Лисья нора и Змеиный взор

Смрад тлеющего табака смешивался со слабым, почти призрачным запахом бензина и гари. Нил Джостен затянулся, позволяя едкой смеси обжечь легкие. Ему нужен был не никотин, а что-то другое — что-то, что хоть отдаленно напоминало бы о матери, о той жизни, что осталась в кровавом тумане прошлого. Он медленно выдохнул, наблюдая, как дым растворяется в холодном воздухе. По спине пробежала противная, болезненная дрожь, смесь отвращения и странного наслаждения. Он посмотрел на небо, но под слепящим светом стадионных прожекторов звезды поблекли и сдались. Старый вопрос, как незаживающая рана, снова дала о себе знать: смотрит ли на него сейчас мать? Он почти надеялся, что нет. Уж она-то не оставила бы на нем живого места, увидев, во что превратилась его жизнь, как он прозябает в этой глуши, прячась и коротая ночи в школьной раздевалке. Резкий скрип двери выдернул из тягучих размышлений. Тренер Эрнандес, тяжело дыша, опустился на холодную бетонную ступеньку рядом. — Не заметил на игре твоих родителей, — констатировал он, не глядя на Нила. Автоматическая, отточенная годами ложь сама сорвалась с губ: — Они в отъезде. Он знал, как всем надоела эта заезженная пластинка, но для него самого эта ложь стала такой же привычной и необходимой, как дыхание. Удобное, непроверяемое алиби для Джостенов-призраков и для его собственных ночных скитаний. Правда была в другом — в его нелегальном существовании, в страхе быть обнаруженным. Он жил по правилам, высеченным в памяти болью и страхом. Правило первое: не оставайся надолго. Правило второе: не привязывайся. Правило третье: всегда имей запасной выход. Милпорт стал опасной слабостью, нарушением первого и самого главного правила. Он задержался здесь на целый год, позволил себе втянуться в игру, в эту пародию на нормальную жизнь. Мать бы его отругала. Она бы прошептала своим срывающимся, хриплым голосом, который остался в его ушах навсегда: «Не выделяйся, Нил. Будь серой мышью. Самые серые мыши живут дольше всех». Но она была мертва, а он так устал от вечного бега, что иногда, как сейчас, почти надеялся, что его найдут. Чтобы всё, наконец, закончилось. Запах гари и бензина напоминал не только о матери, но и о том вечере, когда всё рухнуло. О том, как пахла их старая машина, в которой они мчались прочь от дома, от прошлого, от отца. С тех пор этот запах стал для него запахом бегства. И запахом дома, которого у него больше не было. Сам Милпорт медленно умирал, и это было ему на руку. Городок пустел, дома выставлялись на продажу, но покупателей не находилось. Прошлым летом он тайком, с замиранием сердца, приглядел себе один такой домик-пустышку в районе, где селились в основном пенсионеры. Соседи редко отрывались от своих телевизоров, но каждый его приход и уход был игрой в русскую рулетку. Достаточно одной случайной встречи, одного неудобного вопроса — и придется бежать. Проще, куда проще, было по старинке пробираться в школу, в раздевалку. Почему тренер смотрел на это сквозь пальцы, почему не поднимал тревогу — Нил не понимал и боялся спросить. Некоторые двери лучше не открывать. Эрнандес молча протянул руку. Нил отдал ему сигарету. Тренер придавил окурок о бетон, размазав пепел, и повернулся к нему. — Думал, сегодня они сделают исключение, — сказал он, глядя на пустеющее поле. — Кто же знал, что эта игра — последняя? — отозвался Нил, следуя за его взглядом. Боль от поражения была острой и физической. Всего две игры до финала штата — и крах. Раз — и сезон превратился в пыль. Рабочие уже начали демонтировать прозрачные щиты, готовя поле к футбольным матчам. Скоро ничто не будет напоминать об экси до самой осени. Смотреть на это было мучительно, но Нил не отводил глаз. Экси — дикий, агрессивный гибрид спорта — был последней нитью, связывавшей его с тем мальчиком, которым он был когда-то. Единственное, от чего он не смог отказаться полностью. — Позвоню им позже, сообщу счет, — добавил он, чувствуя на себе тяжелый взгляд тренера. — Скажу, что ничего интересного они не пропустили. — Пока, может, и не пропустили, — произнес Эрнандес странным, настороженным тоном. — Тут к тебе кое-кто пришел. Ледяная волна прокатилась по спине Нила. Для человека, чья жизнь состояла из побегов, эти слова звучали как скрежет затвора в темной комнате. Он инстинктивно вскочил, накинул сумку на плечо, но звук шагов сзади сказал ему, что время ушло. Он резко обернулся. В дверном проеме стоял незнакомец. Высокий, плотно сбитый, в обтягивающей майке, обнажавшей покрытые татуировками руки — замысловатые узоры, похожие на языки пламени. В одной руке он сжимал толстую папку, другую держал в кармане. Взгляд темных глаз был пристальным, оценивающим. — Я вас не знаю, — голос Нила прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Он из университета, — пояснил Эрнандес, и в его голосе сквозило беспокойство. — Приехал посмотреть, как ты играешь. — Чушь, — фыркнул Нил, пытаясь сохранить маску безразличия. — Никто не набирает игроков в Милпорте. Люди вообще не знают, где это.   Незнакомец — Дэвид Ваймак — усмехнулся. — Есть такая вещь, называется «карта». Может, слышал? Эрнандес вступил, словно защищая Нила от самого себя: — Этот человек приехал сюда, потому что я написал ему о тебе. В его команде проблема с нападающими. Я не сказал тебе, чтобы не обнадеживать раньше времени. У Нила перехватило дыхание. Предложение повисло в воздухе, нелепое и опасное. Университетская команда? Контракт? Это означало публичность, внимание, привязку к одному месту. Яркую мишень на спине. Его отец, которого в тюрьме долго держать не будут, найдет его по первому же телерепортажу. Арифметика была проста и смертельна. — Пожалуйста, уходите, — выдавил он. — Ответ нужен сегодня, — голос Ваймака потерял долю игривости. — После того как Джейни упекли в психушку, комитет с меня не слезает. Имя прозвучало как удар. Нил видел новости. «Технические трудности с новобранцем» — так изящно назвали попытку суицида. Команда Ваймака, «Лисы» из Университета Пальметто, была притчей во языцех —сборище талантливых сломленных детей, вечных аутсайдеров. А потом к ним присоединился Кевин Дэй. Бывшая звезда, чемпион страны. Ненароком вспомнив это имя, внутренности Нила сжались в ледяной ком. Он не видел Кевина восемь лет. И не хотел видеть. Некоторые двери, распахнутые в прошлом, вели прямиком в ад. — Я не буду играть за «Лисов», — заявил Нил, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, животная тревога. — Ты даже не знаешь условий, — парировал Ваймак, но Нил уже не слушал.   Адреналин ударил в виски. Он рванул прочь, вверх по трибунам, к спасительной темноте раздевалки. Звонкий стук его шагов по металлическим ступеням заглушил оклик тренера. Мысль была одна — бежать. Сегодня же. Забросить школу, забыть имя Нила Джостена, раствориться в очередном городе. Он влетел в раздевалку, но на полпути к запасному выходу замер. На его пути, небрежно прислонившись к стойке, стоял парень. Светлые волосы, невысокий рост, и в руках — ярко-желтая клюшка. Нил не успел среагировать. Парень сделал короткий, резкий замах. Деревянная рукоять со всей силы врезалась Нилу под ребра. Воздух вырвался из легких со свистом. Он не упал, а скорее осел на пол, не в силах вдохнуть, мир померк и запрыгал перед глазами. Где-то вдали кричал Ваймак: «Черт побери, Миньярд!». А над ним, как сквозь туман, звучал спокойный, насмешливый голос: — Ничего, в другой раз повезет. Эндрю Миньярд — Голкипер. Самое опасное приобретение «Лисов» с тюремным прошлым. Воздухнаконец хлынул в легкие, вызвав приступ мучительного кашля. Нил поднял голову и встретился взглядом снападавшим. Тот улыбался. Холодной, пустой улыбкой хищника. И тогда Нил понял, что его окружили. Не только этот псих. Из темноты у дальней стены отделилась еще одна фигура. Воздух перестал поступать в легкие, но на этот раз дело было не в ударе клюшкой. Сердце Нила грохнуло один раз, тяжело и глухо, словно пытаясь вырваться из грудной клетки, а затем замерло в ледяном ужасе. Время замедлилось, растянулось в липкую, тягучую паутину. Он узнал эту позу, эту холодную, безжизненную собранность еще до того, как разглядел лицо. Зеленые глаза, которые он видел восемь лет назад. И черная метка на скуле. Двойка. Она больше не была детским рисунком шариковой ручкой. Она была настоящей, намертво вбитой в кожу, настоящим клеймом. Знаком чемпиона. Знаком того, что Кевин Дэй получил всё, о чем они когда-то мечтали втроем: он, Кевин и Рико. Из горла поднялся ком, горький и тошнотворный. Нил сглотнул, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Его пальцы инстинктивно сжались, будто ища клюшку, которую он держал в двенадцатилетнем возрасте в тот последний день их общей жизни. Он увидел не звезду экси, не помощника тренера «Лисов». Он увидел мальчика, который стоял в дверном проеме их гостиной, с лицом, белым от ужаса, и смотрел, как отец Нила разделывается с очередным неугодным его бизнесу человеком. Мальчика, которого он, Нил, в итоге бросил, спасая собственную шкуру. Теперь этот мальчик смотрел на него без тени узнавания. Только холодная оценка тренера, разглядывающего потенциальный инструмент. И от этого было в тысячу раз страшнее. Годы сжались в мгновение. Нил помнил каждую деталь того лица, следил за ним из далека, по газетным вырезкам. Кевин изменился — возмужал, стал жестче. Но в основном остался прежним. Сейчас он был звездой, а Нил —беглецом, запутавшимся в паутине лжи. — Что ты тут делаешь? — прошипел Нил, его губы онемели. — А ты чего рванул? — спокойно парировал Кевин. Ваймак, встав между ними, как рефери, попытался взять ситуацию в руки. Он говорил о контракте, о втором шансе, о том, что они предлагают ему не просто место в команде, а выход. Переезд в Южную Каролину прямо сейчас. До начала сезона. Он видел, что у парня проблемы, и не лез с расспросами. Его философия была проста: дать на один шанс больше, чем дадут все остальные. И в этот момент что-то в Ниле дрогнуло. Не страх, а чудовищная, накопленная за восемь лет усталость. Усталость от бегства, от вранья, от жизни в вечном ожидании удара в спину. В глазах Ваймака он увидел не жалость, а какое-то странное понимание. Как будто тот знал цену каждому дню, прожитому в борьбе. Он стоял на краю. С одной стороны — бесконечная дорога, новые имена, новые города, вечный страх. Выживание, но не жизнь. С другой — опасный, сумасшедший шанс. Игра. Команда. Кусочек нормальности, который он украл когда-то, играя за Милпорт, и к которому отчаянно захотел вернуться. Мать бы его возненавидела за этот выбор. Прежде она драла его за волосы при любом упоминании поля, умоляла забыть экси, не высовываться. Они столько лет бежали, а теперь он все рушил. Когда Ваймак протянул ему папку с контрактом, на обложке которого жирным маркером было выведено «Нил Джостен», он взял ее. Его пальцы похолодели. Мысли метались, как пойманные в ловушку птицы, разбиваясь о стены черепа. Подписать — значит предать. Предать память матери, её жертвы, все эти годы бегства и вранья. Она отдала всё, включая жизнь, чтобы спрятать его от мира, от отца, от всего, что связано с экси. А он теперь возьмет и сам подпишет себе приговор, выйдет на освещенную сцену, где его рано или поздно найдут. Отец всегда смотрелспортивные новости. Он обязательно увидит. Не подписать — значит сбежать. Снова. Бесконечная дорога, фальшивые имена, пустые комнаты в забытых богом городках. Вечный страх в каждом окне, в каждом незнакомом лице. Выживание, но не жизнь. Он устал. Как же он устал…  Папка в его руках была невесомой и тяжелой одновременно. В ней лежал не просто контракт. Там лежал выбор. Между безопасностью могилы и опасной возможностью дышать полной грудью. Между верностью мертвой матери и предательством самого себя, того мальчишки, который обожал игру больше всего на свете. «Прости, мама», — прошептало что-то внутри него. И не потому, что он был храбрым. А потому, что трусость, в конце концов, тоже съедает тебя изнутри, просто делает это медленнее и мучительнее. Он взял папку. Это было не решение. Это была капитуляция перед чудовищной, невыносимой усталостью. — Добро пожаловать в команду. Он не сказал «спасибо». Он выскочил в туалет, и пустой желудок вывернуло от нервного спазма. Он смотрел в потрескавшееся зеркало, на свое отражение — заурядное, невзрачное, созданное для того, чтобы не запомниться. Темные волосы (светлые корни еще не отросли), карие линзы. Выдержит ли эта маскировка под прицелом камер? «Университет…» — прошептал он. Звучало как несбыточная мечта, а на вкус было как пепел. На парковке его ждал Эндрю Миньярд, высунувшись из внедорожника. Его губы растянулись в той же издевательской ухмылке. — Слишком крут для таких, как мы? Даже в одну тачку с нами не сядешь? Нил прошел мимо, не удостоив его взглядом. А затем, достигнув конца парковки, перешел на бег. Он бежал от стадиона, от «Лисов», от их опасных обещаний. Но тяжесть не подписанного контракта в сумке тянула его вниз, к земле, якорем, который он, возможно, только что бросил в свое будущее. Бежать было проще. Но он уже устал бежать.