Maybe Sprout Wings / Быть может, крылья прорастут

      До сих пор Дин Винчестер ни разу на него не взглянул. Даже мельком.       Кастиэль пытается сосредоточиться на дороге, крепче сжимая руль. Он старался не думать о том, как молодой омега шагнул к багажнику, когда его повели к машине, каким он выглядел ошеломленным и ничего не понимающим, когда Кастиэль велел ему сесть на заднее сиденье машины. Как он опустился на колени на пол, вместо того чтобы сесть на сиденье, и как отпрянул, когда Кастиэль попытался отстегнуть поводок от его ошейника, отвернулся от него с широко раскрытыми, расфокусированными глазами; как его бледные дрожащие руки все еще были сцеплены за спиной, хотя Кастиэль снял с него наручники почти час назад.       Он старался не думать о том, как сразу после того, как омега отшатнулся, по машине так быстро распространился запах вины и чистого страха, что Кастиэль чуть не задохнулся, и как Дин съёжился ещё сильнее и подставил шею, хотя все инстинкты внутри него, наверняка, кричали об обратном. Когда Кастиэль дрожащими руками отстегнул поводок, и его пальцы оказались близко к шее Дина, омега, кажется, перестал дышать.       Он старался не думать о том, что, несмотря на откровенный ужас, Дин все равно не издал ни звука.       С тех пор как они отъехали, прошел почти час, а мужчина так и не сдвинулся с места. Голова его было опущена, руки сжаты за спиной. Он не пытался удержать равновесие на поворотах — просто раскачивался, падал и с трудом поднимался не жалуясь, смотрел в пол пустыми глазами. Костяшки пальцев Кастиэля белеют на руле, когда он тормозит на красный свет слишком резко, и плечо парня с такой силой ударяется о пассажирское сиденье, что документы с аукциона разлетаются по машине.       Он далеко не ребенок, но Кастиэль ловит себя на мысли, что думает о нем именно так. Согласно документам, Дину несколько дней назад исполнилось двадцать семь. Но весит он наверняка не больше ста фунтов, а крутится в этой сфере с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать и он получил право работать. Так что ментально он еще юн, хотя по его затравленному взгляду Кастиэль понимает, что Дин настрадался за сотню своих жизней.       Самому Кастиэлю всего тридцать, но, глядя на Дина, он чувствует себя намного старше. Он тоже хочет его защитить, и не уверен, это просто голос совести или что-то более инстинктивное. Он никогда не был особенно... традиционным альфой, но запах страха и боли Дина пробудил в нем что-то, что давно заснуло.       Дин не сопротивлялся, когда с ним ужасно обходились в аукционном доме. Он покорно позволил затащить себя в комнату, не возражал, когда его поставили на колени. Но когда ему приказали встать, он споткнулся, и один из кураторов нетерпеливо потянул его с пола за ошейник. Тогда Дин отреагировал — он издал сдавленный, испуганный звук, от которого в что-то Кастиэле так дёрнулось, что надломилось. И вот он уже скалится, а из его груди вырывается глубокий, яростный, несвойственный ему звук, который привлекает внимание всех в комнате.       Обычно он не рычит. В тот момент это казалось правильным, но сейчас, когда он вспоминал об этом, то не мог отделаться от ощущения, что вёл себя немного... по-звериному. Ему повезло, что его поведение восприняли как собственническое и не стали возражать, иначе он, возможно, вообще не смог бы купить Дина.       И это не предвещает ничего хорошего в ближайшие месяцы. Если Кастиэль не сможет держать себя в руках, то окажется еще более бесполезным опекуном. Даже хуже, чем он опасался.       Он закрывает глаза, ожидая, когда загорится зелёный свет, и пытается не ненавидеть Джоди за то, что та решила, будто он может с этим справиться, и за то, что заставила его притворяться тем, кем он не является. Он не психолог и не опекун. Конечно, он финансирует их спасательную кампанию, но на этом его роль заканчивается. Кастиэль никогда не принимал непосредственного участия в реабилитации — отчасти потому, что рабы обычно плохо реагировали на альф, а отчасти потому, что он не слишком подходил для того, что, по сути, являлось терапией.       Но случай Дина был особенно тяжелым, и он не мог от него отказаться. Джоди, как обычно, убедила его, с огнем в глазах рассказав о жестоком обращении с Дином и его попытках побега. О его страданиях в печально известном борделе.       Кастиэль не знает, куда подевался тот беглец, который жил в Дине; он не уверен, что этот человек вообще ещё существует. Омега на его заднем сиденье сломлен. Не проронивший ни слова, он не протестовал, а только вздрагивал. Даже не молил о пощаде. Он был просто... пуст. Кастиэль чувствовал на коже омеги слои страха, застарелого и кислого, — эту эмоцию Дин испытывал так часто, что она навсегда въелась в его запах. Кастиэль мог только догадываться, через что прошел Дин, чтобы впасть в такую апатию.       Хочется верить что, его еще можно спасти. Дать ему второй шанс, как бы печально это ни звучало.       Ад — бордель с говорящим названием — наконец-то был закрыт. Его подожгли, по сути, экстремисты, выступающие против рабства. Дин был единственным, кто выжил. На той же неделе и другие бордели по всему штату подверглись нападениям с применением самодельных бомб, которые разрушили здания, но не причинили вреда большинству находившихся там людей. Владельцы борделей, пережившие взрывы, были вынуждены продать свой товар или обанкротиться — ни у кого из них не было резервных объектов, где они могли бы легально содержать такое количество рабов.       Поэтому, естественно, на местном рынке появилось много рабов. «Центр реабилитации и реинтеграции Новака» скупил всех, кого смог, задействовав все свои ресурсы. Они более чем вышли за рамки своих штатных возможностей. Вот почему Кастиэль везет Дина в своей машине к себе домой, а не в главный кампус.       Его забрать больше буквально некому.       Кто-то сигналит, и Кастиэль вздрагивает, отрывая взгляд от Дина. Поднимая руку в знак извинения, Кастиэль жмёт на педаль газа и сворачивает на одну из последних улиц города, прежде чем отправиться в долгий путь по проселочным дорогам, ведущим к его дому. В кои-то веки он рад, что живет в глуши и что его дом гораздо больше, чем ему когда-либо было нужно. И то, и другое поможет привести в чувство человека на заднем сиденье.       Пожалуй, это единственные плюсы в длинном списке минусов.       К тому времени, как Кастиэль подъезжает к своему дому, снег уже перестаёт идти, и он решает не заезжать в гараж, чтобы и без того напуганный омега не чувствовал себя в ловушке. На улице тихо, все звуки заглушает снег низкоплывущих облаков, и он снова благодарит судьбу за то, что живет вдали от посторонних глаз. Здесь ему не придется притворяться, как это было на аукционе.       К тому моменту, когда Кастиэль открывает пассажирскую дверь, Дин уже дрожит от холода, но по-прежнему сидит с опущенными глазами и сцепленными за спиной руками, несмотря на то, что его шатает от усталости. Он не поднимает глаз. Они в машине уже чуть больше двух часов, и Кастиэль, честно говоря, удивлен, что омега вообще ещё держится на ногах.       — Дин, — мягко окликает его Кастиэль, и у него сжимается сердце, когда омега вздрагивает от этого звука. — Мы на месте. Можешь выйти из машины?       Он жалеет, что не догадался взять с собой еще одну куртку. Как это обычно бывает, собственная логика его подвела, а из-за загруженности кампуса Бальтазар не смог помочь ему подготовиться так, как им обоим бы хотелось. На Дине только болтающаяся рабская одежда, которую ему выдали в аукционном доме — поношенная и грязная. Кастиэль без задней мысли снял бы с себя куртку, чтобы отдать ее Дину — он почти так и сделал, как только они вышли на улицу — но он знает, что это только еще больше напугает Дина. Его запах — запах альфы — лучше не сделает.       Без колебаний, несмотря на явную усталость, Дин бросается выполнять приказ. Он выскакивает из машины на подъездную дорожку и, размахивая руками, тут же теряет равновесие, едва не падая в снег.       Кастиэль рефлекторно хватает его за ворот сорочки и пытается поднять на ноги — на босые ноги, о которых он вспоминает только сейчас, — и этого для Дина оказывается достаточно, чтобы потерять самообладание.       Омега вскрикивает, вырывается и, обхватив руками затылок, жмётся как можно ниже к земле, его глаза бешено сверкают. Только сейчас Кастиэль вспоминает, что ему не следует прикасаться к этому месту. Дин делает шаг назад, ко двору, на снег, и Кастиэль жалеет о своём решении не заезжать в гараж. Он не хотел, чтобы Дин чувствовал себя загнанным в ловушку. Но теперь от этого толку ещё меньше.       — Успокойся, — уговаривает Кастиэль, держа руки опущенными, чтобы омега их видел. Как можно дальше от шеи Дина. — Сделай вдох. Просто расслабься. — Он пытается успокоить Дина своим запахом, интонацией и позой, чтобы тот понял, что он не представляет угрозы, какой бы она ни была. — Здесь очень холодно, Дин, — медленно произносит Кастиэль, стараясь не приближаться к Дину, чтобы не напугать еще больше, — а в доме довольно тепло. Тебе не кажется, что было бы неплохо пойти внутрь?       Он знал, что Дин попытается сбежать, как только откроется дверь, но все равно не прицепил к его ошейнику поводок. Просто не смог себя заставить. Он сделал это только в питомнике, потому что так было положено и он боялся, что в противном случае им не разрешили бы уйти. Соблюдать приличия показалось хорошей идеей, если он собирался и в будущем покупать рабов — никто не стал бы продавать их тому, кто собирался их освобождать. Поэтому тогда он скрепя сердце пристегнул поводок к ошейнику Дина и мучительно медленно повел его к машине, стараясь не тянуть и не давить на шею мужчины. Оказавшись вдали от посторонних глаз, он отстегнул эту дурацкую штуку и бросил на сиденье.       Судя по тому, как Дин отпрянул от его руки, Кастиэль должен был догадаться, что любое прикосновение было бы воспринято в штыки.       Дыхание Дина в тишине двора становится хриплым и громким, он выдыхает облако пара, и Кастиэлю внезапно приходится столкнуться с вариантом того, что омега может сбежать. Он уверен, что так и будет, потому что мышцы мужчины напрягаются, как пружины, а запах страха волнами окутывает Кастиэля — и Дин рычит.