Чудесное путешествие Люси Маклин, убеженки.

      

***

      Нужда гонит Люси подальше от места их ночёвки. Главное — не потеряться. Второе, но тоже важное — не задерживаться. Кажется, одинаково паршиво попасть в лапы к чудовищам или разозлить её спутника. Так себе типчик.       Ещё не стоит, например, наступать ни на что острое голыми ступнями. Ботинки она надеть не рискнула. Новая кожа на пятке и пальцах, кажется, вполне зажила, но кто знает? Она впервые пользовалась этим средством.       Если в Убежище и разбивали что‑то — в основном колени, упав на бетонном полу, — то обычно это заживало само. Но дома и не нужно было идти куда‑то много‑много дней подряд по пересечённой местности.       Отойдя достаточно далеко и вновь злясь на неудобство комбинезона в «этих» делах, девушка старается побыстрее всё закончить. А шагая обратно, краем глаза, из‑под чёлки, замечает какое‑то движение — и замирает.       Ох! Ничего прекраснее она в жизни не видела. Он такой маленький и живой! Это ведь… маленькая корова? Лошадь? Нет. Некое существо с коричневым мехом в белых пятнышках на тощих ногах поедает травку метрах в пяти от неё. Люси так тихо сюда прошмыгнула, что малыш, наверно, её и не услышал. Губы растягивает счастливая улыбка. «Это оленёнок» — вспоминает Люси.       Она присаживается, не отрывая взгляда, срывает под своими ногами пучок травы и, не разгибаясь, чтобы казаться меньше, крадётся вперёд — к этому очаровательному созданию.       Малыш заметил человека, но не смывается — кажется, что вообще не боится. — Привет! Какой ты хорошенький! — шепчет Люси.       Она совсем рядом, пытается не нашуметь, пробираясь к животному. Приблизившись, тянет к нему трясущуюся ладонь с травой. «Они ведь не должны кусаться, или я что‑то путаю?» — мелькает у неё в голове. Чёрный носик смешно двигается, обнюхивая руку Люси. Мягкими губами он берёт с её ладони угощение. — Такой милый! Не боишься меня? Правильно, я тебя не обижу, — тихо говорит девушка.       Она аккуратно касается его между пушистых ушек другой рукой — мягкая шёрстка ласкает кожу.       Гуль подходит тоже так бесшумно, что ни девушка, ни оленёнок не слышат его до последнего мгновения, когда щёлкает взводимый курок его револьвера. Люси и её новый друг синхронно поворачивают головы на звук. Улыбка вмиг покидает её.       Нет! Он всё‑таки решил убить её за наладонник! Мог бы прикончить во сне — так было бы гуманнее. А ещё кормил…       Люси отрывается от оленёнка и медленно поднимает начавшие дрожать руки над головой. Безоружная, на коленях, даже носков нет. Что она может ему противопоставить? — Я думала, мы договорились. Пожалуйста, я ведь просто ищу своего отца! Берите всё, что угодно, из моего рюкзака — может, там что‑то пригодится. Но только не убивайте меня, прошу!       Упырь закатывает глаза. «Глупая, — не собирался он в неё стрелять. — Прямо за ней стоит их обед. Свеженький и нежный!»       Свободной рукой мужчина приказывает ей уйти с линии огня. Поняв, что он хочет сделать, Люси перестаёт дрожать: брови её хмурятся, а чуть приоткрытые губы сжимаются в твёрдую линию. Она вскакивает с коленей и закрывает собой оленёнка. — Нет! Не стреляйте! Так нельзя! Гуль рычит в ответ: — Что ты делаешь? Они уже почти кричат друг на друга, но оленёнок не убегает. Смотрит на разборку с интересом, пережёвывая траву. — Пожалуйста, не стреляйте! — повторяет Люси. Оборачивается на малыша и несколько раз хлопает над ним в ладони, стараясь спугнуть. Это действует далеко не сразу, но потом он скачками, на смешных тощих ногах, улепетывает вглубь зарослей. — Супер. Так держать, убеженка. Ты лишила нас обеда, — предохранитель встаёт на место, и, сунув револьвер в кобуру, гуль поворачивается и бредёт в сторону их лагеря, не скрывая разочарованного выражения лица и качая головой.       Люси догоняет его, дотрагивается до локтя, желая остановить. Обычно он не подпускает никого на такое близкое расстояние, чтобы до него можно было дотронуться. Потому ещё и жив. Да кому придёт в голову в здравом уме останавливать убийцу‑гуля таким способом? Кроме этой глупой девчонки, разумеется. Хмурый взгляд даёт Люси понять, что делать этого не стоило. Гуль одёргивает руку, словно обжёгшись. Хорошо! Да и ладно! Главное, что он не выстрелил. — Его нельзя было убивать! Он не мог быть нашим обедом! — Нашим он уже и не будет, станет чьим‑то другим, — он вновь разворачивается. — И я удивляюсь всё сильнее тому, что ты до сих пор жива. — Послушайте, я хотела бы объяснить. Я на поверхности не так уж давно, но и мне уже понятно, что это не идеальный мир. Не такой, как тот, в котором я выросла. Упырь хмыкает. Но он явно слушает. Люси старается не отставать от его широкого шага. — Но и здесь… Ай! — она накалывает босую ногу на что‑то, а гуль, мгновенно обернувшись, оценивает ущерб. Не найдя ничего опасного, снова отворачивается и продолжает путь. — Так вот, и здесь иногда попадается что‑то хорошее. Что‑то, что делает жизнь здесь… — Люси не знает, как максимально цельно донести мысль до своего спутника, — в общем, в этом странном мире должно быть что‑то красивое. Хорошее. Милое. Иначе это не мир, это просто кошмар. — Да, всё верно, это ужасный мир. Так и сидела бы в своём Убежище, а если вышла — смирись и прими правила, действующие на поверхности, — он вновь останавливается — так резко, что Люси чуть в него не врезается, — и тыкает пальцем ей в плечо, поучая. — Я не буду извиняться за то, что не дала вам его убить, — впрочем, кажется, это не битва. — Так и не надо, просто не мешай в следующий раз. Что ты будешь делать, когда захочешь есть? Люси неожиданно становится весело: она чувствует, что он по‑настоящему не злится. Ведь он не убил её уже трижды. Это успех! Девушка пожимает плечами. — Придумаю что‑нибудь, — и, подмигнув, бодрым шагом обходит его.       Гуль, невольно растягивая губы в кривоватой ухмылке, смотрит ей в удаляющуюся спину с отпечатанным жёлтым номером «тридцать три». Неужели и он когда‑то был таким наивным? — Лагерь в другой стороне, убеженка! — кричит он уже почти невидимой в листве Люси.

***

Люси поджимает губы, но всё же решается. — Могу я узнать ваше имя? Гуль, перестав ковыряться в зубах веточкой, отшвыривает её и смотрит на девушку. — Зачем тебе это? Она, не ожидавшая такого ответа, озадаченно хмурится. — Хм… Просто кажется странным общаться с человеком, не зная, как его зовут. Вы так не считаете? — Я и не человек. Просто «эй» не сгодится? Люси мотает головой. — Может, тогда «Эй, ты»? — Нет. Да и «гуль» — это не имя, это просто неприятное прозвище. Фактически вы человек: ну, родились человеком. Потом только органы изменились под действием радиации. И вроде вы не можете умереть. И боли не чувствуете? Да? — По‑всякому. А если одичаю, тогда, поверь, даже такой как ты и в голову не придёт назвать меня человеком, — взгляд говорит красноречивее слов. Мурашки разбегаются по спине Люси, хотя утро не холодное. Такой, как она? Что с ней не так?       Да, он давно забыл, что это значит — быть человеком, милая. Им тут и не пахнет. Люси обдумывает его слова. Он пытается ее напугать? — Фух, но всё равно: как вас всё‑таки звать, пока вы не одичали? — Не отстанешь? Люси вновь качает головой, а он усмехается. — Купер меня звать.       Люси протягивает, нисколько не робея, ему свою маленькую ладошку. Попытка номер два. Настойчиво трясёт ею перед его носом. — Как будет полностью?       Купер встаёт, оторвавшись от разведения костёрка, и, помедлив мгновение, снимает перчатку, неотрывно глядя в лицо девушке. А она очень даже ничего — ни капли не морщится, завидев его бугристую, спекшуюся за столетия кожу. — Купер Говард. — Люси Маклин.       Ладони их встречаются. Крепкое рукопожатие и обаятельная улыбка. Чему она так радуется? Господи, эта девушка просто двинутая. Купер не хотел бы даже себе в этом признаться, но, кажется, теперь она его пугает — своей беспечностью, добротой напролом и верой в саму себя. — Официально мы теперь знакомы, Купер Говард, — всё ещё улыбается ему Люси.       Тёплая ладонь в его руке. Запуская мыслительный процесс, он пытается вспомнить, когда в последний раз пожимал кому‑то руку. Старику шерифу, когда покидал его «гостеприимный» участок? Нет, тогда у шерифа рука была отрезана — это не считается. Когда кто‑то по собственному желанию протягивал ему свою ладонь для рукопожатия? Когда же это могло быть? Давно. Очень давно. Так давно, что стало неприпоминаемым.       А вот ещё что интересно: девчушка его и вправду не боится? Похоже, что да, так и есть. Потому что глупа или потому что он не так уж и страшен? Глупости, он страшен. Его боятся все. Значит, она глупа. Или он вообще ничего не понимает?       А в общем‑то, убеженцы на поверхности земли — это нонсенс, равносильно тому, что его бы пригласили на чай в каком‑либо поселении. Купер хрюкает от нарисовавшейся в голове картинки чаепития, а Люси непонимающе приподнимает бровь. — Ну вот и познакомились, мисс Маклин. Давно такого не было. Чего именно «такого», он не желает уточнять даже сам себе. Размыкает их руки и вновь присаживается, собираясь заняться костром. Девушка пожимает плечами. Он не из разговорчивых, кажется. Но победа за ней. Люси знает, что после того, как люди официально представлены друг другу, проявлять агрессию в сторону знакомого будет труднее. Судя по её проводнику, травматического опыта у него там достаточно. Как и незавершённых этапов развития. Что ж, не всё сразу.       Немудрёный завтрак — остатки мяса с вечера — вновь запекаются на разведённом костре, и в этот раз Купер тоже выбирает прожаренное. Вчера он просто пугал её этими сырыми кусками. Вот же шутник! Но как можно есть сырое мясо, она в толк никак не возьмёт. Нет, до такого она ещё не дошла. Хотя кто знает, что ждёт их завтра…       Доев, Купер, покопавшись в своих вещах, бросает Люси её же уже наполненную водой флягу и упаковку мелких белых таблеток. — Одна за сутки. Вкус воды не измениться с дерьмового, но отравиться не отравишься. Люси вновь удивлённо благодарит… его спину. Вот это щедрость! Счёт в её голове вырастает ещё на пару спасённых жизней. Многовато. — Выходим через десять минут, — бурчит он, не оборачиваясь.       Проблема потерянных носков встаёт перед ней особенно остро, когда она, закончив с завтраком, наскоро чистит зубы на берегу. Близко к воде не подходит — вчерашнее приключение ещё свежо в памяти.       Люси осматривает берег: может, хотя бы что‑то найдётся? Тщетно, ничего нет. Носки украдены мутантом. Она вздыхает и босая плетётся обратно к их маленькому лагерю. Там уже всё убрано, а Купер что‑то делает с её ботинками. Девушка подходит ближе.       Ловко орудуя ножом, мужчина подцепляет остатки материала на носке — нитки скрипят и расходятся под острым лезвием. У Люси опять мороз по коже: так профессионально он выглядит. Девушка передёргивает плечами. Слишком профессионально.       Гуль швыряет первого изготовленного им уродца ей под ноги. Люси двумя пальцами поднимает «это» к глазам. — Да, может, не красиво, но хотя бы сможешь идти. Я не собираюсь раскидываться лекарствами из‑за глупостей. И бесплатный совет по выживанию, дорогуша: в следующий раз бери на размер больше. Когда бродишь по жаре, ноги распухнут, и обувь обязательно натрёт. А если ты не сможешь ходить, тебя могут убить и съесть… или съесть живьём. А если тебя съедят — игра окончена. Никаких больше закатов и океанов, — он скалится. — Да нет, это выглядит здорово! Их взгляды встречаются: его — удивлённый, и её — восторженный! Купер пару раз моргает. Люси улыбается ему своей сверкающей белозубой улыбкой. — Спасибо! Представляю, как дома все с ума сойдут при виде этих ботинок! Это ваша страсть? — Что? — не выдерживает гуль. — Ну, обувь — это то, что вам нравится делать? Он округляет глаза. Что ещё от неё можно было ожидать? Впрочем, чего угодно — он уже решил не загадывать. — Нет. Это не моя страсть. — Какая же у вас? — Люси всё ещё любуется ботинком. — Моя страсть — убивать. Я охотник за головами. — Ну хорошо, — Люси медлит. — Может быть, это ваша работа? Работа и страсть — это не одно и то же. Ну, обычно, — она пожимает плечами.       Натягивает уродца себе прямо на голую ногу. Она потеряла даже отрезанные от пледа лоскутки, а кромсать его дальше — значит лишиться ещё и какого‑никакого одеяла на ночь. А ночи тут очень холодные, если у тебя нет костра. А костёр можно разжечь не всегда. Тем более, кажется, что отрезанной у ботинка пяткой ей больше не натрёт.       Работа! Девчонка скажет тоже. Он работал до всего этого наивным ослом. Тогда, двести с чем‑то лет назад, — наивный и доверчивый. А сейчас он выживает и доверяет лишь себе. Всё это время правило безотказно.       Пальцы видны, и пятка оголена, но, как ни странно, это даже удобно! Больше не жарко, и ничего не жмёт. Люси шнурует ботинок, хмыкает от удивления, шевеля пальцами ног. Гуль хмурится: «Она что, сомневалась в его находчивости? Ничего точно не помешает — это он здорово придумал. Не босой же ей идти!» — И снова спасибо! — улыбается девушка в ожидании второго ботинка.       Тут он первый опускает глаза: не привык, чтобы его столько раз благодарили вообще, и тем более — за какую‑то чушь. «Девушка, если не сможет идти, станет для него обузой. Ему что, и вправду на руках её тащить придётся?» — Это так красиво! — Люси восхищена. Никто никогда не делал для неё ничего подобного. Оба ботинка сидят просто отлично, теперь всё будет в порядке!       Люси раскрывает объятия, чтобы поблагодарить своего спутника, но, видя его удивлённое и испуганное лицо, бросает эту затею. — Простите. Я так довольна. Всё дело в том, что дома обувь у всех одинаковая. Одинаковая одежда. А вы взяли и создали что‑то новое за одну минуту. Не могу выразить вам свою благодарность. — Ты очень хорошо её выразишь, если не напорешься на что‑то острое, будешь опасаться ядовитого и жалящего. А, ну ещё смотри, чтобы на ногу никто не наступил, — не удерживается он и хохочет. В бочке мёда, как говорится… Но идти становится не в пример легче. Люси почти не отстаёт.