Maybe Sprout Wings / Быть может, крылья прорастут

      На долю секунды он видит человека, которым, должно быть, и был Дин, — беглеца, борца. Того, кто снова и снова возвращался в тренировочные центры, но все равно продолжал бороться; того, кто прожил почти пять лет в месте, где рабы не проживали и часа.       Он делает глубокий вдох и готовится догнать Дина ради его собственной безопасности. В конце концов, здоровые беглые рабы не всегда переживают побег, не говоря уже о таких истощенных и слабых –скорее всего, раненых — как Дин. Не говоря уже о том, что Дин бос, идет снег, а маячок в его ошейнике приведет к нему преследователей в мгновение ока, даже если Кастиэль не заявит о его пропаже.       Но прежде чем он успевает броситься вперёд, ярость Дина, словно вспышка молнии, внезапно гаснет сама собой. Дин закрывает глаза, его горло сжимается, он делает глубокий вдох, и еще один. Когда он снова открывает глаза и смотрит на снег у ног Кастиэля, ослепляющий гнев исчезает с его лица. На его месте остается лишь привычное, избитое чувство поражения и страх, от которого у Кастиэля щемит в груди.       Руки Дина опускаются с затылка, и он наклоняет голову в сторону, обнажая горло. Там пульсирует яремная вена, быстро и напряженно. Даже несмотря на свой небольшой опыт в традиционных ролях, Кастиэль узнает этот жест — Дин демонстрирует подчинение.       — П-простите.       Он говорит с Кастиэлем впервые, и голос звучит хрипло. Слабо. Это так контрастирует со вспышкой неповиновения, которую Кастиэль видел секунду назад, что остаётся лишь глупо моргнуть. — Я не буду… Я не буду б-бежать. Простите, — повторяет Дин, когда Кастиэль не отвечает. У Дина стучат зубы, он обхватывает себя руками, но не жалуется на холод. Он просто снова закрывает глаза и жмётся ближе к земле, несмотря на мороз. — П-пожалуйста. Н-не оставляйте м-меня снаружи. П-пожалуйста.       Кастиэль сглатывает ком в горле, борясь с миллионом слов утешения, которые он хотел бы сказать, потому что его слова ничего не будут значить для Дина — ни сейчас, ни, вероятно, в ближайшее время. Мгновение спустя он возращает дар речи: — Не нужно извиняться. Давай тебя согреем.       Дин послушно следует за ним к входной двери, спотыкаясь на каждом шагу. Ему откровенно больно — он осторожно держится за ребра, обхватывая их руками, — но больше ничего не говорит. Он сильно дрожит, даже в теплом воздухе дома, и Кастиэлю хочется отругать себя за то, что он позволил Дину так долго стоять среди этого проклятого снега. Вероятно, это первая из многих ошибок, которые он совершит.       На ошейник, опясывающий шею Дина, смотреть тяжело. Кастиэль старается не думать о том, что в ошейник встроен новейший RFID-чип с его номером телефона и адресом, и что собственный отпечаток большого пальца служит ключом для сканера. И о том, что если Дин сбежит, именно к Кастиэлю будут обращаться полицейские, занимающиеся задержанием, при определении меры наказания, даже если в конечном итоге они сделают с Дином все, что им вздумается.       Первой мыслью было как можно скорее избавиться от этой ненавистной вещицы, но Бальтазар отговорил его. Объяснил, что это только вызовет панику у омеги. Кастиэль не понимает, почему избавление от символа рабства может стать чем-то кроме повода для радости, но он доверяет Бальтазару достаточно, чтобы прислушаться к его советам и не торопить события.       Пока Кастиэль тонет в эгоистичной жалости к себе, Дин покачивается, изо всех сил стараясь удержаться на ногах, поэтому с чуством вины приходится вернуться в настоящее: — Ты голоден?       Дыхание омеги мгновенно учащается. Он отступает к стене, приседая еще ниже, а его руки дёргаются в желании защитить шею. Но он передумывает и замирает. Его лицо бледнеет.       Первое, что хочется сделать Кастиэлю — шагнуть вперед, взять мужчину за руки и успокоить, прогнать все страхи. Сила этого желания удивляет его — он никогда не был особенно эмоциональным и не стремился опекать других. Но в конце концов верх берет логика — хватает здравого смысла, чтобы понять, что такие действия с его стороны быстро обернутся катастрофой. Поэтому Кастиэль делает шаг назад.       — Всего лишь ужин, Дин. Просто поесть.       Он пытается говорить тихим и успокаивающим голосом, старается , чтобы в его тоне не чувствовалось волнения, и это, кажется, помогает. Дыхание Дина немного выравнивается, он упирается рукой в стол рядом с дверью, чтобы удержать равновесие. Его голос звучит слабо: — Ужин?       — Да. Я приготовил еду заранее, предполагая, что ты, вероятно, будешь голоден по приезде домой.       Дин всё ещё не смотрит на него, но с такого близкого расстояния Кастиэль видит его дрожащие губы. Скулы Дина резко очерчены, и, несмотря на свободную одежду, Кастиэль понимает, что Дин – сплошная кожа да кости. Вопрос не в том, хочет ли Дин есть — конечно, хочет. Он буквально умирает от голода. Аукционные дома кормили своих рабов по минимуму, а когда Дин находился в состоянии неопределённости права собственности, его, скорее всего, вообще не кормили.       Теперь вопрос только в том, будет ли он достаточно доверчив — или, что более вероятно, достаточно напуган — чтобы съесть еду, предложенную альфой, которого у Дина есть все основания бояться.       — Что я… что я могу для этого сделать?       Его голос, что едва громче шепота, дрожит в неподходящих местах, и Кастиэль не может заставить себя думать о причине. — Здесь тебе не придется зарабатывать на еду. Я ожидаю, что ты просто будешь есть.       Дин хмурится. Это явно не тот ответ, которого он ожидал, но Кастиэль не мог сейчас ничего объяснить. Не мог сказать ему, что ему больше не придется "зарабатывать" себе на жизнь, не мог сказать, что ему больше не придется бороться изо всех сил, чтобы выжить. Он бы очень хотел, но Бал сказал, что сначала нужно все упростить. Изложить свои ожидания в форме того, что хочет Кастиэль, чтобы Дин делал.       Разумеется, омега медленно кивает, показывая, что понял. Если бы в доме не было так тихо, Кастиэль и не услышал бы сопроводившее кивок тихое «Да, господин».       У Кастиэля кружится голова. Его тошнит: — Пожалуйста, не надо. Не называй меня так.       Это не то, что велел ему делать Бал, но ему все равно. Он не может вынести мысли о том, что Дин будет называть его этим отвратительним словом, что он ждет от Кастиэля того же, что и от всех остальных своих хозяев. Он не может.       Дин открывает рот, собираясь что-то спросить, но тут же захлопывает его, словно мышеловку. Он больше ничего не говорит. Он просто продолжает дрожать, запрокидывая голову ещё сильнее и обнажая яремную вену. В его запахе появляется новый оттенок страха. Понимание бьет Кастиэля по лицу – Дин думает, что совершил ошибку. Думает, что его за это накажут.       Кастиэль даже представить себе не мог, что он мог бы сказать, чтобы Дин понял, что не прав. Поэтому Кастиэль молчит. Он ведет Дина внутрь, по пути на кухню хватает с дивана одеяло. Когда он предаёт его омеге, тот держит одеяло словно боевую гранату.       Пока он возится на кухне, Дин нерешительно топчется в дверях столовой, нервно оглядываясь по сторонам, пока думает, что Кастиэль не обращает на него внимания. Кастиэль морщится, догадываясь, о чем думает Дин. Кастиэль очень богат, и хотя большая часть его состояния вложена в центр, это все равно заметно по его дому. Он купил этот дом и большую часть мебели за много лет до того, как начал заниматься тем, чем занимался сейчас — когда он был молодым и глупым альфой, а деньги семьи жгли ему карманы.       Учитывая, что первой записью в досье Дина была информация о том, что он продал себя в рабство в слишком юном — но на тот момент совершеннолетнем — возрасте шестнадцати лет, Кастиэль не думает, что ему понравятся такие проявления расточительства. Он знает, что молодые омеги на рынке обычно стоят дорого. Вопрос о том, кому же достались эти деньги засел в голове.       — Хочешь пить?       Дин вздрагивает, пугаясь внезапно нарушенной тишины. С гораздо большей нерешительностью, нежели может понять Кастиэль, он кивает. — Хорошо. Присаживайся, я принесу тебе стакан воды. Кастиэль достает из холодильника запеканку, приготовленную заранее, и ставит её во включённую духовку. Сосредоточившись на том, чтобы руки не дрожали, пока он наливает воду из раковины в стакан, Кастиэль оборачивается и только тогда понимает свою ошибку: Дин стоит на коленях на кафельном полу, заведя руки за спину и сжимая собственные запястья. Голова опущена. Перед ним на полу скомканной кучей лежит одеяло, совершенно его не касаясь.       Кастиэль прикусывает язык. Об этом его тоже предупреждал Бал. Говорил, что для Дина будет нормой стоять на коленях, игнорируя мебель. Его так научили. Просто еще один способ дегуманизации рабов. Внутри Кастиэля что-то обрывается, когда он думает о том, как, должно быть, обращались с таким человеком, как Дин, чтобы это стало его главным и единственным инстинктом.       Он медленно подходит ближе, присаживается на корточки перед омегой и, проглатывает извинения, когда Дин сжимается ещё сильнее, пытаясь отстраниться от запаха и рук альфы. Как можно деликатнее Кастиэль поднимает брошенное одеяло и накидывает его на плечи Дина, потому что, честно говоря, не знает, что еще можно сделать.       Дин на мгновение замирает под его взглядом. А после его охватывает паника — дыхание учащается, и запах страха обхватывает их обоих, словно петля.       — Я… я прошу прощения, я не… я не по-понял, почему вы… я не хотел… я… — Дин бормочет, слова сыплются из него, как шарики на керамическую плитку. Он в отчаянии и ужасе, уверенный, что только что подписал себе смертный приговор, отказавшись выполнять приказ хозяина.       – Все в порядке, Дин. – Кастиэль сдерживает желание схватить юношу за плечи, пытаясь говорить спокойно и уверенно, потому что даже он понимает, что Дину сейчас это нужно. – Я не злюсь. Просто не хотел, чтобы тебе было холодно.       Он отступает на шаг, давая Дину пространство. Дин дрожит, бледный, напуганный и такой маленький на фоне просторной кухни Кастиэля. Дин зажмуривается, пытаясь взять себя в руки с тем привычным отчаянием, от которого у Кастиэля сжимается сердце. В конце концов Дину удается собраться и бледной дрожащей рукой удержать одеяло на плечах. — С-спасибо. Простите, — снова шепчет он, а в его голосе слышится немалая доля стыда, от которой у Кастиэля сводит зубы.       Он кивает и возвращается к своей первоначальной задаче, но не протягивает Дину стакан с водой, а ставит тот прямо перед мужчиной. Но Дин просто смотрит на стакан, а после на Кастиэля, широко раскрыв глаза от удивления.       — Можешь взять.       После недолгих колебаний Дин всё-таки решается взять стакан, держа его в руке так, словно тот вот-вот оживёт и укусит его. Кастиэлю требуется слишком много времени, чтобы понять, что Дин ждет разрешения. Мурашки бегут по коже, когда Кастиэль понимает, что должен сказать: — Можешь выпить, Дин.       Дин делает это так быстро, что Кастиэль понимает: он отчаянно хотел пить. Когда стакан пустеет, Дин отставляет его в сторону, как бы показывая Кастиэлю, что выполнил его приказ. — Еще?       Дин крепче сжимает стакан, словно ожидая удара, а не доброго слова, но секунду спустя кивает, так осторожно, словно пробирается через минное поле. Кастиэль едва касается его пальцев, когда берет стакан, но этого достаточно, чтобы Дин вздрогнул и втянул голову в плечи, отдернув руку. Нужно быть осторожнее.       Когда он три или четыре раза наполняет стакан водой, Дин, наконец, отнимает стакан ото рта, так и не допивая. Кастиэль вопросительно смотрит на него, и он вздрагивает, поднимая стакан обратно, как будто верит, что ему нужно всё выпить. Кастиэль с трудом сдерживается, чтобы не вырвать стакан из чужих рук. — Ты можешь остановиться, если тебе больше не хочется пить. – выпаливает он.       Только сейчас до него доходит, что такого уровня жестокости Дин от него и ждет — невозможности контролировать даже количество выпиваемой воды.       Боже, Кастиэль совершенно не справляется со своей миссией.       Дин выпускает стакан изо рта и с облегчением опускает плечи, выдыхает. Он ставит стакан перед собой так осторожно, что тот не издаёт ни звука при соприкосновении с кафельным полом, хотя руки Дина дрожат, когда он прижимает одеяло к груди.       К этому времени запеканка уже разогрета, и Кастиэль накладывает на тарелку больше, чем кладут обычно, ставя ее перед Дином и кладя рядом вилку. Дин не начинает сразу есть, вместо этого просто он смотрит на тарелку. Лицо молодого омеги выражает отчаянное замешательство. Запах Дина кричит о недоедании, о голоде, но мужчина всё ещё не ест. Он слишком напуган. — Можешь это съесть, — говорит Кастиэль, произнося слова с невероятной скоростью. Но Дин не набросился на еду так, как ожидал Кастиэль, и как Дин делал это с водой. Вилка зажата в его руке как тупой инструмент, а не как столовый прибор. Кастиэль сомневается, что у Дина было много практики обращения со столовыми приборами за последние несколько лет. Запах его страха многослойный, затхлое под свежим, так сильно въедается в него, что Кастиэль не может понять, как должен пахнуть Дин, не может даже уловить его отголоски его настоящего запаха.       Пытаясь дать мужчине пространство для маневра, Кастиэль отходит обратно к стойке и накладывает еду себе, в тишине звякая ножом по тарелке. Он без особого энтузиазма садится за стол и ест, несмотря на отсутствие аппетита, в надежде, что это успокоит Дина. Но вместо того, чтобы воспрянуть духом от того, что Кастиэль тоже ест, омега смотрит на свою тарелку с явным сомнением. Время от времени Дин бросает взгляд на другую тарелку. Кастиэль задается вопросом, знает ли Дин, как нужно есть, помнит ли он, что такое настоящая еда, которую готовят с любовью и едят за столом, пользуясь вилкой.       — Ты можешь есть, Дин. — Снова разрешает Кастиэль, и от мысли, что Дин слишком боится это сделать, даже получая явное разрешение, у него сжимается желудок.       Дин делает глубокий вдох, опустив глаза. Его голос не громче шепота, мучительно хриплый от пережитого насилия, о котором Кастиэль даже не хочет думать. — Но вы… это… тоже? Моё?       Кастиэль хмурится. Очевидно, что Дина что-то пугает — что-то настолько ужасное, что он предпочитает голодать, держа в руках тарелку с едой, и задавать вопросы тому, которого боится, — но Кастиэль не знает, в чем проблема, и считает, что будет несправедливо по отношению к омеге требовать от него объяснений. — Да. Это еда для тебя, – он не знает, как еще это сказать, поэтому неохотно превращает свое предложение в приказ. Мягкий, но все же приказ: — Пожалуйста, съешь.       Дин нервно опускает голову и тихо извиняется. — Все в порядке, Дин. Не нужно извиняться за то, что задаешь вопросы. Я знаю, что это... возможно, не совсем то, к чему ты привык.       Взгляд омеги задерживается на Кастиэле — где-то в районе его голеней, как ему кажется, — прежде чем он резко кивает. Вилка дрожит в его руке, когда он поднимает ее и вонзает в запеканку, и только половина того, что на ней, попадает ему в рот. Но когда он жует и проглатывает, на его лице читается такое облегчение, что у Кастиэля сжимается сердце от сочувствия, и, когда Дин тихо вздыхает, острое чувство голода в воздухе слегка ослабевает.       После этого он ускоряет темп, и вскоре тарелка оказывается пуста. Кастиэлю приходится заставить себя отвести взгляд и сделать вид, что ему все равно, когда Дин осторожно кладет вилку на пол и большим пальцем подбирает остатки еды с тарелки, методично облизывая дрожащие пальцы.       Он предполагает, что это из-за того, что Дин не знает, когда его покормят в следующий раз, и от этой мысли щиплет глаза. — Хочешь еще?       Дин не отрывает глаз от тарелки. Проходит много времени, прежде чем он отвечает: — Вы хотите, чтобы я съел еще, альфа?       Черт. От того, как Дин его называет, у него мурашки по коже. Это должно быть ласковое обращение между парами, но Дин говорит это так, будто его учили так говорить. Наверное, так и есть. — Я хочу, чтобы ты прислушался к своему телу и принял решение сам. Если и потом ты решишь, что хочешь еще, ты сможешь поесть. Это не разовое предложение.       Дин облегчённо выдыхает, и Кастиэль считает это победой: он смог сам понять, чего боится омега. — Меня... меня стошнит. — наконец хрипит Дин, даже не решаясь сказать что-то в свою защиту.       Кастиэль даже не задумывался об этом — вот так сюрприз. Больно осознавать, что Дин достаточно хорошо знаком с подобной ситуацией, чтобы проявлять осторожность самостоятельно. Вероятно, он рассказал Кастиэлю только потому, что боится последствий, если его вырвет на самом деле. — Хорошо. Тогда тебе не нужно больше есть. – Качтиэль ждет кивка Дина, а затем продолжает: — Ванная комната дальше по коридору. В душе есть мыло и шампунь, которыми ты можешь воспользоваться. Там же есть полотенца для тебя. – Он старается говорить предельно ясно — по совету Бальтазара он должен четко обозначить, что предназначено для Дина, а что нет.       Кастиэль не может припомнить ни одного предмета в доме, в котором он мог бы отказать, но Дин не понимает его мотивов. Да и пока не в состоянии понять.       Дин кивает. Он встает и спотыкается, едва не теряя равновесие, и Кастиэль едва сдерживается, чтобы не броситься к нему и не подхватить его на руки, но повторения того, что случилось во дворе, не хотелось бы. Дин приходит в себя и прижимает к груди тарелку, вилку и кружку, оглядываясь в поисках раковины. — Не беспокойся об этом, — быстро говорит Кастиэль. — Просто оставь всё на столе.       Омега колеблется, но делает то, что ему велено. Низко склоняя голову и сжимая руками одеяло, все еще накинутое на плечи, он на мгновение замирает перед Кастиэлем. Затем опускается на колени и кланяется, почти полностью сгибая пополам своё слишком худое тело.       — Спасибо за еду, альфа, — говорит он, явно стараясь, чтобы его голос звучал громче. В его голосе слышится боль, но в нем и искренняя благодарность — Кастиэля тошнит. Тошнит от того, что Дин считает нужным благодарить его за такую простую вещь, как еда.       Он не сразу может ответить из-за кома в горле. — Не за что, Дин, — наконец хрипло произносит Кастиэль. Он старается остаться сидеть. Бал сказал, что так "менее угрожающе". Он не может поддаться голосу, который велит ему как можно быстрее поднять Дина с пола. — Пожалуйста, встань.       Дин медленно поднимается, отвернувшись, но его искаженное гримасой боли лицо всё равно заметно. Кастиэль гадает, какие травмы скрыты у Дина под одеждой.       — Первая дверь справа. Не торопись, ладно?       Дин кивает и уходит. С этого ракурса Кастиэль видит, как сильно он хромает. Аукционный дом, куда его отправили на время, в целом имел не такую ​​уж плохую репутацию в плане злоупотребления товарами, поэтому Кастиэль мог предположить, что Дин получил травму в Аду, до того, как его нашли. Может, из-за бомбы, а может, и раньше. Скорее всего, и то, и другое.       По плану доктор Барнс завтра должна осмотреть Дина – визитом на дом, поскольку в центре нет места для обычного приема. Он должен предупредить Дина об этом сегодня вечером, чтобы тот был готов. Кастиэль не знал, как часто, если вообще когда-нибудь, Дин получал настоящую медицинскую помощь, поэтому его реакция оставалась неизвестна. В его деле было множество задокументированных записей о визитах врача-раба, но Кастиэль лучше многих знает, что за «медицину» они практикуют.       Он вздыхает, собирает грязную посуду и относит ее в раковину, чтобы помыть завтра. Теперь Кастиэль идёт за одеждой для Дина. Вчера он ходил за одеждой, без знания о том, что нужно, но с пониманием того, что у Дина совсем ничего нет. Все вещи простые: спортивные штаны, рубашки и худи темных цветов, из самых мягких материалов, какие он только смог найти. Теперь Кастиэль понимает, что на омеге они будут смотреться громоздко, но, по крайней мере, у штанов есть завязки.       Кастиэль оставляет вещи в пакете, чтобы их не коснулся его запах, — еще один совет от главы реабилитационного центра для омег, о котором он никогда бы не подумал. Надо было сразу положить их в ванную, но теперь уже поздно. Встряхивая пакет, он завязывает его и на ненадолго замирает, стараясь успокоиться, пока тревога накрывает его, словно приливная волна.       Он отмахивается от мысли, что это всё не для него, и пытается сосредоточиться. Тридцати секунд изучения досье Дина хватило, чтобы убедить Кастиэля отбросить дискомфорт и опасения по поводу того, что он собирался нести ответственность за столь хрупкого человека. Он поддался на уговоры Джоди задолго до того, как она выдохлась. Фотография Дина, вклеенная в документы последнего аукциона, ударила его под дых, и теперь он старался постоянно держать этот снимок в уме.       Он способен на это.       Он должен помочь.