Maybe Sprout Wings / Быть может, крылья прорастут

      Дин прижимается лбом к стене душевой кабины и пытается выровнять дыхание.       Несколько минут назад он рискнул и повернул кран с тёплой водой, потому что не мог больше терпеть холод ледяных струй, под которыми стоял. Пусть даже это и грозит ему побоями, он ни о чём не жалеет, когда вода льётся на его плечи, пронизывая своим теплом до костей. Пробирающий холод, преследующий его уже несколько дней, начинает отступать, и когда Дин наконец перестаёт дрожать, у него так кружится голова, что хочется просто упасть на кафельный пол и уснуть прямо там.       Он не будет плакать. Не будет. Да и зачем? Он один. Он в доме. Его не мучает жажда, а его живот впервые за долгое время полон; он принимает теплый душ и даже пользуется мылом , а его новый хозяин еще даже не ударил его. Это лучшее, что с ним случалось за чёрт знает сколько времени, и он не собирается тратить ни секунды на то, чтобы вести себя как жалкая маленькая сучка.       Ноги у него и правда трясутся, он едва держится на них, и в конце концов сдается, сползая по стене, чтобы встать на колени в душе. Стеклянная перегородка вокруг душевой кабины прозрачная, ничем не загороженной, поэтому он забивается в угол, отворачиваясь к стене, чтобы не чувствовать себя таким уязвимым – как будто это имеет какое-либо значение. Пар от горячей воды немного скрывает его, хотя понятно, что это всего лишь иллюзия уединения.       Не в силах заставить себя начать отмываться, как положено, как велел ему новый хозяин, он стискивает зубы, подставляя раненные запястья под струю воды, и морщится от жжения. Вода стекает, приобретая ржавый оттенок. Он ненавидит себя за свою грязь. Грязный, запачканный; и внутри, и снаружи.       Кастиэль Новак владел им в общей сложности пять часов.       Дин до сих пор не может понять зачем. Этот парень явно очень богат. Он мог бы купить кого угодно. Кого-нибудь хорошо обученного, или хотя бы кого-то более молодого и чистого. Но альфа даже не осмотрел его, не задал ни одного вопроса.       Охранники вывели его на поводке и заставили встать на колени у ног альфы, как обычно, с наручниками за спиной, словно он мог причинить ему какой-либо реальный вред, если бы его руки были свободны. В обычных обстоятельствах его бы схватили, сорвали с него одежду, попытались бы схватить за загривок — это то, что с ним случалось сотню раз. Но в тот раз он был слишком устал, чтобы оказывать хоть какое-то сопротивление, обессиленный после пережитых в аду пыток и последующих бессонных, голодных ночей.       Максимум, на который Дин рассчитывал, — надежда, что альфа быстро бы его отверг, и Дин смог бы попытаться немного поспать в своей маленькой камере. В конце концов, он и так мало на что годен, хотя, судя по тому немногому, что он смог расслышать сквозь стук собственного сердца, агент на аукционе явно пытался подчеркнуть его опыт в качестве шлюхи. И о его тщательно отточенном умении терпеть побои. Как будто эти два качества не были до боли очевидны любому, кто удосужился взглянуть на его досье или на него самого.       Но в конце концов, не прошло и секунды после того, как дрессировщик замолчал, потому что альфа согласился на покупку даже без осмотра. В тот момент, несмотря на свой ужас, Дин посчитал его простаком, попавшимся на уловки продавца аукционного дома о том, что раб обучен и полон энтузиазма.       Конечно, обучен. Аластер с лихвой постарался над этим. Но готов к своей роли? Нет.       Однако его бравада довольно быстро сошла на нет. Ему приказали встать, и, хотя он и пытался, ноги никак не слушались. У него кружилась голова — от голода, жажды, истощения и страха перед человеком, который вскоре станет его новым хозяином. Дрессировщик схватил его за ошейник, и перед глазами все поплыло от мучительного давления на ушибленный загривок.       И альфа зарычал.       Уже проявил собственнический инстинкт. Дрессировщик бросил его, словно раскалённую сковородку, и Дин сжался в комок прямо у ног альфы, слишком обессиленный и слишком благодарный за то, что ошейник больше не сдавливал его шею.       Мужчина продолжал огрызаться на сопровождающих, и ему вручили документы быстрее, чем Дин когда-либо видел. То, что обычно занимало часы оформления, было сделано за десять минут, и за все это время никто к нему не прикасался. Обычно его бы поместили в какую-нибудь комнату для содержания, чтобы помыть, пригрозить и, как правило, избить в последний раз, пока оформлялись все документы, — но, видимо, никто не осмелился подойти так близко к кипящему альфе. Альфа сам опустился на колени, чтобы снять наручники после своего резкого приказа дать ключ и нескольких напряженных минут. Но Дин был слишком напуган, чтобы отвести руки из-за спины, и слишком растерян, чтобы поблагодарить альфу, как следовало бы.       Вместо этого он остался лежать калачиком, уткнувшись лицом в пол, и попытался дышать, осознавая происходящее ровно настолько, чтобы задаться вопросом, какого хрена кому-то настолько состоятельному понадобился именно он из всех рабов. Затем он услышал, какую цену за него платил альфа, и все стало немного понятнее.       Дин знал, что покраснел, услышав эту низкую цифру. Жалко низкую. Он точно знал, почему его так мало оценили – больше не ценили – но это все равно задело. С каждым годом работы, с учётом всего, что с ним сделали, и всех последствий, которые он сам на себя навлёк, его ценность резко упала.       Трудно не вспомнить, сколько за него заплатили изначально. Всегда казалось глупым гордиться этой суммой, но теперь она тяжёлым грузом давила ему на грудь. Издевалась над ним. Напоминала обо всем, что у него отняли, о том, насколько он теперь никчёмен. Он обхватил голову руками, в попытке заглушить голос в голове, методично и холодно перечислявший все его недостатки.       Позади него раздаётся какой-то звук.       Дин в мгновение ока вскакивает на ноги и, чувствуя, как кровь стучит в ушах, пятится в угол, но альфа не распахивает дверь, как ожидает Дин. Вместо этого снова раздается тихий звук. И еще раз. Ритмичный стук.       Он… стучит?       — Дин? Я принёс тебе чистую одежду. Ничего, если я открою дверь и положу её на тумбу?       Дин теряет дар речи. Он едва понимает, что говорит этот мужчина, ему страшно. Он был таким глупцом, когда разделся, фактически предоставив своему господину полный доступ к себе, и еще большим глупцом был, когда включил горячую воду. Конденсат на стекле выдаст его в мгновение ока. А одеяло, которое дал ему альфа, лежало на полу. На полу. Осознание этого чуть не заставило его выскочить из душа и упасть на колени прямо на коврик в ванной; он бы так и сделал, если бы его ноги, черт возьми, его слушались. Но, видимо, его инстинкт самосохранения не так силен, как потребность замереть и спрятаться.       Он — кролик, а его хозяин — ястреб. Безнадежная добыча, которая уже знала, что ее заметили, пища для птицы, слишком хитрой, чтобы обмануться камуфляжем, и слишком близкой, чтобы он мог убежать. Но он все равно забивается в заросли в попытке спрятаться — а что еще остается делать кролику?       Повисает пауза, и альфа пытается снова: — Дин?       Он открывает рот, но не может издать ни звука, поэтому в конце концов его хозяин распахивает дверь, и Дин все-таки сползает на колени прямо на кафельный пол, ноги словно желе, а рука белеет от того, с какой силой он вцепляется в штангу душевой кабины. Он не может дышать. Горячая вода, которая еще несколько мгновений назад казалась такой приятной, теперь словно пытается сварить его заживо.       Он не может разглядеть альфу сквозь запотевшее стекло, только размытые, нечеткие очертания, и молится, что его хозяин видит то же самое.       — У тебя там всё в порядке?       Требуется немало времени, чтобы вопрос дошел до его сознания и стал понятен. В голосе мужчины слышится что-то вроде беспокойства , но Дин не в том состоянии, чтобы понять, искреннее оно или нет.       — Да, — наконец выдавливает из себя он, даже не будучи уверен, слышит ли мужчина его слабый голос из-за шума воды.       Альфа откашливается: — Я принес тебе кое-что из одежды. Думаю, она тебе велика, но это все, что у меня есть. Надеюсь, ты не против. Ты… хочешь оставить свою старую одежду?       Старая одежда на самом деле не его. Она у Дина всего несколько дней, потому что до этого у него вообще не было причин что-либо носить. Он был ужасно благодарен, когда охранник бросил ему эти вещи, хотя бета и насмехался над тем, как неуклюже Дин пытался их натянуть. Но всё равно не хотелось расставаться с единственным, что у него есть, тем более в обмен на какую-нибудь пошлую униформу, которую, несомненно, выбрал для него хозяин. Но ему всё равно ничего не принадлежит. Ему не принадлежит даже собственная жизнь. Этот урок ему вбивали в голову слишком много раз, чтобы он мог его забыть.       — Нет, — его хрип похож на звук отрывания скотча.       — Ладно, — в голосе альфы слышится облегчение, и, по крайней мере, это хотя бы одна вещь, которую Дин сделал правильно. — Что-нибудь ещё нужно?       — Нет, гос-       Он спохватывается слишком поздно, и вода уже не кажется ему теплой, потому что холод пробирает его до костей.       Альфа велел не называть его господином, и Дин уже всё испортил. Его зрачки, должно быть, сужаются до крошечных точек, он ещё сильнее прижимается к плитке, прикрывает загривок руками и...       — Ладно, — говорит его хозяин, и его голос звучит резко, но пытается быть мягким и успокаивающим, как тогда, во дворе, когда Дин чуть не сошёл с ума и не выбежал на снег. — Я буду ждать в гостиной, пока ты не закончишь. Думаю, нам стоит поговорить о нескольких вещах перед сном.       Сердце замирает в груди, и он не может ответить, несмотря на то, что должен. Несмотря на то, что должен броситься к альфе и молить о прощении, несмотря на то, что должен целовать ему ноги за то, что тот его не ударил, несмотря на то, что он вообще не должен был принимать душ и его следовало бы ополоснуть из шланга во дворе перед домом, если его хозяин окажет ему милость и позволит помыться, — он все еще молчит.       Дверь захлопывается прежде, чем он успевает собраться с духом.       Тратить здесь время глупо, поэтому он заставляет себя начать отмываться, игнорируя головокружение: смывает грязь с тела. Хозяин велел ему отмыться, а Дин прекрасно понимал, что это значило. Он делает всё, что может, игнорируя жжение и боль во всем теле.       Он даже не пытается подготовиться. Правда в этом нет смысла. Ему было слишком страшно, да и до сих пор сильно болело после того последнего раза, когда его трахали. Сама мысль о том, что он мог бы возбудиться, кажется нелепой.       Полотенца, которыми велел пользоваться хозяин, нежные и непривычные для его кожи. Он быстро вытирается, стараясь не намочить пол или ковер, вешает мягкую ткань на крючок стены и сдерживает безумное желание оставить ее себе.       Дин с опаской разворачивает пакет на тумбе, в животе всё сжимается от мысли о том, как может выглядеть его новая одежда. Но когда он надевает то, что оставил ему альфа, расставание с прежними лохмотьями уже не кажется тяжёлым. Наверное, это самые мягкие вещи, к которым он когда-либо прикасался.       Это странная униформа для раба – когда у него была одежда, она всегда была уродливой и бесформенной, или унизительной и откровенной. А эта – новая, она выглядит и ощущается дорогой, и это просто… одежда. Обычная. Он не знает, можно ли уже радоваться. Не знает, как долго сможет это носить.       Его хозяин прав: одежда на нём висит мешком, и Дин отказывается смотреть в зеркало, пока его не укроет слой ткани, не хочет видеть, каким изнемождённым он выглядит.       Человек, что смотрит на него из зеркала, ему незнаком. В последний раз на себя он смотрел очень давно: украдкой бросил взгляд в зеркало в ванной, прежде чем его окончательно сломили. Щеки у него впалые и острые, глаза красные, с тёмными кругами под ними. Стрижка машинкой сделана всего день назад, волосы короткие и неухоженные, а на челюсти темный синяк от удара, который он даже не помнит.       Он выглядит… измученно.       Он очень измучен.       На тумбе лежит зубная щетка в нераскрытой упаковке. Наверное, она для него, но пульс учащается, когда он берет щётку в руки, — на каком-то подсознательном уровне он уверен, что Кастиэль ворвется в комнату и накажет его за кражу. Запах мятной зубной пасты бьёт по ноздрям, но Дин все равно заставляет себя чистить зубы так, как будто может за раз вычистить рот от всей мерзости, что копилась там годами.       Когда он сплевывает, в раковине оказывается кровь, а знакомый медный привкус вызывает рвотный рефлекс.       Он поднимает брошенное одеяло и держит его перед собой, не зная, можно ли еще им пользоваться. Ему требуется слишком много времени, чтобы открыть дверь ванной комнаты. Приходится себя заставить. Не то что бы здесь он в полной безопасности, но крохотное ощущение всё же есть.       Хозяин сказал, что хотел поговорить, прежде чем трахнуть его. Так что они поговорят. Он должен быть благодарен за эти несколько минут передышки, но не может найти в себе на это сил. Он чувствует всё большую пустоту: даже страх угасает, пока он изо всех сил пытается не отрубиться, чтобы спуститься по лестнице, не пересчитав лицом ступеньки.

***

      Кастиэль сидит на одном из длинных кожаных диванов, а перед ним дымится кружка с каким-то напитком. На журнальном столике стоит ещё одна кружка. Он поднимает взгляд и улыбается.       По спине пробегает холодок. Улыбки никогда не сулят ничего хорошего. Дин щитом держал одеяло в руках, словно оно могло защитить его от всего, что задумал его хозяин.       — Садись, пожалуйста.       Дин сглатывает, сжимает кулаки, в попытке унять дрожь. Он падает на колени перед альфой послушной сучкой, точно так, как его учили.       Он не чувствует от этого человека никакой похоти, но это ещё ни о чём не говорит. Он почти ничего не чувствует из-за едкого запаха собственного ужаса — черт возьми, даже до боли знакомый аромат кофе едва ощутим. Дин понимает, что хозяин до сих пор ничего не говорит, и сильнее сжимает кулаки. Он и так уже натворил достаточно, и теперь альфа, наверное, прикидывает, как бы лучше выбить из него дурь и поставить на место, чтобы напомнить Дину, насколько он на самом деле ничтожен.       — На диване предостаточно места.       Дин моргает.       Он явно ослышался. Или неправильно понял. Но когда он поднимает глаза, альфа, нахмурившись, смотрит на него сверху вниз, рукой указывая на пустую часть дивана.       — Я знаю своё место, альфа, — быстро отвечает Дин. Он не настолько глуп. Неудивительно, что его новый хозяин проверяет его таким образом — наверняка, он хочет убедиться, что его правильно обучили.       Он обучен достаточно. Обычно эта мысль заставила бы его сгореть от стыда, но он слишком устал, чтобы что-то чувствовать. Завтра он будет бороться. Завтра он будет царапаться, плеваться и сопротивляться, как и положено. Но сегодня он просто хочет поскорее покончить со всем, чтобы наконец-то лечь спать.       Губы альфы сжимаются в тонкую линию, и Дин понимает, что сделал что-то не так, но никак не может понять, что именно. Впрочем, это не имеет значения. Он мог бы даже просто неправильно дышать, и это стало бы достаточной для его хозяина причиной причинить боль. Черт возьми, он мог бы делать все просто идеально, а альфа все равно посчитал бы это недостаточным. Дин усвоил этот урок давным-давно.       Возможно, хозяин хотел, чтобы Дин вел себя иначе. Он заводит руки за спину, сжимает локти, опускает голову. Ждет указаний.       Но его хозяин лишь вздыхает: — Я не жду, что ты будешь удерживать эту позу, Дин, — говорит он тихим голосом, и после неловкой паузы Дин лишь расслабляет руки и складывает их на коленях. Сердце бешено колотится, и он уже чувствует жар предстоящего удара.       Возможно, альфа ждёт, когда Дин признается, что использовал горячую воду. Ждёт, когда он будет просить о прощении. Дин знает, что прощения не получит, но всё равно заранее извиняется, даже если толку от этого мало: — Прости, альфа, — его голос звучит тихо. Слабо. Замучено.       Его хозяин глубоко вздыхает: — Ты не сделал ничего плохого.       Это неправда, и они оба это знают. Дин кивнул, но он слишком устал, чтобы играть в эту игру. Слишком устал, чтобы убеждать альфу в том, что он плохой и заслуживал наказания. Аластеру нравилась эта рутина, небольшая игра в слова. Унижение Дина, молящего о боли, лишь потому что альтернатива всегда была хуже. Но когда он поднимает взгляд на своего нового хозяина, альфа не выглядит довольным. Он выглядит… неуверенным.       Возможно, Дин первый раб этого парня. В таком случае, альфа, скорее всего, просто хотел, чтобы Дин проявил инициативу. Давно у него не было такого хозяина – такого, который хотел бы, чтобы Дин притворялся, будто он подчиняется по доброй воле, будто ему действительно нравится то, что с ним делают.       В прошлый раз, когда это случилось, он не стал подыгрывать. Воспоминания о том, что произошло дальше, вызывают болезненное чувство тошноты. Сейчас он жалеет, что не подыграл. Может быть, тогда он не оказался бы в аду.       Его новый хозяин ещё не наказал его, но Дин уверен, что наказание не за горами. Он совершенно не следовал инструкциям – он отшатнулся (ошибка), он скулил и протестовал (ошибка), он позволил своему запаху полностью выйти из-под контроля (ошибка). Он проигнорировал приказ и позволил себе лишнее.       Ошибка.       Дин принадлежал этому человеку меньше суток, но уже вырыл себе могилу.       Он смотрит на стан альфы, расслабленный и властный, он лежит на кушетке перед Дином, внезапно понимает, чего от него ждут, и сглатывает.       Его не может вырвать.       Его не может вырвать, потому что если это случится, то к его рою ошибок добавится еще одна. Он даже не привык к тому, что его чем-то может вырвать, и он понимал, что должен быть безмерно благодарен за еду, не говоря уже о том, чтобы думать о тошноте. Но он всё равно чувствует, что его вот-вот вырвет.       Дин крепко зажмуривается и пытается скрыть свой запах, пытается контролировать дыхание, пытается не дать слезам хлынуть наружу. Пытается напомнить себе, что все могло быть намного хуже.       Он мог быть мертв. Он мог отправиться в другой тренировочный центр. Черт, его могли купить в какой-нибудь другой бордель – он был уверен, что так и будет, думал, что это его максимум. Но вместо этого его купил одинокий альфа, который еще даже не заставил засунуть Дина чужой член себе в рот. Который не тащил его к машине на поводке или за шею, а позволил ему идти самостоятельно. Который не запихнул его в клетку или багажник. Который задарма накормил его, позволил принять душ, дал мыло, одежду и зубную щетку. Уже намного больше, чем сделал бы Аластер.       Могло быть и хуже.       Поэтому Дин подползает к альфе, кладет руки ему на ноги и запрокидывает голову в сторону, обнажая горло. Сердце колотится в ушах, во рту пересыхает, но, может быть, если он так поступит, его новый хозяин оставит его в покое на достаточное для сна время.       Альфа напрягается под прикосновением Дина, не помогает и не отталкивает, поэтому Дин сглатывает и двигается к ремню мужчины, чтобы расстегнуть. Руки дрожат. Во рту пустыня. Он касается кожи кончиками пальцев.       Альфа тут же отскакивает в сторону.       Дин замирает, вцепляясь руками в обивку, где только что сидел его хозяин.       — Я не… Дин, — голос альфы чуть выше, чем раньше: — Мне это не нужно.       Дин не может сдержать ни стиснутых зубов, ни зажмуренных глаз, ни впившихся в диван рук, хотя всего этого более чем достаточно, чтобы его избили за дерзость. Он должен был почувствовать облегчение, но не чувствовал. Он просто чувствует себя чертовски глупо. Беспомощно.       Он хочет поскорее покончить с этим, потому что если он как можно скорее не ляжет спать, то сойдет с ума. Он просто хочет отдохнуть. Просто хочет, чтобы его оставили в покое, и он сделает для этого все, что угодно: все, чего пожелает его хозяин.       — Чего ты хочешь, альфа? — Он пытается говорить покорно, робко, но в его голосе слышится только усталость. Даже мольба. Он чертовски жалок.       Альфа откашливается и неловко отодвигается от Дина, оказываясь на другой стороне дивана: — Почему бы тебе не сесть с другой стороны журнального столика?       Наверное, это должно звучать как предложение, но Дин понимает, что это приказ. Он пятится, пока не оказывается там, голова раскалывается от растерянности и усталости.       Альфа приближается к нему, и Дин инстинктивно отшатывается назад, прикрывая голову руками, готовясь к наконец-то надвигающейся боли. Но альфа просто ставит на журнальный столик другую кружку прямо перед Дином. Дин безучастно смотрит на неё, затем на руки мужчины. — Это для тебя, — его хозяин указывает на кружку. От запаха кофе слегка кружится голова. Дин уже и не помнит, когда в последний раз пил кофе. Ему приходится закрыть глаза и дышать ртом, чтобы не потерять сознание прямо здесь и сейчас из-за накрывающей волны тошноты и головокружения.       Дин морщится, когда горячая жидкость слегка обжигает пальцы, но осторожно берет кружку и снова устраивается на полу. Он смотрит на темную жидкость и гадает, что в неё подмешано и сможет ли он заставить себя выпить ее, игнорируя бешено бьющееся сердце и дрожь в руках. Альфе не нужно подмешивать ему наркотики, чтобы подчинить — по крайней мере, не сегодня ночью. Но он этого не знает.       Его хозяин наклоняется вперед и ставит свою кружку на стол, и Дин слегка вздрагивает неожиданности, проливая горячий кофе себе на руку и…       Ковер. Белый ковер.       На ковре следы кофе.       На ковре кофе, и он мертв.