Maybe Sprout Wings / Быть может, крылья прорастут

      Он не помнит всего, что происходит дальше: кто-то бормочет извинения и какую-то бессмыслицу, а затем кто-то прикасается к нему, и это прикосновение не причиняет боли, его руки теплые, потому что кто-то держит их в своих, и он понимает, что плачет. Он плачет: горячие, ужасные слезы текут по его лицу и шее, он не может дышать, а…       Его хозяин держит его за руки.       — Тише. Тише, Дин, всё в порядке. Всё в порядке, обещаю. Это была случайность, я не злюсь. Всё хорошо. Я не собираюсь тебя наказывать. Дыши со мной, Дин, ладно? Дыши вместе со мной. Вдох и выдох. Медленно – Боже. Пожалуйста. Попробуй, Дин, пожалуйста, попробуй ради меня. Дыши.       Сначала все слова кажутся сплошной чепухой, потом некоторые из них доходят до сознания, и он изо всех сил старается делать то, о чём просит его хозяин, но это трудно, потому что его легкие пытаются поглотить весь кислород комнаты, он чувствует, что мог бы прямо сейчас пробежать весь обратный путь до Канзаса, а руки хозяина на его руках слишком похожи на кандалы, когда они скользят на несколько сантиметров вверх и давят на синяки под рукавами, которые были там так долго, что он забыл, как выглядят его запястья без них, а запах альфы в его носу, во рту, в горле… он не может дышать, он задыхается, он не может дышать, не может дышать, не можетДЫША-       Он отталкивает своего хозяина и резко вырывается, отползая назад по ковру, пока не натыкается на стену. На ужасающий миг он путается ногами в одеяле, прежде чем у него получается выбраться. И, почему-то, альфа позволяет ему отстраниться.       Дин прижимается спиной к стене, обхватывая колени руками, и прерывисто дышит, ожидая, когда его схватят, ожидая наказания. Но вокруг лишь тишина.       Дин никогда раньше не видел, чтобы какой-либо альфа вставал на колени. До момента, пока он не осмеливается поднять глаза и его дикий взгляд не останавливается на мужчине, стоящем на коленях на ковре рядом с ним. Должно быть, у него галлюцинации или он спит, поэтому Дин закрывает глаза, чтобы проснуться. Черт возьми, он надеется, что всё это ему только снится. Его хозяин всё ещё глубоко и медленно дышит, и Дин пытается подстроить движения своей груди под звук чужого дыхания, потому что иначе он потеряет сознание, а ничего хорошего, когда он теряет сознание, не происходит.       Еще несколько вдохов, и его зрение наконец-то начинает фокусироваться; еще несколько выдохов, и его мозг наконец-то приходит в себя.       Боже, какой же он придурок. Мягкий ковер касается лба, когда он кланяется, и касается ковра губами, когда он начинает умолять: — Я п-простите, господин — б-блять — то есть, сэр, я… то есть — К-Кас… Мистер Нов… альфа, Боже, альфа, пожалуйста, я все уберу, клянусь, пожалуйста, не наказывайте меня, пожалуйста, пожалуйста, не выгоняйте меня на улицу…       Дыхание перехватывает, и он кусает губу до крови, чтобы нахуй заткнуться. Он сжимается калачиком на полу собакой, которой и является. Хотя нет, забудьте об этом — у собак есть правила, защищающие их от побоев, голода и холода. Внезапно хочется рассмеяться, и это чувство истеричное и острое, пронзает его грудь. Он хуже блядской собаки. Да, он, определённо, тупее неё. Бесполезная, сломленная омега-шлюха.       Но, по крайней мере, хватает мозгов, чтобы уловить, что он начинает отдаляться от реальности, испытывать диссоциацию: это знакомое чувство отстраненности медленно окутывает его слоем ледяного снега.       Раньше этого никогда не происходило без предварительного избиения. Обычно это чувство настигало его как раз перед тем, как боль становилась настолько невыносимой, что начинало казаться, что он мог умереть, или умолял о смерти, лишь бы избавиться от этой боли — но он не жалуется. Сейчас это чувство позволяет его сердцу замедлиться, а дыханию выровняться, так что комната перестаёт кружиться перед глазами, позволяет отстранённо, как будто со стороны, ощутить, как подсыхают липкие слёзы на его щеках.       Его накажут. Он это знает. Он переживет, а может и нет, но это не от него зависит, и он ничего не может с этим поделать. Поэтому он остаётся на месте, уткнувшись лбом в этот идиотский белый ковёр, и ждёт.       Продолжает ждать.       Спустя долгое время тишину нарушает шарканье чужих ног: его хозяин приближается осторожными шагами. Дин чувствует, как его плечи автоматически напрягаются, готовясь к удару, который, без вариантов, обязательно будет.       Но вместо этого его хозяин снова становится перед ним на колени и опускает руки так низко, что Дин может их видеть, когда наконец осмеливается поднять взгляд. После этого альфа больше не двигается. Дин моргает, глядя на альфу, с отстраненным ужасом ожидает надвигающейся боли и не понимает почему до сих пор её не чувствует.       У его хозяина потрескавшиеся губы. Он вдруг понимает, что смотрит на них, все еще находясь в каком-то странном отдалении от себя и своего тела, и ему кажется, что это довольно странное наблюдение, но губы действительно потрескавшиеся. А ещё их дополняет небритая щетина. Волосы растрёпаны, а под глазами тёмные круги, природу которых Дин не понимает — чего, чёрт возьми, может бояться такой богатый альфа, как он? Но когда Дин наконец видит его целиком и складывает воедино все детали, начинает казаться, что альфа выглядит странно… грустным.       — Ты назвал меня Касом.       Дин зажмуривается, по нему прокатывается ещё одна волна страха, достаточно сильная, чтобы коснуться его даже в таком далёком отсюда состоянии: — Прости.       — Ты… всё в порядке, — говорит альфа, и его голос звучит как также грубо, гравий под босыми ногами. Он немного колеблется, прежде чем добавить: — Можешь называть меня как хочешь.       Дин этого не понимает, и он так устал, что даже пытаться понять не хочет. В голосе его хозяина по-прежнему нет злости: — Ты можешь сесть?       Дин делает то, что ему говорят, потому что не подчиниться было бы самоубийством, но не может заставить себя снова поднять глаза. — Можно я буду с тобой откровенен, Дин?       Дину очень хочется смеяться, правда очень хочется. Словно он может контролировать, как с ним разговаривают, словно он может контролировать хоть что-то. Однако вместо того чтобы истерически засмеяться, он чувствует жгучую влагу в глазах, из которых снова начинают течь постыдные слезы, которые не сдержать. Он почти не чувствует их. Он даже не может заставить себя кивнуть.       — Я понятия не имею, что делаю.       Это очевидно. Потому что если бы альфа имел понятие, что делает, Дин уже бы лежал в луже собственной крови и пускал слюни на пол. На этот раз он действительно смеется, напряженно и хрипло, пока не зажимает рот руками и не делает прерывистый вдох, а из глаз начинает течь еще больше влаги. Он настолько утратил контроль над собой, что это неуважение его даже не напугало. Или, может быть, пугало, но страх его не касался, не дотягивался, потому что он был совершенно не в себе.       Наверное, он действительно первая сучка этого парня. Придётся ли объяснять альфе, как с ним нужно обращаться?       Но хозяин не отвешивает ему пощёчину за дерзость. Он даже не выглядит обиженным. Вместо этого он массирует лоб рукой и вздыхает: — Я не собираюсь наказывать тебя за то, что ты пролил кофе, Дин.       — Ты… что?       Хочется ударить себя за длинный язык. Вместо этого Дин почти до крови впивается ногтями в ладони, когда альфа недоуменно наклоняет голову набок. Дин пытается объясниться так, чтобы не усугубить своё наказание.       Потому что, честно говоря, он знает эту игру. Аластеру она нравилась, нравилось дразнить его драгоценным прощением, которое Дин никогда бы не смог получить. Если он сейчас не признает всех своих ошибок, станет только хуже — или, по крайней мере, обычно это так: — Я… я правда совершил ошибку. Так что… я заслужил.       Когда его хозяин отвечает, его голос невероятно тих: — Нет. Не заслужил.       Дин не понимает этого чувства, поэтому не позволяет себе ощутить облегчение, которое пытается ослабить удушающую хватку страха, сковывающего его легкие и грудь. Его хозяин испытывает его. Пытается обмануть. — А как же вода?       Альфа моргает так, словно у Дина выросла вторая голова: — Вода?       — Я… горячая вода. Я включил горячую воду. В душе, — говорит Дин, понимая как себя ненавидит. Ему нравится боль? Он хочет быть наказанным? Должно быть, хочет, потому что он роет себе могилу всё глубже, слова вываливаются из рта, как кирпичи на землю: тяжело, ужасающе и слишком громко: — И… и я толкнул тебя.       Альфа пристально смотрит на него: — Да, ты это сделал. Но я прикасался к тебе без твоего разрешения. И ты был не совсем в себе.       Теперь очередь Дина моргать в замешательстве. Без его разрешения? Рабы не дают разрешения. Он никому не дал разрешения делать с ним что-либо с тех пор, как подписал контракт на свою чёртову жизни, но это никого не остановило.       Мужчина качает головой: — Я не собираюсь наказывать тебя за это.       Дин просто ничего не может с собой поделать: — Почему?       Его новый хозяин хмурится, всё ещё сидя на полу, как будто не превосходит Дина во всех отношениях: — Ну, что касается душа… я ожидал, что ты будешь использовать горячую воду. Мне и в голову не приходило, что ты сочтёшь это нарушением правил. Как ты обычно моешься?       Дин слишком боится лгать, слишком измотан, чтобы смягчать слова, и всё ещё чувствует себя слишком далеким отсюда. Он не понимал что сейчас происходило — у него никогда не было подобных разговоров со своими хозяевами, особенно перед наказанием. Ничего настолько обыденного. Ничего, что не было бы чем-то большим, чем представление, мольба или «да, хозяин», «нет, хозяин». — Я… Если я был слишком… Если я был слишком грязным, меня просто выводили на улицу и… обливали водой.       Мужчина перед ним выглядит… жалостливо. Что не имело смысла, потому что, по опыту Дина, ему везло, когда вообще получалось помыться, когда хоть на мгновение он мог избавиться от зловония какого-то больного альфы. — Это точно было холодно, — тихо говорит его хозяин, и если бы Дин не знал таких людей, то сказал бы, что тон мужчины полон сочувствия.       Но это ничего значит, особенно от альфы, поэтому Дин молчит. Его хозяин делает глубокий, успокаивающий вдох: — Что касается того, что ты меня толкнул – как я уже сказал, это можно понять в сложившихся обстоятельствах. Ты не причинил мне вреда, но боялся, что я причиню вред тебе.       — Ты причинил… — Дин произносит это машинально, и, словно по удару кнута, возвращается в своё тело; успокаивающая отстраненность, в которой он пребывал до этого, исчезает, как одеяло, сорванное с него прошлым хозяином в аду. Он обхватывает себя руками и чувствует, что дрожит.       То, что его хозяин причиняет ему боль, не должно быть для него чем-то новым. Это норма. Норма, которая существует так долго, что он не понимает, зачем вообще об этом упоминает, переча человеку, который буквально владеет им и может делать с неуважающим его рабом все, что хочет. И вдруг страх снова душит Дина, сердце бешено колотится, и он просто ждёт, когда все это поскорее кончится, ждёт, когда его хозяин наконец-то покончит с этим.       — Я сделал тебе больно? — спрашивает мужчина, и в его голосе слышится неподдельное беспокойство, что, чёрт возьми, совершенно бессмысленно: — Когда? Как?       Дин не понимает вопроса, даже не может сформулировать ответ. — Можешь показать? Я просто хочу убедиться, что с тобой всё в порядке.       Руки дрожат, когда Дин закатывает рукава, в спешке задирая их почти до локтей, чтобы выполнить приказ хозяина, доказать ему, что он умеет подчиняться. Может тогда альфа не увидит необходимости вбивать в него это послушание силой. Это один из немногих приказов, которые Дин получил с тех пор, как приехал сюда, и он не хотел снова всё испортить.       Синяки на его запястьях темные, местами окровавленные и свеже раненные, потому что Дин тёр их мочалкой в душе. Судорожный вдох альфы заставляет его напрячься, и, что еще хуже, когда альфа протягивает руку, словно хочет снова дотронуться до запястий, Дин невольно вздрагивает и отдергивает руки. Рукава безвольно сползают на запястья, и ему хочется плакать, потому что он знает, что к чему. Знает, что не может сказать «нет».       Но когда его хозяин говорит, он не угрожает и не пытается запугать, чтобы заставить подчиняться. Его слова настолько странные и невероятные, что Дин решил бы, что ему все это снится, если бы ему не было так трудно заснуть.       — Мне очень жаль. Я не знал. Я бы никогда не стал… Ты ранил себя. Я схватил тебя за руки только потому, что ты ранил себя.       Он ничего не помнил, но это объяснило бы жжение под ногтями и ожоги от ковра на ладонях. — Прости, — снова шепчет Дин, не зная, что ещё может сказать. Он не понимает, чего от него хочет хозяин и почему извиняется за то, что причинил Дину боль, когда имеет на это полное право.       Возможно, альфе нужен был кто-то, кто ещё не был сломлен. Дин отстранённо думает, что если это была его цель, то альфе следовало бы присмотреться к нему повнимательнее.       Его хозяин хочет что-то сказать, но не решается, на мгновение прикрывая глаза. — Я не собираюсь тебя наказывать, Дин.       Сама мысль о том, чтобы поверить в это, даже не приходит дину в голову, и альфа явно это чувствует. Его взгляд усталый. — Ничего страшного, что ты мне сейчас не доверяешь. Надеюсь, со временем ты мне поверишь. Я сделаю все возможное, чтобы заслужить это доверие.       Он с шелестом поднимается на ноги, и Дин, не осознавая, снова вздрагивает и сжимается калачиком, прикрывая живот, как и миллион раз в прошлом. Но его хозяин не пинает его, не наклоняется и не дергает за ошейник, чтобы поставить именно туда, куда ему нужно. Он даже не заставляет Дина успокоиться, хотя мог бы просто слегка надавить на загривок. Вместо этого альфа делает шаг назад, к дивану, и садится достаточно далеко, чтобы Дин наконец мог снова вздохнуть полной грудью, не ощутив феромона альфы, застревающего в горле.       — Ты очень устал, — говорит альфа, и, Боже, это еще мягко сказано. Если бы ему не было так ебейше страшно, он бы сейчас отрубился. Последние несколько дней Дин практически не спал, из-за ожидания того, что с ним будет; ворочаясь с пустым желудком, он молился всем, кто готов был услышать, чтобы с Адом для него было навсегда покончено. Чтобы Аластер сгорел в пламени вместе со всеми.       Низкий, раскатистый голос его нового хозяина так сильно отличается от шипения и насмешек прежнего хозяина, что мгновенно возвращает Дина в настоящее: — Я постараюсь быть кратким. То, как с тобой обращались твои предыдущие хозяева, не имеет никакого отношения к моему дому. Я не из их числа. Да, формально ты принадлежишь мне, но я не собираюсь причинять тебе боль. Я… — альфа издает разочарованный звук, потирая подбородок. Он вздыхает. — Хотел бы я объяснить больше. Но я не думаю, что ты мне поверишь, и не хочу перегружать тебя информацией.       Его взгляд, устремленный на Дина, полон надежды на понимание: — Но я не хочу делать тебе больно. Понимаешь меня?       Дин кивает с широко раскрытыми глазами. А какие ещё остаются варианты? Все его хозяева были разными, но в конце концов они все причиняли ему боль. Конечно, кто-то был хуже, кто-то лучше, но все они получали от этого удовольствие. Кастиэль Новак не станет исключением. Иначе зачем покупать раба? Для какой цели Дин может служить, кроме как быть объектом чьей-то ярости, похоти или садистского удовольствия?       Но, может быть… возможно, это такой способ добиться от Дина послушания. Альфа имеет в виду, что не хочет причинять боль, но сделает это, если потребуется.       От одной этой мысли Дину хочется свернуться калачиком и разрыдаться от отчаяния и облегчения одновременно. Потому что, по крайней мере, если всё так, у него есть шанс ничего не испортить, шанс не испытать боль. Может он даже сможет избежать худшего, если будет вести себя хорошо, если изо всех сил постарается делать всё, что от него будет требоваться.       Его последний хозяин никогда не давал такой возможности — его истинной целью было заставить Дина терпеть боль от любого, кто готов был за это заплатить. Его наказывали еще жестче, если Дин не лежал и не позволял делать с собой все, что этому кому-то заблагорассудится. Он был заменой какому-то другому несчастному сукиному сыну, боксёрской грушей, на которой альфы могли срывать гнев, а потом ещё и трахать для пущей убедительности.       До Ада он был сильным. Никогда не сдавался без боя. Он дорого за это платил, снова и снова, но всё равно снова сопротивлялся. И даже в Аду, даже после того, как Аластер сломил его, даже после того, как Дин перестал убегать, были драгоценные моменты, когда он сопротивлялся всему, что с ним происходило, моменты, когда он выныривал головой из воды и вспоминал, кто он такой.       Сейчас Дин не помнит себя прежнего. Мысль о том, что он мог бы быть сильным, кажется ему шуткой, ложью, в которую он сам себя заставил поверить, чтобы сохранить хоть какое-то самоуважение. Единственное, что осталось в нём живым — жалкая омега-сучка, которая ухватится за любую возможность жить без боли, и Дин это знает, и ему к хуям наплевать.       Его волю пытались сломить годами. Оказалось, единственное, чего они никогда не делали — не проявляли милосердия — и этого оказалось достаточно, чтобы его прогнуть.       — Они унижали тебя так, как я даже представить себе не могу, — тихо говорит его хозяин, и Дин сглатывает, краснея от стыда из-за того, насколько тот прав, — И мне очень жаль. Но то, за что тебя наказывали в их домах, никогда не накажут здесь. Если тебе когда-нибудь понадобится разъяснение того, что можно, а чего нельзя делать, просто спроси меня. Тебя никогда не накажут за то, что ты задаешь вопросы.       Дин не может сдержаться: — Никогда? — Он понимает, что испытывает свою удачу, но ему стоит хотя бы определить свои границы. Он уже готов к тому, что его изобьют, так почему бы заодно не выяснить правила, чтобы не нарушать их в будущем. Возможно, он уже облажался – его хозяин на вопрос не отвечает. Дин рискует поднять взгляд.       Но вместо ярости на лице его хозяина читается задумчивый хмурый взгляд: — Никогда. Было бы крайне несправедливо с моей стороны предполагать, что ты понимаешь мои ожидания, особенно потому, что они, вероятно, сильно отличаются от всего, с чем ты сталкивался раньше. Как еще ты сможешь чему-то научиться, если не спросишь?       Дин вздрагивает, опуская глаза. Обычно это метод проб и ошибок. Болезненных ошибок.       Альфа ничего не говорит, но выглядит немного грустным. Дин не знает, что и думать по этому поводу. — Позволь мне проводить тебя в спальню, — наконец говорит его хозяин и ждет, пока Дин поднимется на ноги, прежде чем направиться по длинному коридору к темной деревянной лестнице. Подниматься по ней больно, но Дин все равно это делает. Его тело всегда болит, это не новость. И боль никогда не стала бы оправданием для игнорирования приказов. Его хозяин тоже это знает – он не оглядывается, чтобы проверить, следует ли за ним Дин, явно уверенный, что тот достаточно хорошо обучен, чтобы не убегать.       И он прав.       Дин знает, для чего его купили. Возможно, если он не будет сопротивляться, его хозяин будет нежен. Он даже не пытается вызвать у себя отвращение к самому себе, к тому, что планка опустилась до такой степени, что он просто надеется, что альфа, который его будет трахать, не сделает так, чтобы было еще больнее, чем должно быть по определению.       Всегда могло быть хуже. Альфа мог бы трахнуть его прямо на парковке, и никто бы и глазом не моргнул. Черт возьми, да он мог бы потребовать дегустацию в аукционном доме, а потом не выкупать его целиком. Но вместо этого альфа дождался, пока Дин хотя бы пришёл в себя, накормил его и привёл в порядок. И делать это они будут, вероятно, в постели, что лучше, чем холодный твердый пол под ушибленными и кровоточащими коленями, или холодные металлические цепи на шее, запястьях и талии, для того, чтобы удержать на месте.       Могло быть и хуже, могло быть и хуже. Он повторяет это как молитву.       Комната, перед которой они останавливаются, закрыта; в мозгу всплывают миллионы чёрно-белых кадров того, что находится внутри, каждый ужаснее предыдущего. Но когда Альфа открывает дверь, Дин видит, что это совершенно обычная спальня. Его хозяина, как он предполагает. Стены мягкого серого цвета, кровать накрыта узорчатым зеленым одеялом, под которым спрятано множество подушек, а сбоку находится большое окно с распахнутыми шторами, так что можно увидеть падающий во двор снег. Это леденящее душу напоминание о том, где он был всего несколько дней назад и где он мог оказаться снова, если не собирается делать всё, что ему прикажут.       Могло быть и хуже. Всегда может стать хуже. Он делает шаг вперед.       Он делает глубокий вдох и пытается подавить страх, от которого подкашиваются ноги, вопреки всему надеясь, что альфа будет достаточно добр, чтобы подготовить его, хотя бы минимально. Ему не стоит задерживать дыхание, потому что он знает, что его задача как омеги – возбудиться, даже если он до смерти напуган. Но, может быть…       — Кровать, да и, по сути, всё остальное в комнате, принадлежит тебе.       Дин замирает, широко раскрыв глаза, и смотрит на усталое лицо своего хозяина.       Подождите.       Что?       — На двери есть замок, и я хочу, чтобы ты им воспользовался, если захочешь, — торопливо говорит хозяин, и Дин даже не успевает удивиться, как тот отступает назад: — Пожалуйста, постарайся поспать, Дин. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы завтра все прояснить, потому что думаю, что на сегодня нам обоим уже достаточно.       И с этими словами он уходит, громко спускаясь по лестнице.

***

Дин некоторое время стоит перед дверью, оглушённый и потрясённый тем, что оказался один, цел и невредим. Затем он приходит в себя и, спотыкаясь, бросается к двери, чтобы с громким щелчком закрыть её. Запереться ему не хватает смелости.       Он не совсем понимает, почему ему страшно, – просто знает, что ему страшно, – поворачивается и прижимается спиной к темной древесине. Он ощущает твёрдую поверхность позади, и она, наверное, — единственное, что удерживает на ногах, пока кружится его голова, а он пытается осмыслить произошедшее. Какого хуя ты покупаешь раба для секса, если собираешься предоставить ему отдельную комнату, на целый ёбанный этаж дальше от своей?       Но это действительно просто обычная комната. Нет ничего на стенах. Нет сундука в углу, полного вещей, которые могли бы причинить ему боль миллионом разных способов. Нет крючков на кровати, полу, стенах или потолке, куда можно было бы приковать его наручниками или ошейником к моменту, когда он осмелится вырываться или протестовать, а чаще всего и до этого.       Ему кажется, что он вот-вот упадет на пол и разрыдается, когда Дин осознает, что пустые клочки покрашенной гипсокартонной стены и дерева кажутся ему самыми удивительными из всего, что он видел за последние годы. Он пошатывается, спотыкается и падает вперед. Приходится опереться руками о кровать, чтобы удержаться; голова кружится, кровь приливает к ушам, что-то более острое и болезненное, нежели облегчение, разрывает его на куски.       Кровать мягкая. Такая мягкая и чистая, от неё не пахнет сексом, кровью, слезами или страданиями, что она просто не может быть для него. Не для такого, как он. Поэтому он оглядывается по сторонам в поисках чего-нибудь на полу, какого-нибудь места, которое и предназначено для него. Но ничего нет. Только мягкое кресло, прикроватный столик и комод: всё такое же дорогое и чистое, как и остальная часть дома.       Слова хозяина эхом звучат в его голове. Неужели он действительно сказал, что эта кровать предназначена для Дина? Он не может доверять своему разуму, уже давно не может, поэтому отмахивается от этой мысли. Но в комнате действительно нет ничего, что могло бы подойти ему. Он понятия не имеет, что делать и как реагировать на то, что ему выделили целую комнату вместо цепи у изножья кровати, матрас вместо жалкого одеяла на полу.       Дин закусывает губу.       Одеяло, которое он стягивает с кровати, мягкое и пахнет свежестью, как будто его только что постирали. Оно не пахнет альфой, хотя и принадлежит ему, и Дин задается вопросом «почему», хотя и испытывает облегчение от того, что альфа здесь не бывает.       Дрожа и время от времени поглядывая на дверь, словно она вот-вот распахнется, он бросает подушку на пол между кроватью и стеной так, чтобы матрас находился между ним и выходом, на всякий случай, если хозяин передумает и все-таки захочет его использовать. Затем он сворачивается калачиком на мягком ковре, накрывается одеялом, и машинально обхватывает колени руками. Он надеется, что альфа не рассердится на то, что Дин положил такое прекрасное постельное белье на пол.       И потом Дин ждёт.       В доме… тихо. Впервые за много лет он не слышит абсолютно ничего. Нет ни грубого смеха, ни криков, ни плача, ни тяжелых шагов в коридоре по скрипучим половицам и порванному линолеуму. Комната настолько хорошо изолирована, что он даже не слышит ветра, который, как он знает, закручивает сухой снег в маленькие вихри и кружит этот снег по двору.       Двор, на котором его нет. Снег, которым его новый хозяин ещё даже не угрожал ему.       Он дышит. И снова дышит.       А дверь так и не распахивается.       Его хозяин не хочет причинять ему боль.       Он может наслаждаться этой необычной и невероятной мыслью лишь долю секунды, прежде чем его охватывает тревога, сердце начинает биться чаще, а в груди что-то до боли сжимается. Он впивается пальцами в бока и надавливает на старые синяки, чтобы снова не сорваться, и ему почти это удаётся — за исключением одной маленькой мысли, которая постоянно вгрызается ему в мозг и разрушает любые шансы на сохранение спокойствия.       Он всё испортит.       Он точно всё испортит. Прошло так много времени с тех пор, как он действительно пытался вести себя как послушная маленькая сучка, что он даже не думает, что знает, как это делается. Он с раннего возраста приучил себя не подчиняться, сопротивляться всякий раз, когда у него есть силы и воля, никогда не становиться добровольным участником того, что с ним делали. Его попытки увенчались неоднозначным уровнем успеха, с годами они становились всё реже и реже, но всё же. Он пытался.       Теперь, когда он наконец-то захотел сделать наоборот, он не уверен, что знает, как себя вести.       Неистовое желание внутри него вызывает отвращение своей силой. Он чертовски устал от боли, от постоянного страха, от того, что вечно приходится ждать, затаив дыхание. Он сделает всё возможное, лишь бы угодить: даже если это будет лишь притворством, даже если этот новый хозяин окажется жестоким. Что угодно будет лучше, чем то, что было раньше, чем то, где он был раньше.       Он знает, что он жалок, поэтому судорожно пытается вспомнить, как быть стервозной сукой. Кастиэль уже сломил его сильнее, чем любой другой хозяин, но Дину на это даже всё равно. Он ненавидит себя за это, но слишком благодарен, за то, что с ним обращаются хоть сколько-то как с человеком, чтобы портить все из-за остатков собственной гордости.       Поэтому у него нет выбора — он обязан убедить своего хозяина, что он чего-то стоит, что он достаточно хорош, чтобы не быть наказанным, достаточно хорош, чтобы к нему относились как к человеку. Только он не знает, как преодолеть очевидное осознание собственной никчемности.       Может быть, ему повезёт, и альфа смилостивится: просто отправит его на перевоспитание, когда поймёт, что Дин слишком безнадёжен, чтобы вести себя так, как положено.       От одной этой мысли к горлу подступает тошнота, но Дин зажимает рот руками и сглатывает, не желая переводить первую съеденную за долгое время хорошую еду. Он бывал в тренировочных центрах столько раз, что уже и не вспомнит точное количество; его отправляли туда после каждой попытки побега, каждый раз, когда хозяин возвращал Дина из-за того, что он доставлял больше хлопот, чем пользы. Инструкторы всегда знали, что он постоянный клиент, видели это в его досье, и каждый раз, когда он возвращался, они с большим удовольствием напоминали ему о его месте. Он также знает, что продолжительность его пребывания там сокращалась до тех пор, пока не осталось никаких реальных причин возвращаться туда — если раньше он мог продержаться месяц, то спустя годы едва выдерживал несколько дней, прежде чем сдаться. Прежде чем начать умолять, притворяться и вести себя как та сука, которой все его хотели видеть.       Но если ему придётся пройти через это, чтобы убедить этого альфу, что Дин знает, как правильно себя вести, он это сделает. Он сможет. Он уже справлялся с этим раньше, и по сравнению с тем, что с ним делал Аластер, тренировочный центр выглядел как настоящий отпуск. Чёрт, да Дин сам вызовется поехать, если это будет значить, что его хозяин станет больше его любить; если это будет значить, что ему будут продолжать давать вкусную еду, тёплую воду и одеяла за «просто так», даже когда он ничего не будет делать, чтобы заслужить эти бесценные блага.       Он отстраненно понимает, насколько пиздецки это печально. Но ему всё равно. У него нет сил на тревогу. Больше нет.       Спустя слишком долгое время Дин с трудом закрывает глаза. До сих пор хозяин отдал ему лишь один настоящий приказ — спать. Он обхватывает руками загривок — в таком положении он спит каждую ночь уже много лет, хотя без цепи между руками это немного странно — и изо всех сил старается заснуть.