forget-me-not

Чонгук никогда не глотал труды философов древности книга за книгой, как это делал Юнги, не проводил часы за холстом в попытке приблизиться по уровню мастерства к великим художникам, как Хосок. Удовольствия в жизни герцога куда более простые и приземленные: хорошее южное вино за ужином, охота несколько раз в сезон и иногда — омеги. Перед тем, как вручить свое сердце Луи, Чонгук успел попробовать многих. Поначалу было неловко, даже страшно — подпускать кого-то так близко к своему телу. Он все еще слишком хорошо помнил слова папы о том, что интимные отношения до брака греховны, чувствовал, будто за всеми его соитиями наблюдают высшие силы и запоминают где, когда, как долго и с кем. Но постепенно, так и не дождавшись кары небесной, Чонгук научился получать от близости удовольствие. Некоторые его партнеры со временем испарились из жизни; кто-то так и остался любовником, что не прочь изредка погреть герцогу постель; а кто-то — перешел в разряд хороших друзей. Лукас, которого Чонгук решает наконец-то навестить впервые со своего возвращения, относится к последней категории. Между ними действительно ничего нет уже лет десять — да и не было по-настоящему никогда. За их первой спонтанной близостью, в которой оба искали скорее забвения, чем наслаждения, продолжения не последовало. И с тех пор они просто хранят секреты друг друга. Чонгуку известно, что когда-то давно Лукаса соблазнил представитель одной известной в Южном Королевстве фамилии, пообещав замужество, от которого позже открестился, шантажируя их же связью. Лукас же знает… восемнадцатилетнего Чонгука. Того Чонгука, у которого руки тряслись от переживаний после того, как он в тот их единственный раз в омегу выплеснулся. Кому-то может показаться, что обмен тайнами между этими двумя получился неравнозначный, и опороченная честь омеги куда важнее ущемленной гордости альфы — но кого это уже волнует? Того Чонгука больше не существует, как не существует и того Лукаса. Сейчас омега счастлив и спокоен в своем браке с уважаемым графом, и Чонгуку радостно это наблюдать — возможно, он даже немного завидует. И нет в этой зависти той черноты, что появляется в нем, при одной только мысли о новом муже маркиза де Ли… — И ты, Твое Превосходительство, хочешь сказать, что северяне действительно по несколько часов в сутки держат своих детей-омег в комнатах с «достойными» запахами, чтобы те им полюбились? — спрашивает Лукас, звеня посудой на столике рядом с диванчиком, на котором развалился Чонгук. — Это дикость. Я тебе не верю. — Чистая правда. Так поступают далеко не все, но особенно отчаянные, — герцог, заинтересованно ведет носом в сторону чашек, куда омега наливает густую темную жидкость, пытаясь распознать её запах. — Что это? — Шоколад, — Лукас протягивает Чонгуку его порцию. — Одно из чудес, за которое я благодарен первооткрывателям Дальних Островов. Мы готовим его с молоком и сахаром. Пробуй. Чонгук вздыхает немного обреченно. Все никак не может свыкнуться с тем, что за время своего отсутствия пропустил слишком многое, включая появление на карте мира новых земель, с которых в Южное Королевство хлынул поток золота. И новых удивительных вкусов и запахов тоже. — Нравится? Андреас выкупил целую коробку какао бобов, из которых шоколад получается, — при словах о муже на лице омеги появляется теплая улыбка. — Я могу поделиться. Уверен, уже через пару недель его будут подавать на всех званых ужинах Катарины. Чонгук от предложения не отказывается. А потому перед тем, как попрощаться, Лукас ведет его в комнату, в которой хранятся диковинки со всего света, собранные мужем — коллекционером, путешественником и даже немного ученым, — и открывает перед альфой довольно большой ящик с чем-то, по форме отдаленно напоминающем крупный миндаль. — Я попрошу своего повара записать для твоего рецепт, — говорит омега, наблюдая, как слуга щедро отсыпает зерен в отдельную коробочку. Какао наполняет комнату густым насыщенным запахом. Но если прислушаться внимательнее, то можно обнаружить и обилие других ароматов: здесь и страницы старинных книг, и глиняная посуда, которой в последний раз пользовались несколько столетий назад, и пыль, осевшая на зеркалах в изящных рамах. Но помимо запаха истории герцог ощущает неожиданную свежесть, которой здесь быть не должно. От образа, возникшего в голове, хочется отмахнуться, потому что он и так в последнее время возникает совсем не к месту. Но вместо того, чтобы сделать это, Чонгук все-таки душит голос разума и задает вопрос: — Здесь есть цветы? — Да, в углу за ширмой, — немного удивившись, отзывается Лукас. — Андреас привез из поездки в горы на прошлой неделе. Сказал, что будет любоваться ими в кабинете поздней осенью: температура как раз будет подходящая. На мой взгляд, довольно невзрачные. Как ты вообще их почувствовал?.. Последний вопрос Чонгук предпочитает проигнорировать. Отодвигает шторку и в продолговатом горшке для рассады видит россыпь мелких цветков разных оттенков: от нежно-голубого до небесно-синего. Он их никогда в жизни не видел, но узнает с первого взгляда, а точнее — с первого вдоха. Незабудки. — Так вот вы какие… — тихо произносит себе под нос. — Приятно познакомиться. …Дом Лукаса Чонгук покидает с намного более редкой для сегодняшней Катарины добычей, чем коробка какао: с небольшим букетиком незабудок в руках. Герцог все равно планировал посетить королевский дворец на днях, потому что бегать от Хосока после их ссоры более уже нельзя. Так почему бы не сделать еще один маленький жест — шаг к примирению с юношей, которому предстоит вскоре стать принцу супругом? Чонгук же омеге не враг, они ведь в конечном итоге на одной стороне окажутся, на стороне Хосока. А значит нет ничего предосудительного в том, чтобы расстроенные отношения наладить. И ничто не справится с этим лучше, чем небольшой знак внимания. Чонгук уверен, что Тэхёну понравится.

***

После течки Тэхёна, ставшей сюрпризом для всех, включая его самого, прошел примерно месяц, и за этот месяц юноша к жизни во дворце почти привыкает. Его это одновременно и расстраивает, и радует. Расстраивает, потому что в глубине души свое положение он все еще считает недостойным приличного омеги. Радует, потому что это напрямую ведет его к достижению цели, которую он для себя определил — обрести на Юге мир и покой. Большинство придворных омег, с которыми его продолжают знакомить, кажутся недалекими, интересующимися лишь гардеробами друг друга и развлечениями. Сам дворец все еще видится огромной клеткой, но и здесь он находит отдушину в виде оранжереи, где ему позволено заниматься цветами: не то, чтобы ему кто-то пытался запретить это делать, но Сокджин был искренне удивлен, когда юноша попросил найти для себя одежду, подходящую для работы в саду. Тэхён все еще противится уговорам наставника, когда дело касается южного языка, но в тайне, будто пытаясь обмануть и себя тоже, уже потихоньку пытается на нем общаться. Например, со смотрителем оранжереи. Или с принцем Хосоком. Наследник тоже ведет себя иначе. Спустя столько времени он все-таки до Тэхёна снисходит, и теперь омега видит Его Высочество достаточно часто. Все начинается с предложения пройтись по саду вдвоем, без свидетелей. Возможности отказаться у Тэхёна нет, да он к этому и не стремится — пробует наладить с принцем отношения. Во время прогулки Его Высочество позволяет омеге молчать и заполняет тишину между ними самостоятельно: — Я говорил с вашим наставником, милорд, — голос у Хосока приятный, не очень низкий и совсем не агрессивный, вызывающий желание довериться. — Он сообщил, что вы не говорите на южном языке, но уже вполне неплохо понимаете. Позвольте в таком случае мне рассказывать, — и после принц начинает говорить о древних легендах Южного Королевства, указывая то на одну скульптуру, иллюстрирующую сюжет, то на другую. Следующая их встреча происходит тоже в саду, но в этот раз принц приглашает Тэхёна сыграть в игру. Тэхён про неё ни разу не слышал, и Хосок около часа терпеливо объясняет не самые простые правила. — Шахматы пришли к нам с Востока, — показав, как двигаются все фигуры, принц завершает свой первый урок. — И со временем мы немного изменили правила. Например, это ферзь, — в руках у Хосока черная фигура, увенчанная короной. — В нашем варианте — самая сильная фигура на доске. Он может ходить в любом направлении на любое количество клеток. Но изначально, ферзь был фигурой слабейшей и мог перемещаться только на одно поле. Хосок разбивает Тэхёна в пух и прах, и юноша этому не то чтобы рад — проигрывать ему не очень нравится. Но идея о том, что фигура, что ранее была пешкой может стать сильнейшей, стоит только изменить правила, западает в душу. И, наконец, однажды, Хосок, таинственно улыбаясь, отводит Тэхёна в комнату, которую называет «секретной»: — Здесь я занимаюсь тем, что действительно люблю. Когда они заходят внутрь, в комнате темно, весь свет перекрывают плотно задвинутые шторы. Тэхён видит лишь очертания предметов и ощущает присутствие того запаха, которым пропитан весь Хосок, только в несколько раз насыщеннее. Юноша все не решался спросить, что это за аромат — все-таки это личное — но теперь он его и без того понимает, может разложить на составляющие: сухая древесина и какое-то терпкое растительное масло. Теплые, густые, смолистые. Принц впускает в комнату свет, и Тэхён может осмотреться. Видит деревянные рамы, обтянутые тканью, — здесь и уже исписанные и совсем еще чистые. Емкости с цветными порошками, бутылочки с жидкостями. Кисти. Хосок не дает возможности восхититься результатами своих трудов, не позволяет долго рассматривать, но мельком пробегаясь по работам взглядом, Тэхён понимает, что на большинстве из них изображены омеги — очень разные и очень красивые. Тэхён находит картины замечательными. На севере маслом не пишут, а потому искусство, которое во дворце короля Юга можно найти в каждой комнате, для юноши удивительно. Сокджин говорил, что все это — великие мастера, но сейчас Тэхён, полагаясь на свой пусть и не самый искушенный взгляд, думает, что работы принца не хуже. Интересно, может ли такое быть, что он уже видел какие-то из его картин где-то во дворце? Будь он отцом Хосока, обязательно гордился бы сыном и приказал бы выставить их на самом видном месте… — Я хочу Вас написать. Ваш портрет, — Его Высочество скидывает с себя камзол, оставаясь в нижней рубахе с жилетом поверх, но и его в итоге расстегивает. Принц закатывает рукава по локоть, обнажая жилистые смуглые руки, заставляя Тэхёна отвести взор, но сам при этом, видимо, не находит в этом ничего предосудительного. Тэхён не понимает, что и зачем делает Его Высочество, но тот выглядит так, будто знает свое дело, когда смешивает какие-то жидкости между собой и устанавливает раму на подставку. Тэхён слушается, когда ему говорят куда и как сесть, и улыбается изо всей силы — но не по приказу, а потому что принц начинает рассказывать какие-то нелепые истории из своего детства. В которых иногда — на самом деле, довольно часто — фигурируют дон Сокджин и герцог Чон. И Тэхён, хоть и улыбается, чувствует от этого какое-то горькое послевкусие. Потому что сидя с добрым, привлекательным, таким расслабленным и увлеченным принцем, снова думает о герцоге. Если подумать, то герцог Чон с самого начала в их отношениях с наследником присутствует третьим, хотя бы потому что это с его подачи эти отношения начались. И хотя герцог после встречи в оранжерее более не тревожил своим появлением, его запах Тэхёна в Южном Королевстве преследует. Особенно тяжело по воскресеньям, когда омегу ведут на церковную службу, и он вынужден мириться с тем, что герцогом — ладаном — в этот момент дышит. И что кажется особенно несправедливым, так это то, что Тэхён, вероятно, будет думать о Чон Чонгуке даже в день свадьбы с Хосоком, стоя перед алтарем — если свадьба, конечно, случится. Ладан — это напоминание одновременно и о пире в Эверграссе, где они с герцогом повстречали впервые, и Тэхён увидел в том благородного рыцаря. И о бале в королевском дворце Южного Королевства, где Тэхён впервые узнал, что есть желание плоти… И даже о своей последней течке, во время которой к своему стыду Тэхён герцога представлял. …После очередного сеанса позирования Хосоку юноша сидит на стуле в мастерской и наблюдает заходящее солнце: закат на Юге разительно отличается от северного, он теплый и зажигает все вокруг золотым и розовым. Тэхёну нравится. Когда открывается дверь, омега даже не смотрит в сторону входа, уверенный, что это наследник вернулся для того, чтобы проводить юношу в его покои. Но вместо теплого, будто обволакивающего, запаха Хосока Тэхён чувствует резкий — ладана. И оборачивается. Герцог же в первое мгновение даже не на живого Тэхёна смотрит, а на полотно, которое Хосок из рассеянности в этот раз не прикрыл — обыкновенно он всегда так делает, говоря, что покажет только после завершения. А в этот раз вот убежал куда-то, даже не напомнив Тэхёну не подглядывать. Юноша не знает, каким выглядит в глазах принца, а герцог Чон — теперь да. И по его лицу невозможно прочитать совершенно ничего, понятно только, что из колеи написанное его выбило. Но Тэхён ни за что не поверит, что у Хосока получается плохо. Значит ли, что дело не в том, как исполнена работа, а в том, кто на ней изображен? В последнюю их встречу Тэхёну показалось, что герцог был по-своему мягок и деликатен. Может быть, дело в том, что он был первым, кто сказал прямо и открыто, что Тэхён — не уродец какой-то и не ошибка природы. Нет, родители — особенно папа — всегда подчеркивали, что запах не определит его судьбу, но омеге все равно казалось, что они и сами не до конца в этом убеждены. Герцог же в своих словах был уверен. Можно, конечно, напомнить себе, что этот альфа обманывал его так часто, что верить ему глупо, но Тэхёну хочется этого отчаянно. И, возможно, услышать эти слова от него еще раз тоже — всего разочек. Юноша не сразу замечает момент, когда герцог Чон теряет интерес к картине и начинает рассматривать его самого. А когда замечает, зачем-то опускает взгляд, будто солнце ударило по глазам, но не в смущении вовсе, конечно, нет — только чтобы моргнуть несколько раз, похлопать ресницами. Губы будто бы пересохли — так, что приходится очертить их языком. А еще в комнате стало дышать тяжелее — Тэхён чувствует, как ладан оседает в легких, заполняет пространство, подавляет собой все остальные запахи — ничего удивительного, что, пока герцог регулярно был рядом, омега никого вокруг больше не замечал: ни Хосока, ни Чимина, пахнущего морским бризом, ни Сокджина — клубничным мармеладом. Они все открылись ему только недавно, когда один конкретный альфа пропал с горизонта. Странная, наверное, между ними сцена, если со стороны посмотреть. Даже не поздоровались. Просто застыли на своих местах. Тэхён замечает, что правую руку мужчина держит под полой камзола, будто прячет что-то. — Добрый вечер, мой лорд, — начинает герцог, делая первый медленный шаг в сторону Тэхёна, все еще остающегося на своем месте на высоком табурете посреди комнаты. — Никак не мог ожидать, что мы встретимся здесь. — Его Высочество выразил желание написать мой портрет. Мы бываем здесь практически каждый день. — Как результат? — Я его еще не видел, — признается Тэхён. Вопросительный взгляд юноши в сторону своей руки, все еще спрятанной под камзолом, герцог все же замечает. И, видимо, решает не тянуть с тем, чтобы тайну раскрыть: — Это для моего лорда, — делает еще один шаг ближе. — Небольшое… подношение. Перед тем, как произнести последнее слово, герцог Чон на секунду задумывается, пытается видимо перевести свою мысль верно — и ошибается. Вместо куда более уместного «подарок» выбирает это свое «подношение», будто Тэхён тут божество какое-то. Что ж, даже герцог Чон, некогда любимый ученик папы Сокджина, делает ошибки — Тэхён это ему еще припомнит когда-нибудь позже. Например, когда герцог сам упрекнет юношу в скудном словарном запасе или неумении правильно спрягать глаголы. Но едва герцог все-таки показывает то, что прятал, у Тэхёна все предыдущие мысли из головы испаряются, а с губ срывается выдох. У него, кажется, даже руки дрожат, когда он тянется к сокровищу, и герцог вынужден буквально вложить букет в ладони Тэхёна и заставить обхватить его, запечатав своими — в знакомых черных перчатках — сверху. Тэхён смотрит на незабудки и не верит. Но в черные глаза герцога он все равно смотрит дольше, потому что они не отпускают. Как и руки герцога не отпускают его ладони. — Откуда? — Пусть это останется секретом, — таинственно улыбается герцог и чужие руки все-таки освобождает, убедившись, что они крепко держат цветки, но сам так и остается стоять рядом. — Нашел у одного хорошего знакомого. — Хорошего знакомого? — сам того не ожидая, с ноткой подозрения тянет Тэхён, чем вызывает у герцога смешок. — Насколько хорошего? — Пусть это останется тайной. Тэхён губу прикусывает от волнения, а потом вдыхает знакомый и любимый аромат цветов: теперь уж точно нет никаких сомнений в том, что это они. В груди трепещет и радуется, но одновременно становится грустно оттого, что красота в его руках — временная. — А хороший знакомый не мог бы поделиться с королевской оранжереей ростками цветов? Для коллекции, — озвучивает Тэхён внезапно пришедшую в голову идею. — Могу я попросить герцога мне посодействовать? Мужчина видимо намерения омеги понимает очень хорошо, и, пожав плечами, будто ему это ничего не стоит, с улыбкой отвечает: — Хорошо, незабудка. Я сделаю это. И это оказывается одновременно очень больно и очень сладко. Спустя столько времени слышать это ненароком брошенное «незабудка». Тэхён понимает, что между «незабудкой» папы и «незабудкой» герцога большая разница. Папа называл его так с нескрываемой нежностью, а герцог Чон — с едва сдерживаемой иронией, будто подначивая. Папа вкладывал в это смысл, всю свою любовь, а герцог и не догадывается, что это слово уже означает для Тэхёна. Но даже без этого Тэхёна плавит, потому что тоска по ушедшему — страшная тоска. Герцог, кажется, замечает изменения в поведении, потому что начинает смотреть с тревогой, снова хмурится — он, по мнению Тэхёна, вообще невозможно много хмурится для южанина — понабрался у жителей Севера, наверное. А потом он зачем-то все-таки Тэхёна касается, приподнимает его лицо за подбородок и смотрит очень серьезно… Хосок своим появлением спасает Тэхёна второй раз. Но если в прошлый, спасать нужно было от герцога, то сейчас юноша уже и не уверен от кого. Может быть и от него самого… Они с герцогом отскакивают друг от друга, будто им действительно есть, что скрывать. Альфа резко делает шаг назад и выглядит совершенно невозмутимо, чему Тэхён завидует. Потому что сам он лицом пылает, от кончика носа до кончиков ушей — и хотя это всегда можно списать на духоту в помещении, себя же не обманешь. — Давно не виделись, Ваше Превосходительство, — приветствует герцога Хосок. Выпрямляет спину, возвращая себе королевскую осанку, которая как по волшебству во время работы над картиной обычно куда-то исчезает, скрещивает на груди руки и смотрит на друга с подозрительным прищуром. — Извините, Ваше Высочество, — как-то излишне бодро отзывается герцог Чон. — Был занят. — Чем обязаны сейчас? — Хосок переводит взгляд с герцога на Тэхёна и обратно, как будто пытается понять, что происходило в мастерской секунду назад. Либо же Тэхёну от страха это уже мерещится. При этом понимает же, что бояться нечего, ведь ничего предосудительного не произошло. — Пришел порадовать Вашего гостя, — герцог взглядом указывает на букетик в руках Тэхёна, и тот сильнее прижимает его к себе. Хосок смотрит с непониманием, ожидая объяснений. — Незабудки, — продолжает герцог Чон, называя цветы их северным названием. Южного Тэхён не знает, может быть, его и не существует вовсе. — Милорд скучает по дому, эти цветы напоминают ему о нем. Тэхён пытается понять по лицу Хосока, сопоставил ли он его запах с запахом цветов, но понимает, что он вряд ли их чувствует — букетик ведь такой маленький. И Тэхён маленький, а вернее сказать незаметный и невыразительный. И принц, скорее всего, за все то время, что они провели вместе, так и не понял, чем пахнет Тэхён. Тишина стоит в комнате еще некоторое время, герцог и наследник смотрят друг другу в глаза, и в конце концов Его Высочество сдается: — Чонгук, — Хосок опускает плечи и возводит глаза к потолку. — Мог бы и не прятаться все это время. Я тебе не враг, ты мне тоже. Тэхён не очень понимает, почему принц говорит что-то о вражде, но все равно чувствует, что герцог, что секунду назад был напряжен и готов защищаться, расслабляется. Мужчина на омегу даже не смотрит, когда шагает к наследнику, водружает руку тому на плечо, разворачивает чуть вправо, в сторону портрета, и своим привычным насмешливым голосом спрашивает: — Когда ты меня уже нарисуешь? — Когда буду достаточно хорош, — просто отвечает Хосок, пожимая плечами. — Ты уже, — герцог кивает на то, что вскоре станет портретом Тэхёна. — Это великолепно.

***

В камине умиротворяюще потрескивает огонь — к концу осени вечера становятся холоднее даже на Юге. Звон хрустальных бокалов о столешницу, терпкий запах крепленого вина наполняют комнату домашним уютом, ощущением спокойствия и безопасности. У себя в доме Чонгук этих чувств не испытывает: может быть, из-за неприятных воспоминаний, таящихся в каждом углу, а может быть просто из-за того, что стараться герцогу особенно не для кого — разве что ради себя. А вот Юнги есть для кого. Первый советник сидит в кресле напротив и, будучи в роли хозяина, периодически обновляет содержимое бокалов. Они с герцогом заперлись в его кабинете, чтобы без посторонних обсудить произошедшее на королевском совете несколько дней назад, а затем, возможно, пьяно поразмышлять о жизни и разойтись по спальням. В такие дни Чонгук обычно остается у Юнги в той самой, своей личной, спальне. — Что это было? — спрашивает советника герцог. — Я об обвинениях, которые выдвинул против тебя Его Величество. При всех. Ответ звучит достаточно провокационно для того, чтобы, будь они сейчас не вдвоем, Юнги нажил бы себе проблем: — Он боится, — граф морщится, сделав слишком большой глоток вина. — Что у него заберут власть. Чонгук в глубине души по-настоящему обожает вечера, подобные этому. Под действием алкоголя Юнги смягчается и расслабляется. И, что немаловажно, у него развязывается язык. Граф Мин об этом знает, а потому давно взял за правило в обществе не пить — иначе бы давно попрощался не только со службой, но и с головой. Но Чонгук же дело другое. С ним Юнги тоже держится строго, но порой слабину себе все-таки позволяет. — С чего бы ему бояться? — Аристократы вокруг него богатеют и набирают силу, наживаются на колониях на Дальних Островах. Его единственный сын — ничтожество… — Эй, — прерывает уже тоже далеко не трезвый Чонгук. — Попридержи язык. — Это не мое мнение, это слова, которые я лично услышал от короля, — уточняет Юнги. — «Мой сын — ничтожество и не может даже внука подарить». Он считает, что династия в уязвимом положении: Хосок — единственный наследник и при этом не подает больших надежд. И в чем-то я с ним даже согласен, — возражения Чонгука граф принимать не хочет и качает головой, не давая тому сказать. — Но при всем этом Его Величество не хочет объединяться с сильными фамилиями, потому что боится, что они получат слишком много влияния… Я долго думал и понял, что ноги у этого нелепого брака с мальчиком с Севера растут именно отсюда. Это союз, который не даст Югу ни солдат, ни богатств — зато король будет чувствовать себя в безопасности. Надолго ли? Чонгуку на это ответить нечего, потому что с последним он поспорить не может: если Южному Королевству понадобится военная поддержка, Совет Северных Лордов ради Тэхёна и пальцем не пошевелит. Да и не доберется северная армия до Юга никогда в полном составе — кораблей не хватит. Разве что идти через горы, но это граничит с самоубийством. Про богатства и говорить нечего… Кто здесь кому еще должен остался. — К слову, ты правда никогда не думал выдать Виктора за Хосока? — внезапно приходит в хмельную голову Чонгука вопрос. — Ни за что не поверю. — Правда, — Юнги перемены темы будто и не замечает. — Я плохой отец, и я это прекрасно знаю. Но все-таки я желаю своему сыну счастья. С утверждением, что Юнги плохой отец Чонгук бы поспорил, но графа в этом не переубедить. Мин про себя все понимает: посвятил себя службе после смерти супруга, сыну-омеге времени уделял мало и тот вырос под присмотром учителей да слуг. Но все же о том, что такое плохой отец, Чонгук знает не понаслышке, и, что бы Юнги ни считал по этому поводу, граф Мин — не он. Он отец горюющий и запутавшийся, но никак не плохой. — А с Хосоком Виктор счастья не найдет? — в итоге спрашивает герцог. Граф Мин усмехается и смотрит на Чонгука своим затуманенным вином взглядом, вот-вот готовый дать ответ и на этот вопрос. Но сделать этого ему к неудовольствию Чонгука не дает стук в дверь. От неожиданности Юнги даже дар речи теряет, потому что каждому в доме известно, что если граф и герцог пьянствуют вдвоем, то мешать им запрещено категорически. Значит, случилось что-то действительно важное. Смущенный слуга, которому герцог был вынужден-таки открыть, подносит графу поднос с письмом, запечатанным королевском печатью. Юнги, вскинув бровь, печать вскрывает и быстро пробегается по его содержимому глазами: — Ну вот, служба не спит, — хмыкает граф. — Я же говорил: Его Величество хочет чувствовать себя в безопасности… Чонгук такому ночному письму удивлен тоже. Разве что случилось что-то по-настоящему важное, неспособное подождать до утра. Но нет, новость оказывается совсем не из этого разряда. — Он объявляет королевскую охоту. Среди приглашенных — северные лорды и восточные послы. Просто дружба народов какая-то… — невнятно бормочет себе под нос Юнги. — Мне велено всех оповестить. Ты кстати тоже приглашен, герцог Чон. Готовься к представлению.