Благословение Бродячих Псов

Почувствовав их взгляд, Ацуши чуть улыбнулся и обернулся со словами: — Впервые видите про́клятую кангу вживую? Название говорит само за себя: проклятие, принявшее форму оков. Когда провинившегося изгоняют из небесного царства, гнев Богов обращается меткой на его теле, запечатывая духовные силы. Приговорённый к такому наказанию вынужден носить это клеймо до скончания веков – в напоминание о своём позоре и в назидание остальным. У Накаджимы Ацуши, посмешища всех трёх миров, дважды изгнанного с Небес за проступки, само собой, проклятая канга была. Духи войны не могли этого не знать. Однако слышать о чём-то и увидеть своими глазами – совершенно разные вещи, и Накаджиме были понятны их чувства. Канга для того и была создана, чтобы вызывать неловкость и внушать страх. Под предлогом поиска одежды Ацуши собирался выскользнуть наружу и немного пройтись, но Осазай возвёл глаза к потолку и проворчал: — Если будешь разгуливать по улице в таком виде, тебя примут за какого-нибудь развратника. В конце концов Чухара отыскал в глубине храма забытую кем-то монашескую рясу и отдал её принцу, чтобы тот мог одеться. Теперь приличия были соблюдены, но все трое по-прежнему чувствовали себя неловко. Тогда Накаджима достал свиток, полученный от Коё Озаки, и спросил: — Не хотите ещё раз ознакомиться? Чухара поднял глаза, чтобы взглянуть на него, и ответил: — Я уже просмотрел. А вот ему не помешало бы прочитать как следует. — С какой стати? – возмутился Осазай. – Эти записи просто пересказывают досужие сплетни, толку от них никакого. Пустая трата времени. Ацуши невольно посочувствовал младшим служащим из дворца Коё, которые трудились над этими документами до полного изнеможения. Поняв, что сегодня вечером уже никто ничего читать не будет, он убрал свиток и потёр переносицу. И снова до него донеслись слова Осазая: — Возвращаясь к нашему разговору: храм Наньяна… Хочешь знать, почему так много женщин его посещает? За исключением Накаджимы, который провёл сотни лет за сбором мусора в мире смертных, все остальные небожители были в курсе этой истории. Совершенного владыку Наньяна, чьё первое имя Чуя Накахара, некогда звали совершенным владыкой Цзюйяном. Имя это означало «равный солнцу», но позже он возненавидел его до глубины души. Действительно, судьба обошлась с ним ужасно несправедливо. Много лет назад один правитель пожелал воздвигнуть даосский монастырь. Он отнёсся к этому делу со всем тщанием и самолично оформил каждую табличку. И надо же такому случиться, что, когда дело дошло до написания «Цзюйян», он неверно изобразил один иероглиф, превратив «равный солнцу» в «большой член»! Чиновники, ответственные за строительство, чуть с ума не сошли. Откуда им было знать, правитель намеренно исказил слово таким образом или нечаянно напутал в написании? Если намеренно, то где чёткий указ о переименовании? А если нечаянно, то как вообще можно было допустить столь элементарную ошибку? Не могли же они прямо сказать: «Ваше величество, вы, кажется, неправы», – кто знает, вдруг государь решит, что над его промашкой насмехаются. Или углядит упрёк в своём невежестве? Или подумает, что усомнились в его намерениях? Ведь эта надпись выведена рукой самого правителя. Что с ней делать, если не использовать по назначению? Нет в мире задачи труднее, чем угадать помыслы господина. Чиновники долго ломали головы над вставшей перед ними проблемой и наконец, взвесив все доводы, решили: чем нанести обиду его величеству, уж лучше рискнуть обойтись несправедливо с совершенным владыкой Цзюйяном. Пожалуй, это был разумный выбор. Когда Его Величество обнаружил чудесное превращение Равного Солнцу в Большой Член, он ничего не сказал чиновникам, а вместо этого созвал группу учёных и велел им усердно просматривать древнюю литературу в поисках любой мелочи, которая могла бы послужить доказательством. Надо было убедить всех, что ошибка вкралась в более ранние документы, – но изначально написание было именно таким, как на государевых табличках. И всего за одну ночь по всей стране храмы Равного Солнцу превратились в храмы Большого Члена. Чуя Накахара, чей титул претерпел шокирующую метаморфозу, узнал об этом происшествии лишь более десяти лет спустя. Как правило, он не утруждал себя тщательным изучением вывесок на собственных храмах, но однажды всё же задался вопросом: отчего его кумирни посещает так много женщин, и все как одна краснеют от смущения? О чём таком они молятся, возжигая благовония?! Узнав о происшествии с табличками, он ринулся на вершину небосвода и, встав перед палящим солнцем, разразился яростной бранью. Другие небожители были глубоко потрясены этой сценой. А ему только и оставалось, что ругаться: исправить-то было уже ничего нельзя. Не мог же он запретить всем этим женщинам, которые молились так горячо и искренне, посещать его храмы. На протяжении многих лет он выслушивал их обращения стиснув зубы, пока один порядочный правитель не счёл «большой член» грубым нарушением приличий и не сменил имя на «Наньян». Таблички исправили, но простой народ ничего не забыл – и теперь Наньян почитался и как Бог Войны, и как тот, кто дарует своё благословение по другим вопросам. Небожители между собой пришли к негласному соглашению: ни в коем случае не использовать в его присутствии те два слова. И вообще, если надо как-нибудь охарактеризовать владыку Наньяна, ограничиваться общими фразами. Во всех отношениях генерал хорош, пока не вынудят браниться на людей! Лицо Чухары стало темнее днища старого котла. Осазай же преисполнился поэтического вдохновения и продекламировал: — Обречённый быть женщинам другом, молил подарить ему сына. Научив рецепту возбуждения страсти, даровал сына Наньян. Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха… Ацуши с большим трудом подавил рвущийся наружу смешок – всё-таки негоже потешаться над небожителем в его собственном храме. А вот Чухара пришёл в ярость: — Прикуси-ка язык, пока находишься здесь. Если тебе настолько нечем заняться, подмёл бы лучше пол! На этот раз уже лицо Осазая помрачнело и приобрело цвет закопчённого котла. Если во дворце Наньяна считалось неприличным упоминать определённые части тела, то во дворце Сюаньчжэня избегали любых разговоров об уборке. Во времена, когда Осаму прислуживал в Хуанцзи, он днями напролёт то подавал чай, то приносил воду, то подметал, то застилал постель для Его Высочества Наследного Принца. Однажды Накаджима увидел, как тот машет метлой и одновременно упражняется в повторении наизусть правил и наставлений. Такое усердие и стремление к знаниям вопреки обстоятельствам впечатлили принца, и он отправился просить наставников проявить снисхождение и принять Дазая в ученики. Значимость того или иного события определяют сами участники. Для кого-то этот случай стал бы величайшим на свете унижением, для другого – излюбленной темой беседы. Очевидно, Дазай видел в случившемся позор всей своей жизни, и потому теперь он сам и все служащие ему духи войны немедленно выходили из себя, стоило кому-то заговорить о мётлах. И впрямь – Осазай, помолчав немного, взглянул на стоящего в стороне ни в чём не повинного Накаджиму и заметил с холодной усмешкой: — Можно подумать, все обитатели дворца Наньяна горой стоят за Его Высочество Наследного Принца. Чухара ответил в том же тоне: — Зато ваш генерал позабыл о чести и добра не помнит! Едва Ацуши собрался вставить замечание, как Осазай разразился смехом: — Ха-ха-ха! Ваш генерал, отступив на пятьдесят шагов, насмехается над отступившими на сотню. Не в том ты положении, чтобы судить других! Принц больше не мог слушать, как в споре они размахивают его именем, словно боевым знаменем, и вмешался: — Стойте, стойте. Хватит. Но духи войны так увлеклись, что не обращали на него никакого внимания. Ссора переросла в потасовку – Накаджима Ацуши даже понять не успел, кто первый начал. Алтарь раскололся надвое, фрукты рассыпались с подносов и покатились по полу. Оставив попытки разнять дебоширов, Его Высочество присел в углу и вздохнул: — Нехорошо-то как! Он поднял упавшую к его ногам маньтоу и старательно протёр её, готовясь съесть. Стоило Чухаре краем глаза это увидеть, как он бросился к Ацуши и выбил булочку из его рук: — Брось! Осазай тоже остановился. Он брезгливо поморщился и спросил: — Ты что, будешь есть с пола?! — Погодите! – Ацуши воспользовался этой заминкой и замахал руками. – Мне нужно кое-что сказать. Он встал между юношами и заговорил как можно более дружелюбно: — Во-первых, Его Высочество Наследный Принц, о котором вы говорите, – это я. А я вам не палка, чтобы лупить ею по спине друг друга. – Подумав немного, он добавил: – Насколько я помню, ваши генералы себе такого не позволяли. Подобным поведением вы позорите их обоих. Юноши переменились в лице. — Во-вторых, – продолжил Накаджима, – вы прибыли, чтобы помочь мне, верно? Так кто кого должен слушаться? — Мы тебя, – ответили юноши после долгой паузы. На лицах у них было написано: «Ага, как же!» – но Ацуши удовольствовался и этим. С тихим хлопком он сложил руки в молитвенном жесте и сказал: — Хорошо. И третье, самое важное… если вы соберётесь чем швыряться – милости прошу, бросайте сразу мне. Не выношу, когда еда пропадает! Он подобрал из трещины в полу маньтоу, собираясь припрятать её до удобного случая, но Чухара окончательно потерял терпение и выбил булочку у принца из рук: — Хорош уже с пола есть!

***

На следующий день в той же чайной. Работник чайной снова сидел у порога, расслабленно вытянув ноги, когда заметил в отдалении трёх приближающихся путников. Впереди шёл даос в белых одеждах и с широкополой бамбуковой шляпой за спиной, а за ним – двое высоких юношей в чёрном. Даос этот непринуждённо сложил руки для приветствия и неспешно приблизился, всем своим видом давая понять, что никуда не торопится. – Хозяин, позвольте потревожить вас просьбой о трёх чашечках чая. – Проходите! – улыбнулся мужчина. А сам подумал: «Опять пришли эти дурни. Какая жалость – на вид один достойнее другого, а каждый на голову больной. Болтают о каких-то богах, демонах, небесах… Ненормальные. И что с того, что выглядят прилично?» Ацуши вновь занял место у окна. — Почему ты хотел прийти сюда, чтобы поговорить? – спросил Чухара, когда все расселись. – Уверен, что нас тут никто не подслушает? — Это не имеет значения, – беспечно пожал плечами Накаджима. – Даже если кто и услышит, не станет вникать, просто примет нас за сумасшедших. Оба юноши не нашлись с ответом. — Чтобы не тратить время попусту, перейдём сразу к делу, – продолжил Ацуши Накаджима. – Ночью у вас было время успокоиться и всё обдумать. Есть какие-то идеи? Глаза Осазая сурово вспыхнули: — Убить! — Чушь! – фыркнул Чухара. — Чухара, не кипятись, – заметил Накаджима. – К тому же Осазай прав: убийство бы действительно решило проблему. Знать бы только, с кем мы имеем дело, как его найти и каким образом можно с ним покончить. Как раз в этот момент с улицы донеслись звуки гонга, заставив троицу выглянуть в окно. Снова группа мрачных и печальных людей провожала невесту. Кто пешком, а кто верхом на лошадях, они трубили в трубы, били в барабаны и кричали так громко, словно нарочно пытались привлечь к себе как можно больше внимания. — Разве жители окрестностей горы Юйцзюньшань не избегают пышных свадеб? – нахмурился Чухара. Все участники процессии были мужчинами в самом расцвете сил. По их лбам стекал холодный пот, а лица были так напряжены, словно мышцы сводило судорогой. Казалось, что они несут не свадебный паланкин, символ великого счастья, а помост, на котором им суждено испустить дух. Ацуши стало интересно, кто же скрывается за алым пологом. Немного поколебавшись, он уже собирался выйти на улицу и присмотреться повнимательнее, как вдруг подул холодный ветер и приподнял одну из занавесок. Женщина внутри сидела в очень странной позе, завалившись на бок. Голова запрокинулась под неестественным углом, свадебная вуаль сползла, обнажив выкрашенные ярко-алым губы. Уголки рта были приподняты в пугающе широкой улыбке. Паланкин качнулся, и покрывало соскользнуло, открывая пару круглых глаз, пристально смотрящих на Накаджиму. Казалось, женщина со сломанной шеей в этот самый момент беззвучно смеётся над ним. Похоже, у носильщиков дрожали руки: паланкин мотало из стороны в сторону, и голова невесты тряслась в такт их шагам. Тряслась, тряслась и – бум! – внезапно оторвалась и покатилась по улице. Оставшееся в паланкине тело тоже полетело вперёд. Бабах! – и оно очутилось на земле.