – его собственный голос прозвучал тонко и потерянно.              Август сделал к нему два шага, схватил за плечи. Его пальцы впивались слишком сильно, но в его глазах горел не только страх, а какая-то железная, обжигающая решимость.              — Бинни, послушай меня. С твоим папой всё будет хорошо, ты меня слышишь? Всё будет хорошо. Но ему сейчас нужна моя помощь. Сиди здесь и не выходи.              Он отпустил его, резко повернулся и выбежал из комнаты, громко отдавая на бегу приказы встревоженной прислуге в коридоре: « Немедленно послать за лекарем! Принести горячей воды! Всех лишних – вон! »              Дверь захлопнулась. Чанбин остался один в огромной и страшной тишине. Звуки хаоса доносились из покоев приглушённо: торопливые шаги, сдержанные возгласы, звон посуды, а потом – тихий, протяжный стон. Знакомый голос, но искажённый болью, которую пятилетний ум не мог даже представить.              Слёзы хлынули из глаз Чанбина горячими, солёными потоками. Он зажал уши ладонями, но не мог заткнуть внутренний слух.              « Рано… Опасно... Братик... Папа… ».              Он сполз с кровати, босыми ногами ступил на холодный паркет и прижался лбом к резной древесине двери. Он не знал, сколько прошло времени – минут или часов. Вдруг дверь приоткрылась, и он отпрянул. В комнатку вошла Сиэль, на ней был простой кожаный камзол, её лицо было напряжённым, но спокойным.              — Эй, малыш, – голос её был низким и ровным. Она вошла, закрыла дверь, отсекая шум, и опустилась перед ним на одно колено, взяв его холодные ручки в свои тёплые, сильные ладони. – Всё под контролем. Твой папа – боец, а отец не даст случиться ничему плохому, ни за что на свете.              — Но… он кричал, – прошептал Чанбин, весь содрогаясь от рыданий.              — Роды – это трудная работа, Бинни, даже если они приходят раньше срока. Это как… – женщина прикусила язык, собираясь с мыслями. Как объяснить маленькому ребенку, что сейчас происходит? Как успокоить плачущего племянника и при этом не довести его до слёз ещё сильнее? – Как выковать самый прекрасный меч в самой горячей кузнице: сначала жарко, больно и страшно, а потом – появляется нечто совершенное. Понимаешь?              Чанбин кивнул, не понимая до конца, но цепляясь за её уверенность, как утопающий за соломинку. Сиэль обняла его, грубо и крепко, и подняла на руки.              — Теперь твоя работа – быть храбрым принцем и ждать. Я буду с тобой.              Она села с ним в то самое кресло у холодного теперь камина, накинула на него свой плащ, пахнущий ветром и конской сбруей, и начала тихо рассказывать историю о том, как родился сам Август – тоже раньше срока, такой маленький, что его первая пелёнка была не больше носового платка, и как он всех перекричал, заявив о своём прибытии, и как она переживала, впервые взяв брата на руки.              А Чанбин, прижавшись к её плечу, смотрел в темноту окна, где отражалось тревожное зарево света. Его рука непроизвольно потянулась к голове, к недоплетённым косичкам, которые начал отец. Он сжал прядь в кулачке и зажмурился, пытаясь уснуть в объятиях любимой тёти.              

***

             Ночь раскололась на осколки, сквозь которые проглядывала ранняя аврора. Для Чанбина, прижавшегося к Сиэль в холодном кресле, время потеряло всякий смысл. Оно текло густой, чёрной смолой, каждую секунду растягиваясь в мучительную вечность. Рассказы тёти смолкли – она лишь крепче держала его, и он чувствовал, как напряжены мышцы её руки. Она тоже слушала, ловила каждый звук из-за двери и боялась плохих новостей.              Потом наступила тишина. Не та, что была раньше, а тяжёлая, звенящая, леденящая душу. Даже вой ветра за окном стих, будто затаив дыхание. Чанбин перестал дышать вместе со всем миром. И тогда он услышал тонкий, хрупкий, едва уловимый звук. Не громкий крик, а жалобный писк, похожий на чириканье замёрзшего воробушка. Один. Другой. Третий.              Сиэль резко выдохнула, и её хватка ослабла на долю секунды.              — Жив, – прошептала она, и это слово было больше похоже на молитву.              Дверь открылась, на пороге стоял Август. Вид у него был такой, будто он прошёл через все битвы мира и проиграл каждую. Лицо – пепельно-серое, под глазами – глубокие тени, платье его, расшитое золотом, было помято, на рукаве темнело пятно. Но в его глазах, когда он нашёл взгляд сына, теплилась искра.              — Бинни, – его голос был хриплым, измотанным. – Иди. Папа хочет тебя видеть. Только… тихо. Очень тихо.              Сиэль осторожно опустила племянника на пол. Чанбин, на цыпочках, сердцем уходя в пятки, пересёк порог. Воздух в спальне родителей был густым, тёплым и пропахшим странными, резкими травами, железом и… снегом. Чистым, зимним снегом.              Вивьен лежал на огромной кровати, бледный, как льняная простыня, под которой он был укрыт. Его шоколадные кудри, обычно такие пышные, были влажными и липкими ко лбу. Но он улыбался, это была самая усталая, самая разбитая и самая прекрасная улыбка на свете. В его руках, прижатый к груди, лежал свёрток.              Не младенец, каким его представлял Чанбин, а нечто крошечное, почти нереальное. Личико размером с ноготок было сморщенным, полупрозрачным, как лепесток раннего подснежника, глазки были плотно закрыты. На головке – редкий пушок, больше похожий на серебристый иней. Чанбин вспомнил бабушку, чьи волосы были колючими и пахли остро и пряно. Он не плакал, лишь слабо, прерывисто пошевеливал губками, и его крошечная грудная клетка едва заметно вздымалась – слишком быстро, слишком хрупко.              — Подойди, соколёнок, – прошептал Вивьен, и голос его звучал беззвучно, лишь губы шевелились.              Чанбин подошёл, замирая на каждом шагу. Он боялся дышать, боялся спугнуть это видение. Август помог ему взобраться на край кровати.              — Твой брат, – сказал омега, и слёзы медленно потекли по его вискам, исчезая в подушке. – Посмотри на него. Он пришёл к нам… по самой трудной дороге.              Он едва заметно наклонил свёрток, чтобы Чанбин мог лучше видеть. Тот заглянул в личик, сердце в груди сжалось от странной, пронзительной боли и нежности. Он был таким маленьким. Таким беззащитным. Совсем не таким, как мальчик представлял.              — Он… холодный? – выдохнул Чанбин.              — Нет, детка, он тёплый. Просто он ещё не набрался сил, – сказал Август, кладя тяжёлую руку на голову старшего сына.              В этот момент в комнату бесшумно вошла старшая придворная лекарша, эльфийка с мудрым, строгим лицом. За ней шла повитуха с берестяным ларцем.              — Ваша светлость, – мягко, но неумолимо сказала лекарь, подходя к кровати. – Нам нужно его забрать, новорожденному нужен особый уход, тепло очага и травяные испарения. Сейчас каждое мгновение на счету.              Вивьен замер, его пальцы, обхватывающие свёрток, побелели в костяшках. Он прижал крошечное тельце к губам, закрыл глаза, вдыхая его запах – слабый, молочный, едва уловимый.              — Его зовут Чансоль, – прошептал он так тихо, что слова едва долетели. « Сверкающий снег ». Он родился в начале марта, когда зима ещё не сдаётся, и похож на крошечную резную снежинку, что вот-вот растает в руках. – Чанни…              Повитуха с бесконечной осторожностью, но твёрдостью взяла свёрток из ослабевших рук Вивьена. Крошечный комочек даже не пискнул, лишь слегка шевельнулся в пелёнках. Чанбин инстинктивно потянулся вперёд, желая остановить её, защитить, но отец удержал его.              — Они помогут ему, сынок, – прошептал король. – Они должны.              Зима за окном снова завыла, бросив горсть снега в стёкла. Чансоль… Мальчик, пришедший слишком рано, названный в честь затяжной, суровой, но по-своему прекрасной зимы. Чанбин смотрел, как лекарь уносила его братика в соседнюю комнату, где уже была подготовлена колыбелька из чистого хрусталя и тёплых камней.              На кровати Вивьен обмяк, его глаза закрылись, но на губах оставался тот же усталый, светлый след улыбки. Август, не отпуская сына, сел рядом с мужем, взял его руку и прижал ко лбу. Мальчик слез с кровати, подошёл к окну, за которым кружилась метель. Он больше не боялся её – зима подарила им Чансоля, хрупкого, раннего, драгоценного. Как та снежинка, что растаяла у него на рукавице. Но эту – эту одну единственную снежинку – он, его папа и отец будут согревать всем теплом своего сердца. До самой весны.              

***

             Тишина после ухода лекарей с крошечным Чансолем повисла в комнате тяжёлым, тёплым покрывалом. Вивьен лежал с закрытыми глазами, его дыхание было поверхностным, но ровным. Август не отходил от постели, держа его руку в своих, считая слабые удары его сердца. Чанбин, всё ещё стоявший у окна, почувствовал, как по спине пробегает холодная дрожь – не от мороза за стеклом, а от странной, звенящей пустоты внутри.              — Папа? – прошептал он, медленно подходя к кровати. Вивьен открыл глаза, они были туманными от истощения, но по прежнему нежными и тёплыми. – Можно… можно я останусь? Я буду тихо, просто посплю здесь, рядом.              Август хотел что-то сказать, вероятно, отказать, отправить сына в его покои с няней, но омега слабо сжал его пальцы, останавливая. Он кивнул, едва заметно.              — Ложись, – его голос был тихим, как шелест листвы, который Чанбин давно не слышал. – Только не пинай меня. Мне сейчас… не очень удобно.              Август поднял сына и уложил с другой стороны от себя, между стеной и Вивьеном. Тот повернул голову, его кудри пахли лавандой и потом, но для Чанбина это был лучший запах в мире. Омега из последних сил приподнял руку и положил её на голову сына, его пальцы слабо пошевелились в тёмных волосах, касаясь недоплетённых косичек.              — Тебе было очень больно? – спросил малыш, уткнувшись носом в подушку.              Вивьен закрыл глаза. Длинные, влажные ресницы легли на серые щёки.              — Совсем нет, Бинни, совсем нет, – он открыл глаза и посмотрел на сына с такой бездонной любовью, что у Чанбина сжалось горло. – Утром всё будет хорошо, обещаю. Утром мы все вместе… посмотрим на твоего братика, ты споёшь ему песенку…              Он наклонился, превозмогая слабость, и поцеловал Чанбина в лоб. Его губы были сухими и горячими.              — Спи, солнышко моё. Спи.              Чанбин кивнул, повинуясь. Он закрыл глаза, чувствуя тяжесть отцовской руки на голове, слыша его неровное дыхание и более глубокое, тревожное дыхание Августа с другой стороны. Он верил каждому слову. Папа никогда его не обманывал. Утром всё будет хорошо. Так и будет.              

***

             Следующие несколько часов в покоях консорта царило напряжённое затишье. Август не сомкнул глаз. Он считал каждое дыхание Вивьена, прислушивался к малейшему шороху из соседней комнаты, где боролись за жизнь Чансоля. Он менял прохладные компрессы на лбу супруга, смачивал его губы водой с мёдом. Вивьен то дремал, то просыпался, слабо улыбался ему и снова отключался. Его рука, лежавшая на головке сына, постепенно тяжелела и обмякала.              Чанбин проснулся от пронзительного, истеричного крика. Он моргнул, дезориентированный. Комната была в полумраке, слабый серый свет зари пробивался сквозь шторы. Кричала служанка, та самая Лира, которая вчера принесла весть о начале родов. Она стояла в дверях, зажав ладонью рот, а глаза её были выпучены от ужаса, смотря прямо на кровать.              — Ваше величество! О, Господь! Консорт! – выкрикивала она, теряя всякий контроль.              Чанбин потянулся к папе. Рука на его голове была холодной и очень тяжёлой. Он потрогал её.              — Папа? – позвал он сонно.              Тут он почувствовал, что кровать с другой стороны пуста. Он сел, протирая глаза. Вивьен лежал на боку, лицом к нему, был очень бледным, почти восковым. Его губы, такие ласковые вчера, были слегка приоткрыты и посинели. Ресницы не дрожали. Он был невероятно, неестественно спокоен.              — Папа, холодно, – пробормотал Чанбин и потянул одеяло, чтобы укрыть его получше. Его взгляд упал на простыню: там, где лежал Вивьен, тёмным, ржавым цветом проступало большое, неправильной формы пятно. Оно было сухим на краях и липким в середине.              В дверь уже врывались люди: лекарь, придворные, Сиэль с лицом, искажённым предчувствием беды. Август стоял у камина, отвернувшись ко всем, его фигура была сгорбленной, будто под невидимым непосильным грузом.              Лекарь стремительно подошла к кровати, осторожно отстранила Чанбина и приложила пальцы к шее Вивьена. Её лицо стало каменным. Она медленно опустила руку и обернулась к Августу, кивнув раз, коротко и безжалостно.              А Чанбин всё стоял рядом с кроватью. Он смотрел на пятно, на неподвижное лицо, на холодную руку, которая всего несколько часов назад ласкала его волосы и давала обещание.              « Утром всё будет хорошо ».              Оно висело в воздухе, хрупкое и разбитое, как ледяная сосулька, упавшая и разлетевшаяся на тысячи острых осколков. Он провёл всю ночь, прижавшись к своему любимому папе, который больше не проснётся. Ни завтра, ни послезавтра. Никогда.              Мир рухнул в тишине рассвета, оставив после себя только запах лаванды, железа и бесконечный, всепоглощающий холод. Хаос в комнате застыл, как ледяной узор на стекле. Крики, шепоты, причитания служанок – всё это смешалось в оглушительный гул, но Чанбин словно находился внутри хрустального колпака тишины.              В дверном проёме возникла тень. Август держал на руках свёрток, по ощущениям ещё более крошечный и жалкий, чем вчера. Лицо короля было мокрым от слёз, которые он даже не пытался сдержать. Альфа шагнул к кровати, и люди расступились перед ним.              Он посмотрел на Вивьена, и его губы задрожали. Потом его взгляд, тяжёлый, как свинец, перешёл на принца.              — Бинни, – хрипло позвал он.              Чанбин не шевельнулся. Он боялся пошевелиться, боялся, что мир окончательно рассыплется в прах. Август медленно, с невероятной осторожностью, опустился перед ним на одно колено, балансируя с драгоценной ношей в руках.              — Бинни, посмотри на меня.              Мальчик поднял глаза, полные хрустальных прозрачных бусинок.              — Ты… ты теперь старший брат, – выдавил из себя король, и его голос сорвался. Он кашлянул, собрался с силами. – Чанни… Он сейчас очень слабый и маленький, ему нужно тепло и много-много заботы. Понимаешь?              Он протянул свёрток и Чанбин инстинктивно отпрянул. Он боялся прикоснуться. Боялся, что этот комочек тоже окажется холодным.              — Папа… – прошептал Чанбин, глядя на неподвижную фигуру на кровати.              — Папа теперь живёт на облаках, – перебил его Август. – Он смотрит на нас. И ему будет очень грустно и тяжело, если… если мы не справимся. Если мы не поможем Чанни вырасти большим и сильным. Это теперь наша с тобой работа, сынок.              Он снова протянул свёрток, мягко вкладывая его в оцепеневшие руки Чанбина. Вес был ничтожным, почти невесомым. Мальчик заглянул под край одеяльца. Там было то же сморщенное личико, те же полупрозрачные веки, его крошечные, узкие щёлочки глаз были приоткрыты. И в них, казалось, не было ничего – ни осознания, ни страха, только смутная жажда жизни и необходимость в любви. Он слабо шевельнул губками.              И тут плотина внутри Чанбина прорвалась. Тихие, прерывистые всхлипы вырвались наружу, переходя в настоящие, горькие рыдания. Его слёзы капали на шерстяное одеяльце, оставляя тёмные круглые пятна. Он инстинктивно прижал его к груди, туда, где билось его собственное перепуганное маленькое сердечко, пытаясь поделиться теплом, которого ему сейчас так не хватало самому. Чанни оно было нужнее. Чанни нуждался в папе гораздо больше, чем Чанбин. Как они теперь без него?..              Он наклонился и прижался щекой к одеяльцу, к тому месту, где должна была быть крошечная головка. Август обнял обоих сыновей – плачущего, но держащегося пятилетнего принца и его хрупкого, едва дышащего младшего.              Консорту Вивьену дали посмертное имя Айрис – счастливый. Август надеялся, что свою короткую для эльфа жизнь он прожил счастливо.              С тех пор в королевстве Элириал никогда не видели весны. Вечная суровая зима поглотила небольшое государство эльфов, спрятанное за лесами, озёрами и горами.