forget-me-not

— Столица плохо на тебя влияет. Ты только вернулся, а уже начал думать членом. Именно с этой фразы, произнесенной графом Мин Юнги, начинается утро Чонгука после бала. Пробуждение сопровождается еще и головной болью, сухостью во рту, а главное — чередой размытых воспоминаний о прошедшем вечере. В них, помимо Чонгука, еще два главных действующих лица — и граф Сорес, очень даже неплохо герцога ублаживший по старой памяти, не в их числе. В этих воспоминаниях есть Луи. Тот самый Луи, к которому Чонгук более не имеет права обращаться просто по имени. Все такой же прекрасный, каким был в их последнюю встречу — каким всегда был. Годы над ним, видимо, не властны, а потому даже в свои тридцать шесть он все еще лучшее олицетворение греха. Мысли о нем отзываются болью под ребрами: это сердце страдает по утерянному, и это тело напоминает о шраме, полученным когда-то из-за этого омеги. Боль пьянит, но та часть воспоминаний, что включает в себя молодого северного лорда, отрезвляет. Потому что Чонгук понимает, что даже для него существует черта, которую переступать не следует. Герцог далек от святости — сейчас он от нее дальше, чем когда-либо был в своей жизни, — и он этого не стыдится, он к этому сознательно шел. Но его выводит из себя, что равновесие, которое Чон нашел на Севере и оберегал все это время, оказалось настолько шатким, что он даже на несчастном мальчишке сорвался — а ведь тот всего лишь не вовремя подвернулся под руку. К изголовью кровати подходит слуга с бокалом воды, который герцог принимает и жадно выпивает. Мужчина узнает комнату, в которой проснулся: когда-то давно граф Мин отдал ее в распоряжение пятнадцатилетнему Чонгуку, только-только вытащив того из пьяной драки, из которой молодой герцог точно не вышел бы победителем. Юнги тогда сказал, что Чон может приходить, когда пожелает — или когда появится необходимость. И вот, Чонгуку скоро уже тридцать, а он этой возможностью до сих пор пользуется. — Зачем ты полез к этому мальчишке? Ты для этого его с Севера привез? Чонгук даже не переодет — так и провел ночь в парадной одежде, — а потому сперва приподнимается и скидывает с себя камзол, морщась от каждого движения, отзывающегося пульсирующей болью в голове. Затем слегка взбивает подушку и оказывается в полусидячем положении, скрестив на груди руки. Уже по самой постановке вопроса он понимает, что все те образы, которые крутятся в голове, к сожалению, соответствуют действительности. — Я привез его с Севера, чтобы он подарил Хосоку сына, а Югу будущего короля, — отвечает Чонгук ровным голосом. Юнги, в этот момент делающий из чашки глоток чего-то очень пахучего, но Чонгуку неизвестного, давится. — Скажи, что ты шутишь. — Увы. — Ты понимаешь, что ты сделал? — Чтобы ты ни увидел вчера, между нами ничего не было. И не могло быть. — Но выглядело все иначе. — Я извинюсь перед ним. Сегодня же. — Да уж пожалуйста! — фарфоровая чашка со звоном летит на столик перед графом. Подобная раздражительность графу вообще-то не свойственна. Юнги вообще редко повышает голос — ему этого делать и не нужно, чтобы производить впечатление, внушать страх или получать желаемое. Все эти задачи успешно выполняют титул и должность: граф Мин Юнги, гранд Южного Королевства, Первый Советник Его Величества Хосе II Верного, а значит — самый влиятельный человек после короля. Дополнительный вес всему этому набору придает то, что он самый молодой Первый Советник в истории. Пять лет назад, в свои тридцать, он вошел в Королевский совет, а на момент вступления в должность Первого Советника ему было всего тридцать три — Чонгуку сообщили об этом в письме, и новость эта не вызвала в герцоге ни капли удивления. Потому что он всегда знал, что граф заберется очень высоко. Для всех остальных Юнги может быть кем угодно: демоном во плоти, королевским псом, которому и приказов отдавать не нужно — он и без них знает, чего от него ждут… Для Чонгука же граф Мин тот, кого можно назвать старшим братом, пусть и не по крови, но по роли, которую мужчина сыграл в его жизни. Чон потому и позволяет Юнги таскать себя за вихры — старая привычка еще с тех времен, когда граф молодого герцога, оставшегося без родителей и наконец-то вдохнувшего свободы, пытался воспитывать. И в некоторой степени даже преуспел в этом. — Расскажи мне о нем, — вернувшись в свое привычное отстраненно-холодное состояние, просит Юнги. — Может быть сначала завтрак? — подначивает Чонгук, но Юнги безжалостен, и похмелье герцога него не повод не делать свою работу. Граф Мин правда предпочитает называть это более высокопарным «выполнять долг». — Уже собираешь информацию? Так сразу? — Это то, что я должен был сделать до того, как ты привез его. И я бы сделал, если бы знал о свадьбе. Но ни ты, ни Его Величество не соизволили посвятить меня в свои планы, — Юнги пытается казаться сдержанным, но по едва заметному постукиванию указательным пальцем по предплечью, Чонгук понимает, что граф раздражен больше, чем обычно. — У меня не было времени, чтобы вступать с тобой в переписку, — граф поджимает губы, очевидно, соглашаясь. — Встречный вопрос к тебе: почему Его Величество не посвятил Первого Советника в детали столь важного дела? Граф некоторое время молча смотрит Чонгуку в глаза, и герцог уверен, что тому есть, что сказать. Юнги, однако, выбирает оставить подробности своих взаимоотношений с Его Величеством при себе. — Не пудри мне мозги. Вернемся к омеге. Что я должен о нем знать? — граф пресекает попытку Чонгука превратить деловой разговор в разговор по душам, но это и не удивительно. Граф Мин — не Хосок, у которого все на лице написано. Юнги прекрасно знает — нутром чует, — когда, с кем и где говорить можно. Поэтому герцогу остается только подчиниться и рассказать Юнги то, что, по его мнению, Первый Советник должен знать. — В нем нет ничего особенного, — Чонгуку самому неплохо было бы разложить по полочкам у себя в голове причины своего практически спонтанного решения. — Он показался мне безопасным вариантом. Лорд Ким, отец Тэхёна, не самый влиятельный лорд и беден, как церковная мышь. Он не станет вмешиваться в дела Юга, пока находится на содержании у нашего короля. — То есть, герцог Чон, ты вложил ему в руки деньги Юга, и за это ожидаешь лояльности? Что мешает ему играть за обе стороны? — уточняет Юнги. Он не выглядит недовольным, всего лишь пытается проследить логику принятия решения. Хотя если бы граф знал, на каких условиях лорд Ким продал свое дитя, точно усомнился бы в умственных способностях Чонгука. Но условий этих Первый Советник не знает — а Чон по приказу Его Величества ему о них не сообщает. Что еще Юнги не знает, так это Север и северных лордов. По крайней мере, не в той степени, в какой их знает Чонгук. После разговора с Хёнродом в Эверграссе герцог потратил два дня не только на праздное распитие вина. И сильно стараться не пришлось, чтобы понять, что отношения с большей частью Совета у лорда Эйлен-Скёлах напряженные. И что причиной всего, как бы дико это Чонгуку ни казалось, был старший сын Хёнрода. Танец герцога с Тэхёном произвел на лордов и их семьи куда большее впечатление, чем это событие на самом деле заслуживало; некоторых оно даже оскорбило. Потому что запах омеги на Севере значит многое, а лорд Ким со своим первым супругом в свое время слишком упорно делали вид, что у их сына нет никакого изъяна — по северным меркам изъяна — и преподносили юношу как драгоценность. Один из лордов даже поведал Чонгуку, что однажды сватался к Тэхёну, искренне желая помочь Хёнроду, в прошлом своему боевому товарищу, сбыть проблему с рук. Но вместо того, чтобы сказать спасибо, лорд Ким после смотрин почему-то вытолкал альфу за порог замка… «Возможно, потому, что у тебя слюна по подбородку стекала при виде его сына, как стекает сейчас, когда ты видишь молодых омег», — мысленно предположил Чонгук, слушая «исповедь» пятидесятилетнего кабана, которому хмель развязал язык. Чонгук уверен, что этот отвергнутый лорд был не единственным, кому Хёнрод со своей избирательностью и гордыней был не по нраву, и не единственным, кто держал на него обиду, распространяя слухи или отказывая в помощи. Герцог не знает, злопамятен ли лорд Ким, но если настолько же, насколько злопамятен средний северный лорд, то Совету Северных Лордов будет непросто уговорить его забыть прошлые обиды. — Знаешь, — историю про неудачные попытки выдать Тэхёна замуж на Севере герцог графу не рассказывает, но зато решает поделиться с Юнги другими наблюдениями, его беспокоящими, — лучше держать на крючке одного лорда, который от тебя зависит, чем играть в игру, правил, которой не знаешь. Перед моим отъездом Совет был излишне полон энтузиазма по поводу свадьбы Хосока, — Чонгуку интуиция подсказывала, что что-то здесь нечисто. — У меня нет никаких оснований подозревать их в чем-то, но мне все равно было не по себе. Я готов был наплевать на предчувствие и привезти сюда сына одного из первых лордов, — лорд Грин согласился отдать своего сына-омегу в руки Хосоку до свадьбы почти без раздумий, что тоже вызвало подозрения. — Но появление Тэхёна меня переубедило. — Что ты имеешь в виду под появлением? — Юнги хмурится. — Он же не благим знамением на тебя снизошел. — Практически. Многие спрашивают у Чонгука, почему Тэхён. И всем вопрошающим Чон дает разные ответы: Хосоку говорит про характер и внешность, самому Тэхёну про спасение из ледяных оков Севера, Юнги вот сейчас — про попытку избежать возможных политических интриг Совета. Для каждого у него заготовлена своя правда — и ни одному Чонгук не солгал. Остается только удивляться, как так сложилось, что Тэхён подошел на роль супруга Хосока по всем параметрам, даже не стараясь угодить. И должен ли был Чонгук увидеть подвох и в этом тоже? Или же его паранойя — всего лишь закономерный результат слишком близкого общения с графом Мин. — Что-то еще? — Подозреваю, что Северные Лорды могли остаться недовольны моим выбором. Часть из них. Предупредить об этом Юнги стоит, хоть это вовсе и не катастрофа, учитывая то, с кем они имеют дело. Даже если представить самый худший и самый маловероятный исход — войну, Южному Королевству ничего не грозит. Лорды прекрасные воины, но без кораблей Юга, на своих несчастных суденышках, они никогда не доберутся до Катарины. — Не вижу проблемы, — отмахивается граф с легким пренебрежением. — Пусть радуются тому, что есть. Учитывая любовь Его Величества давать обещания и держать их, они в любом случае получат выгоду от этого союза. И они сами наверняка об этом знают. Юнги намекает на прижизненное прозвище, данное Хосе II — Верный. Еще ни один договор, заключенный Его Величеством не был нарушен, ни одному своему слову он не изменил. Король называет это стабильностью и надежностью, Юнги — предсказуемостью. Кто из них прав на самом деле неизвестно, но Его Величество пока что одерживает в этом споре победу, потому что еще никогда Южное Королевство не богатело так стремительно, как при нем. — Почему мальчика все еще не представили как жениха? Для этого есть препятствия? Чонгук знает правдивый ответ на этот вопрос, но вместо этого, не удержавшись от усмешки, отвечает: — Король дал ему и Хосоку время привыкнуть друг к другу. — Отлично. Значит, у нас есть возможность его переубедить, если что-то покажется подозрительным, — граф заметно расслабляется после этой новости. Юнги решительно хлопает себя по коленям, закрывая этим жестом тему политики. И все-таки переходит к вопросам личного характера. — Что ты вчера устроил? Мне не хочется однажды увидеть тебя без головы из-за того, что ты воспылал чувствами к омеге наследника. Его Высочество что угодно простит, но король — нет. Даже тебе. Да, все помнят печальную судьбу любовника предыдущего супруга Хосока. И его голову, упавшую с плеч от удара топора на площади перед дворцом. И ужас на лице тогда еще супруга Хосока, которого заставили на казнь смотреть: бедняга был опустошен — может быть, он этого альфу действительно любил… На мгновение Чонгук представляет себя на месте казненного и сразу же морщится, отгоняя наваждение. — Это досадная случайность. Я говорю правду, — Чонгук не уверен, что ему стоит обсуждать свои сердечные дела на не совсем свежую голову, но почему-то все равно продолжает. — Я был не в себе. Если тебя это успокоит, то я осознаю возможные последствия. — Дело в нём, да? — Чонгук понимает, кого Юнги имеет в виду: друг перестал называть Луи по имени еще четыре года назад, если не раньше. — Ты снова за свое? — Он надел черное, — Луи перед глазами так и стоит в своем камзоле, что чернее ночи. Как всегда безупречный. И как всегда принадлежащий не Чонгуку. — Это вывело меня из себя. Тэхён… лорд Ким, просто оказался рядом. Юнги не злится, но выговаривает как ребенку: — Чон Чонгук, напоминаю, что ты однажды чуть не подох на дуэли из-за этого омеги. И король позволил тебе убраться из Южного Королевства исключительно, чтобы ты, не дай бог, не наворотил еще дел. А твой так называемый возлюбленный выскочил замуж во второй раз, не успел корабль с тобой на борту отчалить на Север. Чистая правда. Изначально король идею Чонгука уехать счел глупостью, ошибкой молодости, которую герцог Чон делает на горячую голову — его ведь в столице с его-то родословной и способностями ожидала блестящая карьера и блестящий брак, и не с каким-то вдовцом почти на десяток лет старше, получившим титул исключительно благодаря замужеству, а с более достойной партией — но внезапно смягчился, когда узнал, что на дуэли из-за этого самого вдовца герцог чуть не истек кровью. Лишь после этого желание Чонгука избавить Южное Королевство от своего присутствия было удовлетворено. — Он пришел в черном, Юнги… — снова зачем-то повторяет Чонгук. Почти выскуливает, понимая при этом, насколько жалко звучит. Чонгук не всегда был таким, каким его видят сейчас. Было время, когда молодой герцог носил в свете прозвище «монах» — отголосок воспитания почти до фанатизма религиозного папы и до жестокости строгого отца. Чонгук лишился обоих в пятнадцать, пережил подростковый бунт, но отказаться от аскетичного образа жизни, приверженности черному цвету и отсутствию вычурности в одежде не мог довольно долго. Может быть, он действительно был похож на монаха… Придворные над ним не смеялись, помня о его фамилии и близости к королевской семье, но это не означает, что Чонгук чувствовал себя в их окружении своим. Все изменилось с появлением в жизни двадцатилетнего герцога виконта Луиса де ла Торре — случайное знакомство, обернувшееся и блаженством, и пыткой. Это он помогает Чонгуку избавится от раздражающего прозвища, учит наслаждаться жизнью. И начинает виконт с того, что дарит Чонгуку черные перчатки с вышивкой и просит начать уже наконец привыкать к роскоши, купаться в которой герцогу положено по статусу. И Чонгук к ней постепенно привыкает, но черный как был, так и остается его цветом. А потом, спустя пару лет своей безнадежной влюбленности в Луи, Чонгук впервые видит одетым в черное уже самого виконта. И тут же выпаливает признание: «Мне нравится видеть тебя таким. Я чувствую, что ты мой. И что все вокруг будут знать, что ты мой, если встретят нас вместе». Это могло бы звучать отчаянно романтично, если бы черный на омеге в тот день не был символом скорби — виконт надел траур по недавно умершему мужу, которому все время своего знакомства с Чонгуком был раздражающе верен. А герцог Чон пришел в его дом и заявил, что эта смерть означает для виконта свободу. В тот день Чонгук доказывает это тем, что впервые берет Луи на столе в кабинете покойника. Нет, не так — стол здесь вовсе не важен: в тот день Чонгук его впервые берет. А овдовевший виконт не возражает, совсем наоборот — двигает бедрами навстречу и чувственно стонет, наплевав на присутствие прислуги поблизости. Сводит с ума. И после, уже в кровати, вырисовывая своими тонкими длинными пальцами узоры на обнаженной груди герцога, говорит: «Если тебе когда-то покажется, что ты меня навсегда потерял — неважно по какой причине, — но я появлюсь перед тобой в черном, знай, что я все еще твой. Пусть это будет нашим тайным знаком». Юнги об этом уговоре, конечно же, не знает, когда пытается Чонгука вразумить: — Так, может быть, черный просто в моде? Об этом ты не подумал? — А он в моде? — устало спрашивает Чонгук, хотя понимает, что ответ на этот вопрос по сути ничего не изменит — послание Луи все равно остается в силе. — Понятия не имею, — сдается Юнги. — Я не разбираюсь, ты же знаешь. Но лучше бы это было так. Граф Мин, конечно же, прав. В противном случае высок риск того, что Чон сорвется и наломает дров. Он, собственно, уже начал это делать — прошлая ночь тому доказательство.

***

— Примите мои извинения, милорд. Чонгук сталкивается с юношей случайно, когда направляется к Хосоку с целью объясниться. Чонгук был бы рад забыть, как обошелся с юношей, но, к сожалению, помнит если не все, то многое, и лучше всего — дрожащие светлые ресницы омеги и свое злое, почти садистское, предвкушение от того, что вот сейчас мальчишка сдастся и заплачет. Но этим он Чонгука не осчастливил, был на грани, но все равно сдержался, наградив герцога только презрением. Сегодня герцог Чон кланяется этому омеге ниже, чем обычно, задерживается в таком положении, дольше, чем обычно. И даже не чувствует, что его гордость как-то ущемлена: перед самим собой признает, что перегнул. Юноша выглядит удивленным, будто совсем не ожидал от герцога подобного. Он напряжен, стоит в закрытой позе, скрестив на груди руки, и смотрит с прищуром. В мальчишке нет страха, как вчера, но есть гордость, которую Чонгук замечает в нем впервые — и отчего-то сам чувствует из-за этого удовлетворение. В каком-то смысле он этому изменению лично посодействовал. Гордость лишней не бывает. — Я извиню герцога, — отвечает Тэхён на северном языке, будто специально, и сегодня Чонгук даже не хочется настаивать на использовании южного. — Но он должен ответить на мой вопрос. — Если это в моих силах. Чем я могу помочь? — Я хочу знать, – юноша заминается, и Чонгук видит, как тяжело ему дается следующая фраза. Омега смотрит прямо на герцога, и хотя он пытается выглядеть твердым и решительным, его губы еле заметно дрожат, а глаза покраснели и опухли — вероятно, все-таки плакал, но ночью и в одиночестве. — Я хочу знать, сколько я стою. После этого вопроса становится ясно, что не грязные намеки герцога были основной причиной слез и что вовсе не за них от него ожидают извинений. Молодого лорда намного больше задело знание о предательстве близких людей, чем неподобающее поведение Чонгука. Герцог не видит смысла утаивать: — Две теплые и сытые зимы для всех обитателей Эйлен-Скёлах. Ответ, кажется, бьет омегу под дых, и его дыхание на секунду сбивается. А затем он как-то очень серьезно шепчет — не к герцогу обращаясь, а скорее к себе самому: — По крайней мере, это не мало. Не так уж и обидно. — Если свадьба в итоге состоится, лорд Ким будет получать ежегодное пособие в такой же сумме. — Я же правильно понимаю, что отец знает, что если я вернусь домой, то это будет не из-за того, что южное солнце пришлось мне не по нраву? — Да. Но шанс такого развития событий… — Не велик, — юноша останавливает дальнейшие объяснения герцога, выставив вперед руку. — Я знаю, спасибо. — Я могу сделать что-то еще? Во взгляде молодого пока-еще-лорда, но в будущем, возможно, и короля отчетливо виден укор. Юноша поджимает губы и грустно усмехается. — О, — и здесь Чонгук открывает для себя новую сторону мальчишки, узнает, что ему не чужд сарказм, — пожалуй, того, что герцог уже для меня сделал, будет достаточно. Помощи хватит на всю жизнь. Выпад засчитан. Да, все верно: всю дорогу до Катарины герцог твердил юноше, что помогает ему. И, более того, Чонгук сам все еще в это верит. Будет преувеличением сказать, что все две недели после возвращения герцог днями и ночами думал об этом омеге — у него были и более срочные дела. Но если случалось так, что Чонгука посещала какая-то мысль о молодом лорде, то в сознании мужчины он каждый раз представал запуганным мальчишкой. Сейчас же герцог видит перед собой не мальчика, а юношу, который переживает перемены, пытается принять несправедливость, но одновременно становится сильнее. И когда-нибудь он обязательно расцветет — в Южном Королевстве у него будут на это шансы. Чон уже готов удалиться, убраться подальше с глаз молодого лорда, но Тэхён внезапно его останавливает. — Я хочу, чтобы герцог Чон меня выслушал. До конца. И мужчине ничего не остается кроме как согласиться. — Это не то, о чем я мечтал, — начинает свою речь Тэхён. — У меня перед глазами всегда был пример родителей — они были созданы друг для друга. Чувствовали запахи друг друга даже на большом расстоянии. И в смеси с другими тоже — невероятно, правда? Это большая редкость. Я смотрел на них и хотел также. Хотел полюбить и чтобы меня полюбили в ответ. В любви я хотел бы подарить мужу детей — папа всегда говорил, что без нее дети вянут… — юноша усмехается, а Чонгук в этот момент замечает складку, залегшую меж его глаз, и почему-то не может отвести от нее взгляд. — Теперь же, у меня этой мечты нет. Меня забрали на другой конец света и поставили перед фактом того, что я лягу в постель к альфе, который даже не будет мне мужем… Пусть и до поры до времени, — снова усмешка. — Но если все пройдет по плану, мой будущий сын родится на Юге, чтобы когда-нибудь стать его королем. Он будет верить в южного бога, и от него он получит власть как король. И когда мой учитель рассказал мне, что в южной религии есть понятие греха — которое чуждо мне, но будет не чуждо моему сыну, — я серьезно задумался. Будет ли этот бог милостив к королю, который был зачат во грехе? А к землям этого короля и его народу? Герцогу хочется оставаться спокойным и не испытывать учащенного сердцебиения, но он все-таки пропускает через себя слова омеги. Возможно, он совершает эту ошибку, потому что никак не ожидает услышать предостережение, звучащее больше как пророчество, о божественной каре от человека, родившегося и выросшего в другой культуре. К горлу подступает легкая тошнота, которая всегда настигает Чонгука при посещении воскресной службы и во время исповеди — он уверен, что многие южане, как и он, беззастенчиво лгут святому отцу, но лишь герцог испытывает это мерзейшее чувство. Чувство, что он липкий и грязный внутри. Он о нем и забыл за четыре года на Севере и предпочел бы не вспоминать. Но в Южном Королевстве сделать это не так просто, а потому придется снова учиться с ним уживаться. — Я говорю все это не чтобы разжалобить или испугать. Я говорю это, чтобы герцогу, — юноша кивком головы указывает на застывшую фигуру альфы, — иногда слишком уверенному в собственной правоте и мудрости, было известно, чего он меня лишил и на что он меня обрек. И, может быть, не только меня. Юноша не прощается. Просто разворачивается на каблуках, к которым уже привык — потому что делает это до ужаса легко и грациозно, — и герцог готов поклясться, что в этот момент он ощущает, как за омегой тянется легкий цветочный шлейф, которого Чонгук за ним никогда так отчетливо не ощущал. Даже прошлым вечером. Не ко времени и не к месту Чонгук вспоминает внезапно вспыхнувшее вчера непреодолимое желание понять, насколько правы северные лорды, утверждающие, что омега не пахнет. На самом деле, он заранее знал ответ на этот вопрос, так как уже успел заметить присутствие чужого аромата в комнате, но все равно наклонился к шее омеги и впервые по-настоящему впустил в легкие его запах. И он очень хорошо помнит свою фразу, почти сразу сорвавшуюся с губ: «Ты так приятно пахнешь… Как я раньше не замечал». Сегодня запах Тэхёна содержит больше цветочных оттенков, он стал чуть слаще, немного более медовым, хоть и остался довольно слабым — не знай Чонгук, с чем сравнивать, он бы и не заметил отличий. Скорее всего, он бы вовсе ничего не заметил. Вчера вечером Чонгук под действием вина насмехался над юношей и его неопытностью. Сегодняшним утром Чонгук, уже более здравомыслящий, не осуждает молодого лорда нисколько за реакции тела, с которыми тот столкнулся, возможно, впервые. И тем более герцог не считает омегу шлюхой — никому не должно быть стыдно испытывать различного рода желания, как бы правила приличия ни пытались убедить в обратном. А конкретно сейчас до герцога доходит, что реакции эти могли быть вызваны не только и даже не столько тем, что Тэхён нашел увиденное вчера привлекательным и интересным… Причина намного проще. Герцогу не нужно много времени, чтобы принять решение. Почему он всегда принимает их молниеносно, если дело касается Ким Тэхёна, он подумает позже, если вообще подумает. Сейчас же Чонгук, как и планировал изначально, прямиком направляется к Хосоку, зная, что должен сделать. Так будет правильно.

***

Вы можете родиться в семье аристократа или крестьянина, вы можете быть подданными разных королей и говорить на разных языках, но есть то, что всегда будет вас объединять, если вы оба омеги: вам обоим будет знакомо чувство, испытываемое при приближении течки. Его не спутаешь ни с чем. За пару дней до ты уже абсолютно уверен, что она скоро случится. Тебя бросает то в жар, то в холод, в голове поселяются смущающие мысли, мешающие сосредоточиться на повседневных делах, а твой запах постепенно меняется, становясь более ярким. С Тэхёном это должно было случиться примерно через месяц, но никак не сейчас, а потому на, казалось бы, очевидные симптомы он внимания не обратил — не самое стабильное эмоциональное состояние легко можно было списать на сильный стресс. Когда юноша просыпается утром, ему жарко и нестерпимо хочется открыть все окна в комнате. Не только из-за духоты, но еще и потому, что его со всех сторон обволакивает собственный густой запах. Он чувствует такие привычные и любимые незабудки в воздухе, и ему хочется завыть в голос, потому что это слишком рано. Он же только этой ночью принял окончательное решение: дать им с Хосоком шанс. Может быть, Тэхёна и купили. Может быть, у него нет больше семьи и за него некому заступиться. Но пока что у него есть он сам — и если тому суждено, то он готов дать всем этим людям вокруг то, чего они хотят. Но при условии, что сам он заберет взамен то, что ему полагается. В замке отца Тэхёна часто преследовали мысли о том, что он недостоин быть частью своей семьи, но он не давал им права укорениться в сознании. Потому что упрямец и гордец, а еще потому что на самом-то деле всегда знал свое место: не безродный крестьянский мальчишка, а сын северного лорда. Его так воспитали, вложили в голову идею о том, что всегда следует уметь защитить себя — и он всеми силами пытался, пусть и по своему, предпочитая побег от реальности открытой схватке. Но этой ночью Тэхён понял, что пришло время быть сильным. Сколько браков было заключено против воли молодоженов? Множество. Сколько слез пролито по этому поводу? Целый океан. Так неужели всего одна небольшая деталь — буквально прихоть — что-то меняет? Да, меняет. Но, так уж и быть, Тэхён это переживет. Тем более, что принц Хосок действительно кажется добрым и понимающим, Тэхён готов попытаться ему довериться. Пока что он знает его совсем плохо, но все равно почему-то уверен, что наследник не поднимет на него руку и не причинит боль — а это уже неплохое преимущество перед доброй частью северных альф, которые могли бы стать Тэхёну мужьями. Тэхён всего несколько часов назад решил, что попробует быть хорошим супругом наследнику Южного Королевства. Но проснувшись с утра, он понимает, что судьба над ним в очередной раз посмеялась. Услышала его мысли и решила сейчас же воплотить задуманное омегой в жизнь: вперед, Тэхён, время действовать — вот тебе и течка. А Тэхён, оказывается, не готов. Не так сразу… Он находит в себе силы встать с кровати и распахнуть окна, чтобы не оставить Сокджину и Чимину меньше шансов учуять запах. У Тэхёна он усиливается не до такой степени, чтобы кто-то, кроме него самого, заметил изменения. В этот момент он еще надеется, что тело не подведет. Но здесь нет домашнего лекаря, снабжающего специальными отварами, помогающими справиться с симптомами течки, а оттого, еле заметный запах становится меньшей из проблем… У Тэхёна ночнушка сзади промокла до нитки, а еще ему очень хочется чего-то такого, чему определение дать сложно. Тэхён себя успокаивает: он умный, понимает, что это из-за того, что его тело просто хочет рядом с собой альфу. Это естественно. И одновременно страшно несправедливо по отношению к омегам, потому что спасения от этого желания нет. Сокджин как-то рассказал, что свадьбы на Юге принято играть с учетом цикла омеги: саму церемонию проводят накануне, затем следует два или три дня торжества, а с приближением самой течки молодожены удаляются в покои, чтобы скрепить союз брачной ночью. По словам наставника это намеренно делается в течку, чтобы не расстраивать бога похотью, которая не приведет к зачатию, возможному лишь в течку. Ведь главная цель соития — создание новой жизни. Но Тэхёну что-то подсказывает, что дело вовсе не в боге и вере — видел он отношение южан к плотским утехам, — а в том, что во время течки омега в любом случае будет более покладистым. Юноша это на себе ощущает, потому что никак не может отделаться от мысли о том, что приди сейчас герцог Чон в покои Тэхёна с намерением сделать его своим, он был бы не в силах сопротивляться. В голове звучит хриплое «Ты возбудился» герцога. И жар, и дыхание, и его сильный резкий аромат. На вопрос «почему именно этот альфа?» у Тэхёна ответа нет, но, наверное, дело все-таки в запахе: ладан герцога уже очень знаком — других у него в памяти попросту нет; запах же принца омега так до конца и не понял. — Вам плохо, милорд? — словно сквозь туман раздается голос Сокджина. Тэхён даже не замечает его появления в комнате. Забавно, что настоящую проблему наставник не видит, хоть и стоит совсем близко к кровати. Только и говорит: — Я позову доктора. И после Тэхён снова оказывается в забытьи. В себя приходит только, когда ощущает, как его лицо обтирают влажным прохладным полотенцем — это Чимин сидит на краю кровати, и юноша видит на его лице беспокойство одновременно со смирением. Совсем рядом о чем-то шепчутся Сокджин и доктор Перез. Тэхён не разбирает их слов, но, судя по взвинченному состоянию Сокджина, доктор оказался более внимательным к деталям и наставника в происходящее посвятил. Перед тем, как отключиться опять, Тэхён видит, как Сокджин как-то раздраженно дергает плечами и с чем-то соглашается, обращаясь к доктору: — Хорошо, я его позову. Следующий момент просветления сознания приходится на очередные слова Сокджина: — Его Высочество не в столице. Герцог Чон пригласил его провести неделю в своих землях. Принц не успеет вернуться. В голове у Тэхёна после этой фразы стучит набатом только один «герцог Чон», остальное — мелочи. Тэхён уже хочет сам подать голос и попросить доктора сделать что-то с наваждением, в которое он провалился, — ведь не может такого быть, чтобы южные омеги не имели способов облегчить себе течку, — но доктор его опережает. — Я прикажу принести лекарство, которое снимет симптомы, — Тэхён различает слово «лекарство» и вздыхает. — И доложу Его Величеству, что цикл милорда сбился от переживаний и перемены климата. Придется отложить задуманное еще на несколько месяцев. — Какая жалость, — наигранно восклицает Сокджин. — Мы сокрушены. О чем именно «сожалеет» Сокджин, Тэхён по-настоящему осознает только на следующий день, когда окончательно придет в себя и попросит пересказать этот нехитрый разговор между наставником и доктором. Сейчас же он лишь интуитивно ощущает, что все присутствующие в покоях после слов доктора чувствуют облегчение — и ему тоже становится немного легче.