forget-me-not

Отъезд герцога для Тэхёна проходит словно в тумане. Он помнит, как Сокджин сообщает, что герцог Чон намерен отправиться на Север и просит подготовить письма семье — если хочет. Тэхён цепляется за эту возможность и подбирает для братьев правильные слова, не защищается перед ними, а всего лишь рассказывает историю так, как видит сам. Результат кажется скомканным, но на большее Тэхён не способен. Письма он отдает в руки герцога, не задумываясь, что альфа вообще-то на другой конец света отправляется. Тэхён с ним даже не прощается, ведет себя так, будто герцог путь на Север каждый день проделывает. На самом же деле поездка на Север — это не день и не два отсутствия. Поездка на Север займет минимум две недели при условии, что герцог прибывает в порт и сразу же разворачивается обратно в Катарину. А ведь он может захотеть остаться на землях северных лордов на неопределенное количество времени, на месяц или даже год. Однажды такое уже случалось. Что мешает истории повториться? Тэхён ругает себя за то, что не спросил о возвращении — был слишком погружен в себя. Уже после, когда первая и самая страшная волна горя по отцу отступает, он аккуратно пытается узнать детали у Сокджина, но тот лишь отмахивается, сказав, что герцог перед ним не отчитывается. Выглядит дон при этом встревоженным, и только боги знают почему. Затем Тэхён спрашивает про альфу у Хосока. Превозмогая себя, заталкивает поглубже горькое чувство предательства, посещающее каждый раз, когда разговор с наследником заходит о его лучшем друге — потому что герцог Чон занимает мысли юноши куда чаще, чем сам наследник. Принц на вопрос о возвращении герцога ничего определенного говорит, только улыбается печально, а омега же в этот момент надеется, что смог скрыть тень разочарования на своем лице. Теперь все, что остается Тэхёну — это постоянно быть начеку. Ловить каждое упоминание мужчины в чужих диалогах — даже слуг — в надежде услышать желанное: «Герцог Чон прибывает на неделе». Тэхён скучает смертельно. Успокоение в этой тоске не приносят ни как всегда внимательный принц, ни Сокджин, пытающийся вернуть ему интерес к привычным занятиям. У Тэхёна ноет сердце, и он не может рассказать об этом никому. Кроме Чимина. Потому однажды, во время приготовлений ко сну, находясь в своих покоях наедине со слугой, поневоле ставшим поверенным в его чувствах, Тэхён решается на робкое: — Я скучаю по герцогу Чон Чонгуку. Тэхён специально говорит на южном языке, потому что ему важно, чтобы его поняли. И, да, он заранее готовит эту маленькую речь, перебирает в голове слова и составляет грамматически верные предложения. В процессе прислушивается к себе, пытается понять, не обманывается ли, не лукавит ли, верно ли понимает собственные чувства и желания. Тэхён сидит на кровати уже в ночнушке, распаренный после ванной, в которую слуги никогда не добавляют масел — потому что Хосоку не нравится. Даже смешно думать об этом в сложившейся ситуации. Смешно и страшно. — Я не знаю, когда он вернется, и это заставляет меня тревожиться. Я чувствую себя живым рядом с ним. Мне весело и одновременно волнительно. Но это приятное волнение. Сладкое и теплое. Я очень сильно скучаю, Чимин, — на последних словах Тэхён чувствует, что задыхается. От негодования на самого себя, конечно же. Потому что… Ну что он несет? Разве отполированные до блеска предложения-обрубки, могут передать всю глубину этого странного и очень нового для него чувства? Южным языком никогда не объяснить, что означает его «тревожиться». Это страшнее того, что он каждый раз переживал, ожидая отца с охоты зимой — зная, что тот может и не вернуться. Когда он всматривался в метель, выглядывая из окна башни, и больше всего боялся, что никогда не увидит знакомый силуэт на горизонте. «Скучаю» Тэхёна больше одиночества никем нежеланного омеги, обрушившегося на него после того, как братья были выданы замуж. И он правда «живой», когда исподтишка рассматривает профиль герцога и ощущает, как внутри будто бы цветы распускаются, щекочут своими лепестками где-то в районе солнечного сплетения. Просто потому, что внезапно подмечает, что черные ресницы герцога — длинные и пушистые, как у ребенка. Тэхён не смотрит Чимину в лицо, вместо этого с интересом разглядывает собственные колени и поглаживает шелковые простыни. А затем перехватыет ладонь Чимина и крепко её сжимает. Может быть, это и эгоистично — перекладывать на чужие плечи собственные заботы, но Тэхёну так тяжело, что еще чуть-чуть и под их грузом он сломается. Тэхён знает, что Чимин герцога не любит, но все равно пользуется тем, что юноша не имеет права остановить его. И что не сможет никому рассказать. — Я знаю, что ты боишься его. Я тоже боялся когда-то. Может быть и ненавидел. Еще совсем недавно. Юноша помнит липкий холод, бегущий по телу при виде герцога — страх в самом чистом виде. Затем была попытка убедить себя, что герцог не достоин его страха — лишь презрения. Но, вероятно, самое первое о нем впечатление, сформировавшееся еще на балу в замке у лорда Грина, оказалось сильнее. Восхищение никуда не пропало. Смогло пробиться через уродливую корку всего неприглядного, что между ними произошло. Каждой грубости и подлости герцога Тэхён со временем нашел оправдание. Договор с отцом? Герцог всего лишь выполнял приказ короля. Выдуманная история с похищением? Попытка защитить Тэхёна от горькой правды. Угроза отдать его команде на корабле? Как Тэхён узнал позднее, герцог просто был раздражен, потому что ненавидит море. Сцена на балу? Никакая не попытка обесчестить или унизить — лишь злость, но не на Тэхёна, а на бывшего любовника. — Может быть, я влюблен в него? — задумчиво спрашивает Тэхён, все еще сжимая руку своего молчаливого собеседника. — Можешь считать меня испорченным, но я хочу, чтобы он меня коснулся. Как тогда. Помнишь? Только… нежнее. Тэхён, стесняясь своей откровенности, поднимает на Чимина глаза. Он не ожидает встретить поддержку, больше рассчитывает на осуждение, но оказывается, что Чимин и не смотрит на него вовсе. Взгляд его направлен Тэхёну за спину, туда, где располагается двери в покои. Тэхён даже не успевает осознать происходящее, когда слышит со стороны входа: — Повтори, что ты сейчас сказал, — требует Сокджин. Пытается звучать строго и повелительно, только вот голос его подводит: дрожит, выдавая панику. Он не дожидается ответа, заходит внутрь и в этот раз дверь за собой плотно закрывает. В какой момент Чимин понял, что она открыта? — Что он сделал с тобой? — полушепотом спрашивает Сокджин, оглядываясь по сторонам, боясь, вероятно, что и у покоев Тэхёна есть уши. Отодвигает Чимина в сторону, присаживается перед Тэхёном на колени и обхватывает его ладони своими. — Тэхён, ты можешь быть честным со мной. Я не буду злиться, обещаю. Что сделал Чонгук? Это не то, что Тэхён ожидал увидеть, когда — в случае — своего разоблачения. Сокджин не злится. Боги, да он почти плачет, Тэхён видит этот блеск в глазах. Юноша сразу же понимает, что слова его могли понять превратно, и дон напридумывал уже себе невесть что. Тэхён высвобождает свои руки и отворачивается: — Ничего такого, о чем стоит беспокоиться честному омеге, — он не знает, сколько успел услышать Сокджин, но, судя по реакции, довольно-таки много. — Правда. Я в порядке. — Ты не в порядке, Тэхён, — шепчет Сокджин. Продолжает на языке Севера. — Ты только что признался, что тебя связывают физические отношения с альфой. Как такое могло произойти? Когда? Он запугал тебя? Мы что-нибудь придумаем, только скажи правду. — О чем ты, Сокджин? — Тэхён не удерживается от того, чтобы закатить глаза. — Ты все неверно понял. Он никогда не трогал меня в том, — Тэхён делает акцент, — смысле. Не думаю, что я вообще могу быть герцогу интересен как… омега. — Тогда о чем ты только что тут распинался? — кажется, дон все-таки смог взять себя в руки и теперь шипит разозленной кошкой, одновременно впиваясь пальцами в руку Тэхёна. Возможно, чересчур сильно. — Это в прошлом, — отвечает Тэхён. Сокджин продолжает смотреть очень красноречиво, и Тэхёну ничего не остается кроме как объясниться. Он обнимает свои колени и рассказывает наконец-то наставнику, что произошло между ним и герцогом на его первом балу в Южном Королевстве. Заканчивает только неудачно: — Мы тогда даже не целовались. Случайно оброненная фраза, обнажающая тайное желание, — он действительно думал о том, как все сложилось бы, если бы герцог не сдержался и воспользовался бы беспомощностью Тэхёна. Скорее всего, тогда это его бы уничтожило. Но сейчас, спустя время, мысль о том, что их губы могли встретиться, заставляет трепетать вовсе не от страха. А Сокджина это заставляет возмутиться. — Что ты несешь, глупый? «Даже не целовались»? «Я влюблен в него»? Тебе не обязательно любить Хосока, но ты не можешь позволить себе любить кого-то, кроме него. — Хватит, — отмахивается Тэхён. Он этот спор с наставником изначально проиграл, Сокджина не убедить. Да и не то, чтобы Тэхёну этого хотелось бы. — Я все знаю. Я пошутил. Не люблю я никакого герцога. Неправильно выразился. Уважаю, восхищаюсь, ценю. — За что, позволь уточнить? — с горькой усмешкой задает Сокджин вопрос и тяжело вздыхает. Тэхён молчит. Забивается в противоположный угол кровати, подальше от Сокджина и Чимина, который видится теперь предателем. Мог бы и раньше дать понять, что у них есть свидетель. — Я расскажу тебе историю, а ты сам решишь, как ее понимать, — после некоторой паузы говорит Сокджин. Поднимается с колен и присаживается на край кровати, к Тэхёну спиной. — У Его Высочества до тебя было два супруга. И, как ты можешь заметить, оба брака были неудачными, — тревога Сокджина практически отпустила, и наставник снова становится похож на привычного себя. — Первый супруг Хосока сейчас находится в монастыре. Вынужденная мера: иначе церковь не позволила бы принцу заключить второй брак. Судьба же второго супруга намного более трагична. Он не просто не оправдал надежд, он предал. Изменил с другим альфой. Подобное не прощают, — пауза кажется зловещей. — Хочешь узнать как он закончил? Тот альфа? Тэхён хочет. Выражает свое желание неопределенным мычащим звуком, который он издает, уткнувшись в подушку. — Его казнили на главной площади Катарины, — удовлетворяет его любопытство Сокджин. — Обезглавили. Тэхён приподнимается на локтях и смотрит на наставника пораженно. Может быть, он слишком наивен, но смертная казнь, тем более публичная, в его представлении — слишком жестоко для Юга. — А ты что думал? Что в Южном Королевстве не проливается кровь? Проливается, как и на Севере, — только реже. Зато зрелищнее, — усмехается Сокджин. — Народу пришло посмотреть тьма. Наверное, он прав. Северному лорду ничего не стоит умертвить преступника. Но казнь никогда не превращается в представление: желающих просто поглазеть на процесс обычно немного. Боятся случайно накликать смерть и на себя. — Что стало с омегой? — затаив дыхание, уточняет Тэхён. — Уехал. Говорят, что вернулся к своей семье. Больше о нем ничего не слышали. — И как же церковь разрешила Хосоку играть свадьбу снова? — Хороший вопрос, Тэхён. Подумай на досуге. Этой ночью Сокджин сам гасит свет в покоях Тэхёна и укрывает того одеялом, пока Чимин провинившимся ребенком наблюдает за этим со стороны. Они оставляют Тэхёна с тяжелыми мыслями. Образ обезглавленного герцога сменяется образами собственного безжизненного тела, после позорного изгнания умертвенного южными наемниками по пути в Эйлен-Скёлах… или же вассалами северных лордов, прознавших о возвращении на Север падшего омеги. Засыпает Тэхён лишь под утро, когда приходит к мысли, что герцог Чон никогда не посмотрит в его сторону. Да, продолжит отпускать свои шуточки, заставляя краснеть, да насмехаться над неопытностью и наивностью. Но никогда не возжелает. А значит, волноваться не о чем.

***

День первого советника Мин Юнги начинается не с позднего завтрака в кругу семьи, не с конной прогулки по лесу и даже не с чтения корреспонденции. День первого советника Мин Юнги начинается с Королевского Совета, где генерал-капитан южной армии объявляет, что численность войск Восточной Империи на границе продолжает увеличиваться. Никаких активных действий со стороны императора Намджуна не наблюдается, но и объяснений своему поведению он не дает. Все это заставляет народ в приграничной зоне нервничать, поднимает недовольство и неизбежно приведет к взрыву. В конце доклада генерал предлагает инициировать переговоры с Кровавым Императором и выяснить наконец-то что тот от Юга хочет, и Юнги это предложение полностью поддерживает. Жаль только, что король их дуэта не слышит и вместо переговоров с Намджуном предлагает направить на Восток солдат — но не для укрепления позиций, а для подавление возможного бунта. Подобное решение, к счастью, не устраивает не только Юнги, но и весь остальной Совет, а потому Его Величество от него довольно быстро удастся отговорить. После Королевского Совета Юнги отводит генерала в сторону и наедине задает прямой вопрос: хватит ли у Юга сил дать отпор Восточной Империи, если понадобится. Ответ не радует. Как не радует и необходимость находиться в подвешенном состоянии и ждать следующего хода Намджуна… Кровавый Император хаотичен. Он не предупреждает, какого числа нападет, не ставит ультиматумов — идет в наступление внезапно и сметает все на своем пути. Именно так его описывали все восточные царьки, перед тем, как попрощаться с властью. Все они просили у Юга поддержки, но Хосе не помог ни одному — и, возможно, вскоре пожалеет об этом, потому что теперь он со зверем остался один на один. Личный разговор с генерал-капитаном заканчивается просьбой графа все-таки направить на Восток больше солдат — объяснения с Его Величеством он возьмет на себя. Военный решение Юнги явно одобряет и в ответ чеканит, отработанное годами: — Будет исполнено, Ваша Светлость. — Служу короне, — не стесняется добавить Юнги, и генерал тут же ему вторит: — Служу короне, – оба понимают, что забывать о том, что у Южного Королевства есть король, опасно. Что может сделать и без того паршивый день графа Мин Юнги еще хуже? Вероятно, необходимость решать вопросы, касающиеся потенциального жениха Его Величества, который так неожиданно свалился им всем на головы. После заката в кабинете Юнги уже ожидает Чимин. Граф приказал мальчишке приходить только поздно вечером во избежании лишних свидетелей, а своему секретарю — впускать юношу сразу внутрь. Вреда от омеги не будет, учитывая, что украсть государственные тайны немой и неграмотный слуга точно не сможет. В самом кабинете царит полумрак. Из освещения — только лампа на столе с трепещущим внутри огоньком, предусмотрительно оставленная секретарем. Юнги такая атмосфера по душе, и иногда советник засиживается за работой до рассвета, чувствуя себя почти как дома. Может быть, даже немного лучше, чем дома. По крайней мере здесь граф Мин может не переживать о том, что где-то в соседних комнатах обитает шестнадцатилетний омега, — его плоть и кровь, — который, наверное, и не помнит о существовании отца. Чимин подскакивает со своего места, как только Юнги появляется на пороге. Как обычно кланяется и как обычно прячет взгляд. Граф замечает в правой руке юноши конверт и удовлетворенно кивает, без лишних приветствий протягивая к нему руку. Бумага шершавая и теплая. Юнги пальцем проводит по впитавшимся в нее чернилам в углу конверта, рассматривает замысловатые завитки на концах букв. Вероятно, так на северном языке пишется имя лорда Ким Тэхёна — Юнги не знает. Он, если быть откровенным, не знаком даже с северным алфавитом, и уж точно не сможет содержимое письма перевести. Дипломатические отношения с Севером всегда были умозрительными, а если эксперт по северному языку и бывал необходим, то под рукой был Чонгук. На крайний случай Ким Сокджин. Юнги с некоторым неудовольствием думает, что если брак Хосока и северного мальчишки все-таки состоится, нужно будет обязательно нанять на службу больше людей, владеющих языком Севера. А пока что с деликатной просьбой перевести личную переписку жениха Его Высочества придется обратиться к одному старому знакомому… Но для этого необходимо сделать копию письма. Юнги выдвигает нижний ящик стола и достает небольшую деревянную раму со стеклом внутри. Он устанавливает ее на столе под легким наклоном, а снизу поджигает маленькую свечу — так, чтобы свет от нее был направлен ровно на стекло. Боже, как давно он этим не занимался. С тех самых пор, как работал секретарем у отца Чонгука, когда тот был Первым Советником. Правда продлилось их сотрудничество недолго: герцог Чон быстро заметил способности графа и перевел на более высокий пост, — но навыки у альфы остались. Руки помнят свое дело, Юнги действует почти механически. Граф кладет пустой лист поверх оригинала письма бумаги, надевает пенсне и начать обводить просвечивающиеся буквы. К счастью, северная бумага, хоть и груба, все еще достаточно тонкая для того, чтобы свет от свечи проходил сквозь нее. Сам процесс копирования Юнги вообще-то нравится — позволяет почувствовать себя почти художником. И если бы Юнги был чуть более глуп, то с радостью провел бы ближайшие лет двадцать, занимаясь подобным делом. Граф чувствует на себе взгляд Чимина. Он не отпускает все то время, пока мужчина работает. Сколько этому слуге лет? Семнадцать? Восемнадцать? Почти ровесник Виктору, может быть, чуть старше, а выглядит так, будто от жизни уже очень устал. — Хочешь посмотреть, что я делаю? — спрашивает Юнги. Юноше явно интересно, — не графа же, сгорбившегося над стеклом вопросительным знаком, он так внимательно рассматривает, — а альфе не сложно омегу развлечь. Граф кивком головы приказывает подойти ближе и поставить рядом стул. Чимин садится, обдавая Юнги морским бризом. Своей свежестью он будто разгоняет тоску кабинета, пропитанного запахом книг — тем, что настоящий книжный, и тем что исходит от хозяина… Да, Юнги очень любил читать будучи ребенком и во взрослом возрасте эту страсть не растерял. — Я не говорю на северном языке, и мне сложно разобрать, что именно написано в тексте. Поэтому я просто обвожу буквы поверх. Довольно бездумно на самом-то деле. Но иного выхода нет, — объясняет Юнги, не отрываясь от письма. — Оригинал письма забирать не хочу, потому что твой господин что-нибудь заподозрит. Можно было бы поручить копирование кому-нибудь другому, но посвящать в наши с тобой дела лишних людей не хочется — и без этого придется отдать переводчику. Когда Юнги косится на Чимина, чтобы хотя бы по выражению лица понять реакцию, то замечает, что юноша едва ли вслушивается в его бормотание. Его глаза неотрывно следят за рукой графа: как она опускает перо в чернила и промакивает излишек, как выводит округлые буквы. — Ты же не умеешь ни читать, ни писать, верно? — вырывается у Юнги. Ведомый порывом, — которые ему вообще-то не свойственны, — он задает следующий вопрос: — Хочешь, научу писать твое имя? Чимин долго совершенно никак не реагирует, а первый советник также долго смотрит на него, не меняясь в лице. — Смотри, — Юнги отодвигает конструкцию со стеклом в сторону и достает чистый лист бумаги. Макает перо в чернила и крупно выписывает первую букву. — Так выглядит «ч». — Это буква «и», она встречается в твоем имени два раза. — Это — «м» и «н». — Все вместе — ч-и-м-и-н. Юнги и сам не замечает, как увлекается объяснением. Он буквально вкладывает перо в руку замершего — то ли от страха, то ли от неожиданности — Чимина и посмеивается над двумя огромными кляксами, которые тот поставил. Не зло, скорее снисходительно. — Держи перо вот так, — Юнги достает для себя второе и показывает на своем примере. — Верно. Крепче держи. После еще одной неудачной попытки юноши провести хотя бы ровную линию Юнги вынужден подняться со своего места и, склонившись над омегой со спины, накрыть его правую ладонь, сжимающую перо, своей. Под управлением графа упражнение наконец-то получилось, а еще через несколько попыток Чимин смог выполнить его самостоятельно. Юнги наблюдает за ним из-за спины, уперев одну ладонь в бок, а вторую расположив на плече Чимина, и чувствует необъяснимую гордость. Будто это не безродный мальчишка сейчас освоил простейший элемент письма, а его родной сын. Параллель с Виктором напрашивается сама собой — и, если честно, выставляет графа не в очень невыгодном свете. Сына писать учил вовсе не Мин Юнги, а гувернер. Мин Юнги вообще все детство Виктора в облаках витал, — если конечно работу можно так назвать, — а теперь пожинает плоды: ни одного заинтересованного взгляда не заслуживает. Если подумать, то даже Чонгуку перепало от Юнги больше внимания. Размышляя об этом, Юнги неосознанно сжимает сжимает ладонь на чужом плече, и Чимин вмиг дергается, а зачем сразу же каменеет. — Прости, — граф убирает руку. — Задумался. Юнги возвращается на свое место и без объяснений забирает у Чимина бумагу и чернила, возвращаясь к собственной работе. Юноша рядом встревожен — его выдает запах. Теперь это не легкий морской бриз, который ты вдыхаешь в погожий день, стоя на берегу, а холодный и чем-то горчащий запах моря во время бури… Та почти что магия, которую на миг почувствовал Юнги, исчезает. — Забери бумагу и письменные принадлежности с собой, — граф не спрашивает, а утверждает. — Тренируйся понемногу перед сном или в свободное время. Покажешь, что у тебя получилось, в нашу следующую встречу. Юнги почему-то хочет, чтобы юноша продолжил заниматься. Чимин тянется к листам и перу с опаской. Альфа это прекрасно видит, но слов, чтобы юношу успокоить и придать ему уверенности не находит. Когда омега поднимается и отсаживается от Юнги на место, на котором сидел изначально, прижимая к себе письменные принадлежности, граф его не останавливает. — Мне понадобится около получаса, чтобы закончить. Перед тем, как отпустить Чимина к себе, граф Мин выдает ему пузырек с чернилам, а еще зачем-то треплет его по макушке. В знак одобрения и благодарности.

***

Юнги выходит из экипажа ровно напротив лавки, вывеска которой гласит: «Ароматы Востока». Выглядит она весьма типично для главной торговой улицы Катарины: небольшое помещение с высокой стеклянной витриной, где в несколько рядов выставлены изящные бутылочки разных форм и объема с маслами внутри. О том, что хозяин лавки снова в городе, граф Мин узнал случайно, поневоле подслушав разговор секретаря с одним из посетителей в приемной. Альфы обсуждали возвращение самого известного парфюмера в Катарину спустя более полугода отсутствия, к которому тут же выстроилась очередь на месяц вперед. Тогда Юнги лишь усмехнулся и отметил для себя, что к старому знакомому нужно будет при случае заглянуть, и случай этот наконец-то представился. Юнги тянет на себя ручку тяжелой дубовой двери, и с порога чувствует подозрительно знакомый запах — даже по сторонам оглядывается, хоть и понимает, что вряд ли пересечется с его обладателем. Лавка пустует, но дверь в подсобное помещение, — в мастерскую, где хозяин готовит ароматы на продажу, — открыта, и граф, повысив голос, задает вопрос: — Ты сменил специализацию? С каких пор ладан — восточный аромат? Юнги вообще-то известно, что ладан производят производят на Востоке, но навряд ли простой южанин задумывается об этом, когда идет в храм на воскресную службу. Ладан никогда не был и не будет ароматом Востока в бытовом понимании — не после того, как церковь фактически присвоила этот запах себе. — Это я у вас должен спросить, Ваша Светлость, — доносится из темноты голос парфюмера. Через мгновение в дверном проеме показывается и сам его обладатель — Намир — с несколькими склянками в руках. Заметный восточный акцент плохо соответствует внешности альфы. Его, может быть, и можно было бы назвать типичным жителем восточной империи — крепко сложенный, высокий, смуглый и черноглазый, — если бы не выбивающаяся из общей картины деталь: пепельно белые волосы. Достались в подарок от папы с Севера, почти четыре десятка лет назад поддавшегося чарам восточного купца и согласившегося примкнуть к его небольшому «гарему» из двух омег. «По глупости», — как-то обронил Намир, равнодушно пожав плечами. — И почему я должен знать ответ на этот вопрос? — Как же, — улыбается парфюмер. — Вы крутитесь при дворе и наверняка должны понимать, почему молодые знатные альфы помешались на ладане. Я получил уже шесть заказов на этой неделе. Юнги на подобное заявление тихо усмехается. — Явно не из-за того, что воцерквились, — с Намиром можно позволить себе иронию по отношению к религии, он простит. С иноверцами куда проще, а вот с южанами никогда не угадаешь, какой будет реакция. — Герцог Чон вернулся ко двору и привлек внимание всех омег — вот альфы и переполошились. Намир с пониманием дела кивает, его подобным не удивишь. — Тот самый? Вернулся-таки из своего изгнания? — Тот самый, — подтверждает догадку Юнги, пока рассматривает выставленные на прилавке ароматы. — Жаль, что он ни разу не заходил ко мне. Было бы интересно взглянуть. Юнги считает, что мода на парфюмерию странна. Зачем притворяться тем, кем не являешься?.. Но пытаться объяснить это Намиру себе дороже, у него свой взгляд на запахи альф и омег. Чего стоит одна его убежденность в том, что, сменив запах, можно стать совершенно другим человеком. Показательно, что за все годы знакомства, Юнги так и не узнал, каков природный аромат Намира, а вот сам парфюмер сразу все о графе понял. С тех пор почти каждую встречу предлагает «приукрасить» запах Первого Советника. Говорит, что его аромат книг, хоть и указывает на высокий интеллект, выдает сухость, — Юнги на уже и не обижается. Вот и сейчас Намир берется за свое, спрашивает, заговорщически подмигнув: — Вы все так же уверены, что вам не нужна моя помощь? Может быть, и омегу какого-нибудь себе найдете. Юнги же ни к каким новым омегам в своей жизни не готов, ему достаточно тех немногих, кто есть. — Помощь мне действительно нужна, — в глазах Намира на секунду загорается интерес, который Юнги сразу же тушит: — Но не с тем, о чем ты подумал. Граф Мин кладет на прилавок свернутые письма. Парфюмер вскидывает брови, ожидая дальнейшей информации. — Нужно перевести на язык Юга. И чем быстрее, тем лучше, — парфюмер разворачивает свертки, и его глаза на мгновение округляется в удивлении. — Все содержание, как и этот разговор должны остаться между нами. Оплата будет щедрой. — В этом я не сомневаюсь, — задумчиво произносит Намир, взглядом бегая по тексту. — Тот самый Ким Тэхён? Северянин, который гостит у Его Величества? Юнги кивает, совсем не удивленный осведомленностью парфюмера. Наверняка, знатные клиенты пересказали ему все сплетни королевского двора сразу же по возвращении. — Правда, что нас всех вскоре ждет королевская свадьба? — спрашивает Намир, но ответа будто и не ожидает, потому что продолжает уже о своем: — Обожаю свадьбы. Я говорил, что уезжал на Восток, потому что отец взял в супруги четвертого омегу? А ведь старику почти семьдесят. Всем альфам такого желаю... Юнги не вслушивается в детали взаимоотношений Намира с семьей, но цепляется за первый вопрос. То, что по дворцу поползли слухи о свадьбе — тревожный знак. Граф Мин планировал разобраться с Ким Тэхёном до того, как отношения этого омеги и наследника будут узаконены. — Мне понадобится время на то, чтобы перевести текст, — в итоге говорит Намир. — Он рукописный, а я не так уж и хорош в языке Севера, как вы, возможно, думаете. Юнги готов подождать — но недолго: — Как насчет совместного ужина на этой неделе? Скажем, в субботу. Я прикажу подать утку, а ты расскажешь, как Восток живет при новом императоре. Заодно передашь перевод. — Спасибо за приглашение, граф. Не вижу повода им не воспользоваться, — соглашается Намир и слегка кланяется. Покидая лавку, Юнги даже чувствует некоторое предвкушение от предстоящей встречи. Намир приятный собеседник. Начитанный, говорит на трех языках, разбирается в точных науках. Одним словом, происходит он явно не из простой семьи — слишком хорошее образование. В начале знакомства, случившемся почти пятнадцать лет назад, Юнги не смог удержаться от вопроса. Поинтересовался, как человек таких способностей стал обыкновенным хозяином — тогда еще не настолько популярной — парфюмерной лавки. В другом королевстве, без родных и друзей. К его удивлению, в ответе Намира не было ни капли сожаления о том, как сложилась его судьба: «Мне повезло родиться всего-лишь четвертым сыном-альфой своего отца. Это дает свободу — от меня вообще ничего не ждали». Тогда юный и очень амбициозный Юнги, единственный наследник еще живого и здравствующего графа Мин, подумал, что впервые видит человека, который радуется, что является четвертым сыном. Сыном, которому не достанется ни титула, ни богатств, ни зачастую даже внимания отца. Сегодня же Первый Советник Мин Юнги, ближе знакомый с реальностью — взять хотя бы Его Высочество Хосока, которому роль принца явно не по душе, — Намира прекрасно понимает. Как понимает и то, что люди не властны над тем, где, когда и какими по счету появиться на свет. И с судьбой им остается только смириться.