Лисья нора и Змеиный взор

Пламя лизало края фотографии, жадно поглощая глянцевую поверхность, на которой навсегда застыла фальшивая улыбка. Кристиан Дейл не отдернул руку —позволил огню обжечь кожу, прежде чем бросить снимок в бронзовую урну на балконе их пентхауса. Острая, почти сладкая боль пронзила кончики пальцев, но он лишь стиснул зубы. Это было правильно. Так и должно было быть. Пепел, пахнувший сладковатой гнилью сгоревшей лжи и людского лицемерия, подхватило ветром и унесло прочь, в сторону небоскребов Манхэттена, сверкающих, как надгробия в мире, который он ненавидел. Он наблюдал, как серые хлопья растворяются в сумеречном воздухе, и впервые за долгие месяцы почувствовал не облегчение, а леденящую пустоту — ту самую, что остается после того, как вырвешь из груди остатки живого, оставляя на его месте холодную, темную яму. Родители не пытались его остановить. Они наблюдали из гостиной через открытую стеклянную дверь — Джонатан Дейл, невозмутимый патриарх Комиссии по экси, в своем идеально сидящем костюме за восемь тысяч долларов, и Клер Дейл, чья улыбка десятилетиями украшала обложки спортивных журналов как одной из самых влиятельных женщин в данном виде спорта. Их молчание было красноречивее любых упреков. Они просто смотрели, как их единственный сын сжигает последнее совместное фото, сделанное на банкете в честь утверждения новых правил сезона. Ту самую фотографию, где они все трое улыбались, будто были идеальной семьей, а не тщательно собранным фасадом для прессы, за которым десятилетиями копились невысказанные слова и несовершённые предательства. Кристиан повернулся к ним, все еще чувствуя жар на кончиках пальцев. Его глаза, сейчас спокойного, холодного серого оттенка — цвета остывшего пепла, — скользнули по их бесстрастным лицам. Он искал намек на что-то настоящее: боль, гнев, разочарование. Но нашел только отполированную маску публичных людей, для которых даже семейный крах был лишь элементом пиар—стратегии. — Довольны? — спросил он, и голос прозвучал хриплее, чем он ожидал. Голос человека, который слишком долго кричал в пустоту. — Теперь вы можете говорить, что Яокончательно сошел с пути. Еще одна колонка в таблоидах: «Мятежный сын Дейлов сжигает мосты в прямом смысле слова!» — Мы не даем комментариев прессе по семейным вопросам, — ровным, отточенным в тысячах переговоровтоном ответил Джонатан, поправляя манжет дорогой рубашки. Безупречный жест. Безупречный контроль. — Ты знаешь политику Комиссии. И политику нашей семьи. — Ага, политику, — фыркнул Кристиан, и в его голосе прозвучала горечь, которую он давно перестал скрывать. —Главное — сохранить лицо. Даже если за этим лицом уже давно ничего нет! Клер вздохнула, и этот звук был полон театральной, отрепетированной усталости, отточенной за годы публичных выступлений и благотворительных ужинов. Она сделала шаг вперед, и свет от хрустальной люстры упал на ее идеально уложенные волосы цвета платины. — Кристиан, дорогой, мы просто хотим, чтобы ты нашел себя. Но сжигать свое прошлое… Это не путь. Это акт отчаяния. Университет Эдгара Аллана откроет перед тобой новые перспективы. У них лучшая программа подготовки игроков экси в стране, ты это прекрасно знаешь. А этот… Пальметто. — Она произнесла название с легкой гримасой, словно речь шла о забегаловке, а не об учебном заведении. — Это же шаг назад! Неудачники, изгои, команда, которую все презирают! Ты хочешь связать свое имя с этим? — Может, именно изгои меня и поймут, — бросил он, резко проходя мимо них в холл. Его движение было порывистым, сбивчивым — полная противоположность их ледяной плавности. Его лакированный черный чемодан, туго набитый личными вещами, которые он считал действительно своими, уже ждал у двери, как преданный пес в компании потёртой клюшки подаренной ему на 16—ти летие. — Я ухожу. Сегодня. Сейчас. Навсегда. — В университет Пальметто, — констатировал Джонатан. Не вопрос, а приговор, вынесенный холодным, безэмоциональным тоном судьи. — К Дэвиду Ваймаку —человеку, который делает карьеру на том, что собирает… Проблемных игроков, делая на этом свое имя и репутацию. Собирает их, как коллекцию уродцев. Ты хочешь стать его новым экспонатом? — Может быть, мне там найдется компания, — отрезал Кристиан, натягивая поношенную кожаную куртку —подарок от кого-то, чье имя он даже не мог вспомнить, купленную в магазине, куда Дейлы никогда не зашли бы даже под страхом смерти. — В отличие от этого кукольного домика. От этих стен, которые давят. От этой… Вечной игры в идеальную семью! Он ждал, что они скажут что-то еще. Может быть, прикажут остаться. Может быть, наконец, закричат, пригрозят лишить наследства, вычеркнуть из завещания. Может, мать разрыдается — не театрально, а по-настоящему. Но Дейлы лишь обменялись взглядом —быстрым, почти невидимым обменом информацией, который Кристиан научился читать еще в детстве. Это был взгляд людей, оценивающих ущерб репутации, просчитывающих ходы, решающих, какую версию этой истории преподнести прессе в более выгодном для себя свете. Не семейных уз. Никакой паники. Никакой боли. — Твой перелет завтра утром, — холодно, деловито сообщил Джонатан. — Координаты и контакты у твоего помощника. Комиссия сочла возможным профинансировать твое… Восстановление. Временное. В обмен на твое молчание относительно определенных обстоятельств прошлого года. «Определенные обстоятельства». Какое красивое, стерильное название для того кошмара, что случился в прошлом году. Для того, что Кристиан увидел своими глазами в кабинете отца поздно ночью. Для разговоров, которые не предназначались для его ушей. Для чека, подписанного отцом, который купил молчание свидетеля. Для человека, чью карьеру сломали, потому что он посмел усомниться в честности игры, которую Дейлы контролировали. Адреналин, острый и горький, ударил в виски, и он почувствовал, как по спине пробежала знакомая волна тепла, будто под кожей вспыхнули крошечные фейерверки. В зеркале в прихожей, в тяжелой позолоченной раме, он мельком увидел свое отражение — и увидел, как серый цвет его радужек начал растворяться, уступая место ядовито-зеленому оттенку. Цвету его гнева, его силы, его проклятия. Он резко отвел взгляд, сжав веки, впиваясь ногтями в ладони, пока боль не вернула контроль. Не здесь! Не перед ними! Больше никогда перед ними! Природа его сил — или болезни — оставалась загадкой с самого детства. Врачи разводили руками, называя это «психофизиологической идиосинкразией». Был ли этот дар мутацией, проклятием или шуткой со стороны Высших сил — он так и не понял. Он лишь знал, что его эмоции окрашивали взгляд в буквальном смысле: спокойствие — в стальной серый, а скачок адреналина или вспышка ярости — в изумрудно-зеленый, будто светящийся изнутри. Но было и нечто большее, страшное и соблазнительное. Стоило поймать чей-то прямой взгляд, когда его глаза пылали этим зеленым — и слова Кристиана обретали вес приказа. Мысли собеседника замедлялись, сопротивление таяло, и он мог внушить всё что угодно: подписать документ, отказаться от обвинений, забыть лицо, отдать ключи. Всё! И даже больше… Когда-то, в самом начале, он думал, что это круто. Как у супергероя из комиксов. Пока не осознал, что его родители — хладнокровные стратеги, выстроившие карьеру и состояние на манипуляциях, контроле и умении всегда оставаться на шаг впереди, — увидели в его даре не проклятие, не аномалию, а идеальный, непрослеживаемый инструмент. И стали им пользоваться. Активно и расчетливо. Сначала осторожно, с нежностью, обволакивая лестью: «Кристи, дорогой, солнышко, посмотри на дядю председателя и скажи, что наши поправки к регламенту —самые разумные. Для блага игры, которую мы все так любим». Потом всё чаще, настойчивее, с меньшими угрызениями совести. «Убеди его, сынок. Он не понимает своих же выгод!». «Сделай так, чтобы она подписала этот контракт. Она боится, но мы знаем, что для нее лучше!». «Заставь их замолчать! Они говорят лишнее!». Его детство растворилось в полумраке дубовых кабинетов, банкетных залов с хрустальными люстрами и стерильных тренировочных баз. Он стал семейным талисманом. Секретным оружием Дейлов. Их маленьким, идеально управляемым монстром. И с каждым разом, глядя в остекленевшие, пустые глаза людей, которых он «убеждал», Кристиан чувствовал, как внутри него что-то отмирает, чернеет и осыпается в прах. Он сжигал свою человечность по кусочкам, чтобы поддерживать ровное, теплое пламя в их камине респектабельности и власти. А они благодарили его похлопыванием по плечу и новым дорогим подарком, который становился еще одним прутиком его золотой клетки. — Я ничего не обещаю, — тихо, но отчетливо сказал он, беря чемодан. Рукоятка была холодной и гладкой. Глаза снова стали серыми. Усталыми, потухшими. — Ни тебе, ни Комиссии. Я уезжаю. Чтобы играть. Или чтобы сдохнуть. Но не для того, чтобы молчать! — Ваймак берет тебя не из-за твоего таланта на поле, —вдруг произнесла Клер, и в ее голосе, всегда таком ровном и монотонном, впервые за этот вечер — а может, и за многие годы — прозвучало нечто настоящее. Острая, режущая, неочищенная желчь. — Он берет тебя, потому что ты —ходячий скандал. Потому что имя «Дейл» привлечет к его убогой команде «Лисов» внимание, которое им и не снилось. Мелькание в новостях, сплетни, даже ненависть —это все хайп. И он его использует. Он использует тебя, Кристиан. Как использовали все и всегда. Только он не будет притворяться, что любит тебя. Его цинизм будет голым. Крис замер с рукой на тяжелой латунной дверной ручке. Он обернулся, медленно. Его глаза теперь были полностью зелеными, яркими, блестящими в полумраке холла, как у хищника, высматривающего добычу в ночи. Он встретился взглядом с матерью, увидел, как ее собственное, идеально подведенное холоднокровие, та маска безупречной леди, пошатнулась и дрогнула от внезапного, почти животного страха. Она знала. Она всегда знала лучше чем кто-либо, что стоит за этой переменой в цвете. Сколько раз она сама нашептывала ему, стоя за его спиной, холодными, влажными губами почти касаясь его уха: «Посмотри на него, Кристи. Посмотри и скажи…» Она знала силу этого взгляда. И боялась его. Возможно, больше, чем чего-либо на свете. Но Дейл не стал гипнотизировать ее. В этом не было смысла. Не было даже желания. Вместо этого он просто улыбнулся — жестко, криво, без тени тепла или юмора. Улыбкой человека, который увидел пропасть и решил шагнуть в нее. — Может быть, и так. Но хотя бы Ваймак честен в своем цинизме. Он не прячет его за словами о любви и заботе. В отличие от вас. Он не станет говорить, что ломает меня для моего же блага. ​Крис повернул ручку и толкнул массивную дверь. Холодный ночной воздух Манхэттена ударил ему в лицо, смешавшись с запахом родного дома — дорогой полировки, старых книг и тоски. Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком дорогого, надежного замка, навсегда отрезав его от мира глянца, лжи и ледяного комфорта, в котором он вырос и который ненавидел всем сердцем.    Вечерний Манхэттен встретил его прохладным, резким ветром, несущим коктейль запахов — асфальта после недавнего дождя, горького кофе из круглосуточных забегаловок, дорогого парфюма от проходящих женщин и подвальной сырости. Воздух был пропитан бесконечными возможностями, которые когда-то манили, а теперь казались ему такими же пустыми и неуместно блестящими, как витрины бутиков на Пятой авеню. Он засунул руки в карманы легкой куртки и пошел, не зная цели, просто удаляясь от дома — нет, не дома, от резиденции Дейлов, от этого музея собственной несчастливой жизни. Город шумел вокруг него оглушительной симфонией гудков, сирен, смеха и музыки, вырывающейся из баров, но внутри Кристиана стояла глухая, гулкая тишина. Та самая, что наступает после долгого, изматывающего боя, когда адреналин наконец схлынул, а боль — настоящая, глубокая — еще не пришла, затаившись где-то на периферии, чтобы накрыть его позже, когда он ослабнет. Он сжег мосты. Буквально. Теперь за его спиной оставался только дым и пепел. Оставалось только идти вперед, даже если впереди была сплошная неизвестность, даже если это был Пальметто — заброшенный, казалось бы, Богом уголок Южной Каролины — и команда неудачников—«Лисов», о которой все отзывались с презрением или жалостью. ​Дэвид Ваймак. Кристиан перебирал в памяти их короткий, колкий, как удар клюшкой, разговор по телефону. Голос тренера был грубым, хриплым от сигарет и, возможно, от выпивки — уставшим от борьбы с миром, который давно махнул на него рукой. Но в этом голосе не было ни капли подобострастия, лести или той масляной, фальшивой теплоты, к которой привык Крис за годы общения с людьми из круга его родителей.  — Я видел твою статистику в юношеской лиге, — сказал тогда Ваймак, не тратя времени на приветствия. — До того, как тебя завернули в целлофан, поставили на полку и начали использовать как красивую картинку для рекламы. Ты мог быть кем-то. Настоящим игроком. Можешь им стать и сейчас, если выкинешь из головы весь этот гламурный бред, которым тебя там пичкали. — Пауза, слышно было, как он затягивается сигаретой. — У меня нет времени, желания и возможности нянчиться с мажорами, которые пришли поиграть в бунтарей, понял? Здесь играют, чтобы выжить. Чтобы доказать, что они чего-то стоят. Чтобы не сломаться окончательно. Тебе это нужно? Или ты просто ищешь новую экзотическую игрушку? Кристиан тогда не нашелся, что ответить. Он стоял в своей слишком большой, слишком тихой комнате, глядя на панорамное окно, за которым плыли огни города, и чувствовал, как слова тренера бьют прямо в цель, обнажая ту пустоту, которую он сам боялся признать. Он просто пробормотал, почти неосознанно: «Я не мажор». В ответ Ваймак фыркнул — звук, полный скепсиса и усталого опыта. — Все вы тут мажоры, парень. Просто у одних проблемы с деньгами, а у других — с головами, с прошлым или с семьей. Разные язвы, одна боль. Решай. Мое предложение — контракт, место в команде и адский труд —действует до пятницы. Потом мое терпение кончится. И Кристиан решил. Не потому, что верил в светлое будущее в Пальметто. А потому, что Ваймак был первым за долгое, очень долгое время, кто говорил с ним не как с активом, не как с угрозой репутации, не как с инструментом или пациентом. А как с игроком. Плохим, сломанным, проблемным, испорченным — но игроком. Человеком, чья ценность может измеряться не именем или связями, а тем, что он может сделать на поле. И в этом был страшный, болезненный, но все-таки шанс. Мысли сами собой перетекли к Кевину Дэю. Они не были друзьями. Даже не были приятелями. В замкнутом, иерархичном мире экси высшего уровня, где семьи Дейлов и Морияма занимали противоположные, но одинаково неприступные вершины социальной пирамиды, дружба между их отпрысками была чем-то немыслимым, почти кощунственным. Но они пересекались. На тех самых официальных банкетах, где улыбки были острее ножей. На показательных матчах под вспышками камер. На сборах юношеской национальной команды, где царила жесткая, почти военная дисциплина. Кевин и Рико — неразлучные, отточенные, идеальные, как два клинка в одних ножнах. Живая машина для победы, созданная и отлаженная Тэцудзи Мориямой — одним из основателей экси, если верить истории.  Кристиан всегда с завистью, наблюдал за их слаженностью, той почти телепатической связью на поле, когда они понимали друг друга без слов, одним взглядом. И в то же время его всегда коробило от чего-то в их отношениях — от того, как Рико всегда был на полшага впереди, как его улыбка, всегда присутствующая на публике, никогда не доходила до глаз, когда он смотрел на Кевина. Как будто Кевин был не братом, не партнером, а ценным, хрупким имуществом, которое нужно демонстрировать, но ни в коем случае не использовать по назначению по полной программе. Однажды, года два назад, после особенно изматывающей, жестокой тренировки под присмотром Тэцудзи, Кристиан застал Кевина одного в пустой, выложенной черным кафелем душевой университета Эдгара Аллана. Тот стоял под ледяными струями воды, скрестив руки на груди, опустив голову, и смотрел в стену пустым, невидящим взглядом. Вода стекала по его спине, и на ребрах, под левой лопаткой, ясно виднелись синяки — не круглые, как от мяча, а продолговатые, тупые, жестокие. Следы от чего-то тяжелого. От клюшки? От кулака? От чего-то еще? — Все в порядке? — спросил тогда Кристиан, сам не зная, зачем. Его голос прозвучал гулко в полупустом мрачном пространстве. Кевин медленно, будто через огромное сопротивление, повернул голову. Капли воды скатились с его темных ресниц. Его зеленые глаза, обычно такие яркие и сосредоточенные на поле, были теперь бездонными, холодными и пустыми, как горное озеро в пасмурный день. В них не было ни боли, ни злости, ни даже усталости. Просто пустота. — Всегда в порядке, Дейл, — ответил он ровным, бесцветным тоном, в котором не дрогнула ни одна нота. —Спасибо за беспокойство. И просто выключил воду, взял полотенце и ушел, не торопясь, оставив Кристиана одного  с чувством, что он увидел что-то лишнее, запретное. Что-то, за что могут больно наказать не только Кевина, но и любого, кто осмелился заметить. Теперь Кевин был в Пальметто. Сломанный в буквальном смысле — его правая рука, говорят, так и не оправилась после травмы. Раздавленный и бегущий от того же мира правил, давления и лжи, что и Кристиан. «Может быть, нам есть о чем поговорить», — мелькнула мысль, навязчивая и опасная. Но Кристиан тут же, почти с яростью, отогнал ее. Нет. Он приехал не искать друзей, не искать сочувствия или союзников. Он приехал играть. Или пытаться. Искать союзников среди таких, как Кевин Дэй —все равно что пытаться приручить раненого волка. Можно получить либо преданность до гроба, либо клыки в горло. И Крис не был уверен в том, что ему повезет в этом деле. Дождь, хлеставший с самого утра, превратился в мелкую, назойливую морось, сеющую пелену над городом. Кристиан свернул с шумной авеню в относительную тишину Центрального парка. Влажный асфальт аллей блестел под желтыми фонарями, отражая размытые огни города, который никогда не спит, но в котором он всегда, с самого детства, чувствовал себя чужим, наблюдателем за стеклом. Он нашел пустую скамейку у темной глади пруда, где плавали отражения ночных огней, и тяжело опустился на нее, доставая смятую пачку сигарет и металлическую зажигалку. Пламя, рожденное щелчком, осветило его лицо на мгновение — высветило резкие скулы, тени под глазами, влажные и потемневшие от дождя волосы. И в темной воде перед ним мелькнуло отражение — лицо с пестрящими в свете фонарей зелеными глазами. Глазами монстра. Глазами оружия. Он затянулся глубоко, с жадностью, закрыл веки, позволив едкому дыму выжечь хоть часть этой внутренней гнили, тоски и ярости, которые копились годами. Что же ждало его в Пальметто? Команда изгоев, каждый со своей бедой и своими демонами. Ваймак, который, возможно, видел в нем только громкое имя, ходячий скандал и способ привлечь внимание к своему безнадежному проекту. Игроки, которые наверняка ненавидели таких, как он — выходцев из «золотой» жизни, принцев, которые все портят одним своим присутствием, своим непониманием реальной борьбы. И Кевин. Всегда Кевин. Призрак его прошлой жизни, который теперь будет преследовать его и в новой. Но была и другая мысль, крошечная, слабая, но невероятно упрямая. Мысль о поле. О настоящей, грубой, честной игре, без подсказок матери, шепчущей из-за бортика, без оценивающего взгляда отца, который видел в каждом ударе, каждом пасе не спортивное действие, а пиар—ход. Об экси, каким он был в самом начале, до того, как его поглотили политика Комиссии, деньги спонсоров и ложь, пропитавшая все насквозь. Ваймак, каким бы циничным и грубым он ни был, возможно, был одним из последних, кто еще верил в игру как в игру. В борьбу. В шанс, а не в отполированное шоу для продажи билетов и рекламных контрактов. И в этом, возможно, была самая большая надежда. Или самая жестокая ловушка. Сигарета догорела, обжигая пальцы. Кристиан раздавил окурок о влажный асфальт под ногой и поднялся. В мышцах ныла усталость, но внутри бушевала странная, лихорадочная энергия. До утреннего рейса оставалось еще несколько часов. Идти было некуда. Отели, даже самые дорогие, самые анонимные, казались ему продолжением того же мира, от которого он бежал, — мира денег, масок и одиночества в толпе. И тогда он вспомнил. Маленький, полуподвальный джаз-клуб в Гринвич—Виллидж, куда однажды, после особенно удушающего, фальшивого приема в их доме, он сбежал, сорвав с себя галстук и смяв его в карман. Там был вечный полумрак, пропахший пивом, старым деревом и потом, дешевый виски, который жег горло, но очищал душу, и живая музыка — саксофон, контрабас, фортепиано —которая звучала не как развлечение, а как искренняя, надрывная исповедь в ночи. И самое главное — там никто не смотрел на него как на Кристиана Дейла — наследника империи, а теперь уже проблемного ребенка влиятельных родителей. Там он был просто молодым парнем у барной стойки с грустными глазами. Там, в течение нескольких часов, он мог быть просто человеком.  Приняв решение, Кристиан зашагал на юг, глубже в парк, а затем к оживленным улицам, оставляя за спиной огни Аптауна, шикарные витрины и призраки своего прошлого, которые, он прекрасно знал, последуют за ним даже в далекую, душную Южную Каролину. Они будут шептаться в тишине его новой комнаты, отражаться в чужих взглядах, мерещиться в каждом шорохе. Но сейчас, в этой влажной, безымянной ночной тишине большого города, он позволял себе маленькую, хрупкую надежду. Надежду на то, что хотя бы на поле, под свист клюшек, грохот мяча о борт и крики тренера, он сможет быть собой. Или тем, кем он был когда-то, до всех этих слоев лжи, внушений и предательства. Тем мальчишкой, который просто любил игру за скорость, адреналин и чувство полета. А глаза… Его глаза, в глубине души он знал, всегда выдадут его. Они были его проклятием, его потайным оружием и его самой страшной, самой опасной тайной. В «Лисьей норе», среди тех, кто, казалось, уже видел все виды человеческого падения, эту тайну придется охранять пуще жизни. Потому что если такие как они, такие же раненые звери, почуявшие кровь, что-то заподозрят — последнее, хрупкое убежище, которое он пытался найти, рухнет в одночасье. И тогда бежать будет некуда.   ​Самолет приземлился в Южной Каролине немного позже полудня. Кристиан вышел из прохладного, стерильного терминала в стену влажного, густого тепла, которое обволокло его, как одеяло. Он зажег сигарету, ищурясь вгляделся в бесконечные ряды машин на огромной парковке сквозь стекло аэропорта. Где-то там, в этом сером месиве, должен был быть тот, кто его встретит. Ваймак в своем последнем емейле, состоявшем из трех строк, был краток до безобразия: «Рейс 204, 14:30. Вас встретит мой человек. Не опаздывайте».  И там, в глубине, предательской, глупой искрой, теплилась слабая надежда. А что, если… Может быть, его и Нила встретит Кевин? Ведь они теперь в одной команде. Было бы логично. Или… Или это было бы жестом. Каким-то знаком. ​Он тут же, с силой, отогнал эту мысль, затягиваясь так, что закружилась голова. Идиот! Полный идиот! Кевин Дэй — бывшая, но ни на йоту не утратившая своей социальной мощи икона, золотой мальчик экси, пусть и сломанный, —никогда не почтит такого как Кристиан своим присутствием. И уж тем более — не проявит ни капли радушия. Скорее всего, его встретит какой-нибудь угрюмый ассистент или, того хуже, один из тех самых «проблемных» игроков, о которых все говорили. Нужно собраться! Собрать в кулак все свои силы, всю свою маску безразличия и легкой насмешки. Впереди его ждало нечто новое, непредсказуемое и, возможно, окончательно опасное. И сейчас, под этим чужим, низким небом, ему нужно было быть во всеоружии как никогда. Даже если оружием этим были только сигарета, поношенная куртка и холодный, серый взгляд, за которым он прятал бушующее внутри зеленое пламя.