Mike Wheeler, You’re Caught

Кухня ночью пахла иначе. Днём здесь смешивались десятки запахов кофе, тостов, старого дерева, дешёвого моющего средства, которым Джойс тёрла столешницы до скрипа. Ночью всё это куда-то уходило, оставались только холодный воздух из приоткрытой форточки и слабый, едва уловимый аромат сушёной мяты в чашке, которую Уилл держал в руках уже полчаса. Он не пил. Просто водил пальцем по ободку, следил, как пар медленно растворяется в темноте, и думал. Думать получалось плохо. Мысли наматывались друг на друга, путались, возвращались в одну и ту же точку, из которой он не знал, как выбраться. Он сидел, уставившись в кружку, и уже давно не замечал, что делает. — Ты вообще в курсе, что это уже странно? Он вздрогнул. Макс стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку. Её рыжие волосы были растрёпаны, на ней была старая футболка Лукаса, которую она, кажется, просто накинула поверх пижамы, чтобы пройти на кухню. Но смотрела она не сонно. В её глазах была та самая внимательность, которую Уилл научился узнавать когда она не просто смотрит, а видит. — Что? — спросил он, и голос прозвучал хрипло. Макс кивнула на его руку. — Ты уже минут десять гипнотизируешь кружку. Если ты её так и не допьёшь, она обидится. Уилл опустил взгляд, отпуская кружку. Пальцы затекли. — Я просто задумался. — Мгм. Макс переступила с ноги на ногу, но не ушла. Вместо этого она подошла к столу, отодвинула стул и села напротив. От неё пахло мятной жвачкой и чем-то тёплым, домашним. Уилл почувствовал, как внутри всё сжалось. Он знал этот взгляд. — Макс, уже поздно. — Знаю. — Ты не спишь. — И ты тоже. Он не нашелся, что ответить. Макс постучала пальцами по столу. Раз, другой, третий. Будто считала про себя. — Можно вопрос? Уилл напрягся. — Ты уже задала. — Нормальный вопрос. Он выдохнул. Спорить с ней было бесполезно. — Ну давай. Она чуть подалась вперёд, и в полумраке кухни её глаза казались почти чёрными. — Сколько ты ещё собираешься делать вид, что ничего не происходит? Сердце пропустило удар. Уилл заставил себя не отводить взгляд. — Ничего не происходит. Слишком быстро. Слишком гладко. Он сам это услышал. Макс не моргнула. — Серьёзно? — Да. — Уилл. В её голосе не было насмешки. Только спокойная уверенность, от которой становилось ещё тяжелее. Он сдался первым опустил глаза, уставился в столешницу, на которой ручка Джонатана когда-то оставила жирный след, который никто не мог оттереть. — Макс, пожалуйста. Это слово вышло тихим, почти беззвучным. В нём было больше просьбы, чем в любом другом, которое он мог бы сказать. Она помолчала. Уилл чувствовал, как она смотрит, взвешивает, решает. — Я не лезу просто так, — сказала она наконец. Голос стал мягче, но не утратил твёрдости. — Я реально… долго молчала. — Спасибо. — Не за что. Она пожала плечами, но в этом движении не было привычной ей беспечности. — Но теперь уже невозможно не замечать. Уилл сжал пальцы на коленях. — Замечать что? Макс посмотрела на него внимательно, будто проверяла, насколько он готов. — То, как ты на него смотришь. Тишина повисла в кухне густым, почти осязаемым слоем. Холодильник где-то на кухне щёлкнул, включая мотор, и этот звук показался оглушительным. — Я ни на кого не… — начал Уилл, но слова застряли в горле. — Смотришь, — спокойно закончила Макс. — Именно так. Он покачал головой, но движение вышло неуверенным. — Ты придумываешь. Макс не стала спорить. Она откинулась на спинку стула, сложила руки на груди. — Ладно. Тогда другой вопрос. Уилл почувствовал, что это ещё хуже. — Что ещё? Она чуть наклонила голову. — Почему ты боишься, что он узнает? Слова попали точно в цель. Уилл замер. Пальцы, сжатые на коленях, побелели в суставах. — Я не… — Боишься, — перебила она мягко, но твёрдо. — Очень. Он отвернулся к окну. В стекле отражался только тусклый свет кухни две фигуры, стол, пустая кружка. И ни одного лица. — Это не… — он запнулся, подбирая слова, которые не хотели складываться. — Это не так просто. — Я не говорю, что просто. Пауза. Макс ждала. — Я говорю, что очевидно. Уилл тихо выдохнул. Воздух вышел из лёгких вместе с чем-то, что он держал внутри так долго, что уже забыл, как оно называется. — Он мой лучший друг. Сказано это было так, будто эти четыре слова объясняли всё. И в каком-то смысле — да. Макс кивнула. — Я знаю. — Нет, — Уилл покачал головой, и в его голосе впервые за этот разговор появилась настоящая напряжённость. — Ты не понимаешь. Он повернулся к ней, и Макс увидела то, что он обычно прятал так тщательно, что сам почти верил, что этого нет. — Если я скажу что-то не так… если я ошибусь… — он сделал короткий, резкий жест, будто что-то обрывая, — всё. Конец. И всё, что у меня есть… просто… Он не договорил. Не мог. Макс не стала заставлять. Несколько секунд они сидели в тишине, и Уилл чувствовал, как медленно оседает внутри него паника, оставляя после себя только усталость. — А если ты ничего не скажешь? — спросила Макс тихо. Он посмотрел на неё устало. — Тогда всё останется как есть. Макс чуть прищурилась. — До колледжа три месяца. Он напрягся всем телом. — Макс… — Нет, подожди. Она подняла руку, останавливая его. В её жесте не было резкости, только спокойная настойчивость. — Серьёзно. Просто представь. Её голос стал мягче, почти задумчивым. Уилл не мог отвести взгляд. — Через три месяца вы разъедетесь. Он молчал. — Новые люди. Новая жизнь. Пауза. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не ожидал не жалость, нет. Понимание. — И ты будешь вспоминать это. Уилл снова уставился в столешницу. Пятно от ручки Джонатана казалось ему самым важным объектом во вселенной. — И думать, что мог что-то сделать. — Это нечестно, — выдохнул он. — Зато правда. Он закрыл глаза на секунду. — Я не хочу его терять. — Тогда не тяни до момента, когда будет поздно. Он резко посмотрел на неё. — А если я всё испорчу? Макс не отвела взгляда. — Тогда ты хотя бы будешь знать. — Это не помогает. — Помогает, — спокойно сказала она. — Просто тебе не нравится ответ. Он раздражённо выдохнул, провёл рукой по лицу. — Конечно не нравится. Тишина вернулась, но стала другой. Не давящей, а скорее усталой, как после долгого разговора, в котором уже сказано почти всё. Макс не давила. Она сидела, сложив руки на столе, и ждала. Когда он немного выдохся, она заговорила снова. — Ладно. Уилл посмотрел на неё с подозрением. — Что «ладно»? — Ты не готов признаваться. Он моргнул. Не ожидал. — …да. — Окей. Он нахмурился. — Ты слишком легко сдалась. Макс едва заметно усмехнулась, но в усмешке не было насмешки. — Я не сдалась. Пауза. — Я меняю тактику. Уилл тихо простонал, откидываясь на спинку стула. — Мне уже не нравится. — Тебе и не должно. Она подвинулась ближе, опираясь локтями на стол. В темноте её лицо казалось бледным, почти призрачным, но глаза горели. — Слушай внимательно. Он напрягся. — Ты не будешь ему ничего говорить напрямую. Уилл кивнул, осторожно. — Хорошо… — Но ты создашь ситуацию. — Какую ещё ситуацию? Макс на секунду задумалась. Уилл видел, как она подбирает слова, взвешивает, что можно сказать, а что нет. Потом она посмотрела на него прямо. — Ты когда-нибудь целовался? Уилл почувствовал, как кровь приливает к щекам. — Макс— — Ответ. — Это не— — Уилл. Он сжал губы. Стыд смешивался с раздражением, и он ненавидел и то, и другое. — Нет. — Отлично. — Это не отлично! — Для моего плана — да. Он закрыл лицо руками. Ладони были холодными, а щёки горели. — Господи. Макс проигнорировала это. — Ты подходишь к Майку… — Нет. — …и говоришь— — Нет. — …что никогда не целовался— — Макс, нет! — …и тебе интересно, как это вообще. Он опустил руки и уставился на неё. В её лице не было и тени сомнения. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Я не могу это сказать. — Можешь. — Это странно. — Это нормально. — Нет, это не нормально! Макс закатила глаза, но без раздражения скорее, с усталым терпением человека, который уже всё объяснил и не понимает, почему собеседник не видит очевидного. — Вы обсуждали демогоргонов, параллельные миры и телекинез. Но поцелуи — это, конечно, перебор. Уилл открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Потому что она была права. Совершенно, невыносимо права. Макс продолжила, уже спокойнее. — Ты просто спрашиваешь. Без намёков. Без признаний. Он покачал головой. — Он поймёт. — Может быть. Пауза. — А может и нет. Уилл смотрел на неё, пытаясь найти в её словах лазейку, способ отступить. — И даже если поймёт… — она чуть пожала плечами, — это всё ещё не признание. — И что дальше? Макс выдержала паузу. Длинную. Такую, что Уилл успел дважды передумать спрашивать. — Дальше ты просишь его показать. Тишина. Полная, абсолютная тишина, в которой даже холодильник перестал шуметь. Уилл просто смотрел на неё. — …что? — Научить тебя. Он резко откинулся на спинку стула, так что ножки скрипнули по полу. — Нет. Нет, нет, нет. — Да. — Ты издеваешься? — Нет. — Это худшая идея, которую я когда-либо слышал. — Зато самая рабочая. Он встал. Прошёлся по кухне три шага до холодильника, три обратно. Макс не двигалась, только следила за ним взглядом. — Я не могу подойти к Майку и попросить его… — он запнулся, чувствуя, как язык не поворачивается произнести это вслух, — научить меня целоваться. — Можешь. — Нет! — Уилл. Он остановился. Макс поднялась со стула и подошла к нему. Она была ниже ростом, но в этот момент казалась выше может, потому что смотрела прямо, не отводя глаз. — Это не признание, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Это вопрос. Любопытство. Неловкость. Всё, что угодно. Ты просто спрашиваешь друга. — А если он скажет нет? — Тогда ничего не изменится. — А если согласится?.. Макс посмотрела на него внимательно. В её взгляде не было торжества, только спокойная, немного грустная уверенность. — Тогда ты наконец узнаешь. Уилл опустил взгляд. — Это всё испортит. — Или нет. — Это риск. — Да. Он сжал пальцы в кулаки. Дыхание стало тяжёлым, неровным. — Я не хочу его потерять. Макс шагнула ближе. — Тогда перестань стоять на месте. Он поднял на неё глаза. И в них было всё страх, надежда, сомнение, усталость от того, как долго всё это длится, и отчаяние, смешанное с чем-то, что могло быть решимостью. — У тебя есть три месяца, — тихо сказала она. — Потом у тебя не будет даже шанса. Тишина. Он смотрел на неё, и в голове крутилось тысяча мыслей, ни одна из которых не складывалась в связное предложение. — Это ужасная идея, — наконец произнёс он. Голос сел. — Да. — Реально ужасная. — Согласна. Пауза. Он сглотнул. — Но если я этого не сделаю… Он закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них была какая-то новая, пугающая ясность. — Я буду жалеть. Макс кивнула. — Будешь. Он медленно выдохнул, и с этим выдохом из него вышло что-то, что он держал внутри так долго, что уже забыл, как это дышать по-другому. — Ладно. Макс чуть улыбнулась. Впервые за весь разговор. — Вот и всё. Он покачал головой, и в этом движении было что-то усталое, почти смешное. — Я правда тебя ненавижу. — Знаю. Они помолчали. Тишина теперь была другой — не давящей, а почти спокойной. — Когда ты это сделаешь? — спросила Макс. Уилл замер. — Я не знаю. Макс подняла бровь. — Уилл. Он закрыл лицо руками. — Завтра. — Хорошо. Он опустил руки. — Если я умру, это на твоей совести. Макс фыркнула. — Ты не умрёшь. Она сделала паузу, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти ласковое. — Но будет близко. Уилл посмотрел на неё. И почему-то, вопреки всему, уголки его губ дрогнули в слабом подобии улыбки. — Спасибо, — сказал он. Тихо. Искренне. Макс пожала плечами, но в этом пожатии было что-то неуверенное, почти смущённое. — Не за что. Она направилась к выходу, но на пороге остановилась. — Уилл. — М? Она обернулась. В полумраке её лицо было серьёзным. — Ты справишься. Он не ответил. Просто кивнул. Макс ушла, и её шаги затихли в коридоре. Уилл остался один. Он стоял посреди кухни, смотрел на остывшую кружку, на стул, где только что сидела Макс, на пятно от ручки на столешнице. Сердце колотилось где-то в горле. Завтра, — подумал он. И эта мысль была одновременно страшной и какой-то невероятно, почти болезненно правильной. Он подошёл к раковине, вылил чай, сполоснул кружку. Поставил на сушилку. В окне отражалась его собственная фигура взъерошенный, бледный, с тёмными кругами под глазами. — Завтра, — сказал он вслух, пробуя слово на вкус. Оно было горьким. И сладким. Он выключил свет и пошёл спать. В комнате было темно. Не той мягкой полутьмой, когда глаза привыкают и начинаешь различать очертания, а плотной, почти осязаемой чернотой, которая бывает только глубокой ночью, когда луна спряталась за тучи и уличные фонари в этом районе горят через один. Мысли не шли. Вернее, они шли, но не туда, куда он пытался их направить. Он хотел думать о чём-то спокойном о завтрашнем дне, о рисунке, который не мог закончить уже третью неделю, о новой книге, которую Джонатан привёз . Но мысли сворачивали в один и тот же переулок, упирались в одну и ту же дверь. Завтра. Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Простыня была холодной, и он пожалел, что не взял второе одеяло. Но вставать не хотелось. Не хотелось двигаться вообще будто любое движение могло разбудить что-то, что сейчас затаилось внутри него, притворяясь спящим. Завтра я скажу ему. Он закрыл глаза, и сразу же перед внутренним взором возникло лицо Майка. Он видел его так отчётливо, будто тот стоял в двух шагах чёрные кудрявые волосы, упавшие на лоб, брови, которые всегда чуть хмурились, когда он о чём-то думал, глаза, которые в последнее время стали смотреть на Уилла иначе. Или это только казалось? Он уже не мог отличить, где заканчивается реальность и начинается то, что он так хотел увидеть, что мозг, уставший ждать, начал додумывать сам. Уилл зажмурился сильнее, будто это могло стереть картинку. Не помогло. Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Дышать стало трудно, но он не поднял голову. Подушка пахла стиральным порошком и чем-то ещё тем неуловимым запахом, который всегда был в этом доме, смесью старого дерева, кофе и чего-то тёплого, что он называл про себя «домом». Но сейчас этот запах казался чужим. Сердце билось слишком громко. Или это только казалось? В тишине ночи любой звук становился оглушительным скрип половиц в коридоре, гул холодильника этажом ниже. И собственное сердце, которое, кажется, решило напомнить, что оно всё ещё здесь, всё ещё работает, всё ещё боится. А что, если он откажет? Вопрос пришёл сам собой, и Уилл сжал пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Боль была короткой, острой, но мысль не ушла. Что, если Майк посмотрит на него с недоумением? Скажет что-то вроде «что за глупости?» или «зачем тебе это?» Или, что хуже, засмеётся. Не зло, а просто потому, что идея покажется ему смешной, нелепой. И Уиллу придётся улыбнуться в ответ, пожать плечами, сказать, что да, глупость, просто Макс ляпнула, просто интересно, просто... Он выдохнул в подушку, и звук получился глухим, приглушённым. А если согласится? Эта мысль была страшнее. Потому что если Майк согласится что тогда? Как это будет? Где? Когда? Уилл представил: они сидят на кровати, как в тот раз, когда они читали новый комикс, и между ними это странное, тянущее напряжение, которое появляется всегда, когда они остаются вдвоём. Майк наклоняется, и Уилл чувствует его дыхание на своей щеке, и... Он резко перевернулся на спину, открыл глаза. В темноте ничего не было видно, но он всё равно смотрел в потолок, как будто там могли быть ответы. Это просто поцелуй, сказал он себе. Один поцелуй. Тренировка. Друзья так делают? Он не знал. Он вообще ничего не знал. Всё, что он знал о поцелуях, было из фильмов, которые они смотрели в детстве, из книг, которые читал тайком, из редких разговоров, которые он слышал в школе, но никогда в них не участвовал. Он знал только одно: он хочет, чтобы Майк стал первым. Но хочет ли этого Майк и будет ли Майк целовать парня? Это было не то осознание, которое приходит как удар молнии. Оно жило в нём всегда, наверное, с того самого дня, когда они встретились на качелях и Майк сказал: «давай дружить?». Оно росло вместе с ним, меняло форму, пряталось в тени, когда становилось слишком страшно, и выходило на свет, когда Уилл думал, что уже научился с ним жить. Он не научился. Он просто привык. А если он догадается? Эта мысль была самой страшной. Не просто отказ, не смех а понимание. Если Майк увидит в его глазах то, что Уилл пытался скрыть годами. Если он прочитает всё то, как Уилл смотрит на него, как его сердце бьётся чаще, когда Майк кладёт руку ему на плечо, как он запоминает каждое случайное прикосновение и хранит его, как сокровище. Если Майк поймёт, что это не тренировка. Что никогда не было тренировкой. Уилл прикусил губу. Губа была сухой, и он почувствовал солёный привкус крови. Тогда всё. Конец. Он сел на кровати, обхватив колени руками. В комнате было прохладно, но он весь горел, будто внутри него развели костёр и забыли потушить. В голове крутился разговор с Макс. Её слова, её спокойный, уверенный голос: «У тебя есть три месяца. Потом у тебя не будет даже шанса». Она была права. Он знал, что она права. Через три месяца всё изменится они разъедутся, у каждого начнётся своя жизнь, новые люди, новые лица. И однажды он проснётся и поймёт, что не видел Майка три года, пять, десять. Что у Майка, возможно, есть кто-то, что у него самого, возможно, тоже. И он будет жить с этим с вопросом, который никогда не задал. С ответом, который никогда не услышал. С сожалением, которое будет расти внутри, как опухоль, пока не займёт всё место. Уилл закрыл глаза, и в темноте за веками что-то блеснуло то ли свет уличного фонаря, пробившийся сквозь шторы, то ли что-то другое, от чего защипало в носу. Он не хочет жалеть. Он думал об этом снова и снова, пока слова не превратились в мантру. Не хочу жалеть. Не хочу жалеть. Не хочу. Впервые за долгое время он позволил себе представить другой вариант. Не тот, где Майк отказывает. Не тот, где всё рушится. А тот, где Майк соглашается. Где они сидят рядом, и Майк смотрит на него с тем странным выражением, которое появляется в последнее время, когда они остаются вдвоём тёплым, растерянным, будто он тоже не понимает, что происходит, но не хочет, чтобы это прекращалось. Где Майк наклоняется, и их губы встречаются. Где Уилл наконец узнает, каково это чувствовать его дыхание на своей коже, его пальцы на затылке, его губы, которые, наверное, такие же мягкие, какими они кажутся. Сердце билось так сильно, что, казалось, Эл и Макс в соседней комнате должны проснуться от этого стука. Уилл прижал ладонь к груди, пытаясь успокоить его, но тепло от руки смешивалось с теплом внутри, и становилось только хуже. А если это будет не один поцелуй? Мысль пришла сама, и он не успел её остановить. Что, если Майк захочет повторить? Что, если он сам захочет? Что, если эта тренировка превратится во что-то, что они оба не смогут назвать, но не захотят останавливать? Он сжал пальцы, вцепившись в колени. В боксерах становилось туго. Ты слишком далеко заходишь, сказал он себе. Это просто поцелуй. Просто тренировка. Ничего больше. Но внутри, там, где он прятал все свои «слишком» и «нельзя», что-то шевельнулось. Что-то, что надеялось. Что-то, что не слушало голоса разума. А что, если? Уилл лежал, глядя в потолок, и в голове его было пусто и шумно одновременно. Пусто потому что все мысли, все страхи, все надежды, которые мучили его последние часы, вдруг выдохлись, оставив после себя только усталость. Шумно потому что в этой пустоте гулко отдавался один-единственный вопрос. Ты готов? Он думал о Майке. О том, как тот смотрит на него в последнее время не отрываясь, будто пытается что-то разглядеть. О том, как его рука всегда находит плечо Уилла, как они сидят, прижавшись друг к другу, как будто это самое естественное в мире. О том, как Майк сказал в тот вечер в его комнате: «Ты мой герой». И как в его глазах было что-то, что заставило сердце Уилла пропустить удар. А что, если он чувствует то же самое? Уилл никогда не позволял себе эту мысль. Она была слишком опасной, слишком сладкой, слишком похожей на яд, который сначала дарит эйфорию, а потом убивает. Но сейчас, в темноте, когда никто не видел его лица, когда можно было притвориться, что это просто сон, он позволил ей прокрасться внутрь. Что, если Майк тоже смотрит на него и не понимает, что видит? Что, если Майк тоже ищет предлоги быть рядом? Что, если он тоже считает дни, часы, минуты? Что, если эта тренировка станет для него не просто тренировкой? Уилл закрыл глаза, и на губах появилась слабая, почти незаметная улыбка. Она исчезла так же быстро, как появилась, потому что следом пришёл страх. Он снова и снова прокручивал в голове все возможные сценарии. Все, кроме одного — того, где всё получается. Тот он берег, как самое хрупкое, самое ценное, и боялся даже думать о нём слишком долго, чтобы не разбить. Потом, где-то на грани сна и яви, он понял одну вещь. Он не мог продолжать так жить. Не мог каждое утро просыпаться с мыслью о Майке и каждый вечер засыпать с невысказанными словами на губах. Не мог смотреть, как Майк улыбается, и гадать, что значит эта улыбка. Не мог чувствовать его тепло рядом и притворяться, что ничего не чувствует. Он устал. Устал прятаться, устал бояться, устал ждать, когда всё решится само собой, хотя знал ничего не решится. Только он сам мог это сделать. Он не знал, как это скажет. Не знал, где и когда. Не знал, что будет после. Но он знал, что сделает это. Потому что если он этого не сделает, он будет жалеть. Всю жизнь. Уилл перевернулся на бок, подтянул одеяло к подбородку. Сон медленно накрывал его, стирая границы между мыслями и образами. Ему показалось, или он действительно почувствовал запах Майка тот самый, гель для душа, которым тот пользовался, смешанный с чем-то ещё, чем пахло от него всегда, сколько Уилл себя помнил. Завтра, прошептал он в подушку, и это слово показалось ему клятвой. ******** День тянулся медленно. Так медленно, что Уиллу казалось время специально издевается, растягивая каждую минуту в резиновую полосу, которая никак не лопается. Он проснулся поздно солнце уже стояло высоко, заливая комнату жёлтым, почти ослепительным светом. Эл и Макс давно ушли, её кровать была аккуратно застелена, на подушке лежала записка, которую она всегда оставляла, : «Мына озеро». Уилл держал листок в руке, смотрел на округлые, чуть неровные буквы и думал о том, что ему повезло — не нужно придумывать оправданий, чтобы остаться одному. Сейчас вообще не хотелось заводить еще один разговор с Макс. Он встал, умылся холодной водой, долго смотрел на своё отражение в запотевшем зеркале. Бледный, под глазами тени но это от бессонной ночи, ничего страшного. Он попытался улыбнуться, чтобы проверить, как это выглядит, и тут же отвернулся, потому что улыбка получилась жалкой. Он спустился на кухню, налил кофе, но пить не стал. Сел за стол, уставился в окно. За стеклом был обычный летний день яркий, шумный, полный жизни. Где-то лаяла собака, соседский мальчишка гонял на велосипеде по двору, птицы о чём-то спорили в ветвях старого клёна. Мир жил своей обычной жизнью, не подозревая, что сегодня для Уилла Байерса всё может измениться. Он просидел так, наверное, час. Кофе остыл, превратившись в тёмную горькую лужу на дне кружки. Уилл смотрел, как муха ползёт по подоконнику, и думал о Майке. Майк сказал вчера, что будет весь день дома. Что-то писал. Уилл знал, что Майк пытался сочинить новую кампанию для D&D после всего, что случилось, Дастин сказал, что им нужна «нормальная, человеческая история, без демогоргонов и всякой дичи». Майк тогда закатил глаза, но согласился. И теперь, наверное, сидит в своей комнате, грызёт ручку, смотрит в пустой лист бумаги и злится, что слова не складываются. Уилл представил это так ясно, что на секунду забыл, где находится. Он видел Майка сосредоточенного, с нахмуренными бровями, с ручкой, зажатой в пальцах. И почему-то от этой картины внутри стало теплее, но одновременно заныло где-то под рёбрами, потому что он знал скоро ему придётся посмотреть на настоящего Майка. Сказать ему то, что он не говорил никогда. Он встал из-за стола, вылил кофе в раковину, сполоснул кружку. Решил, что нужно чем-то себя занять, чтобы не сходить с ума от ожидания. Он взял блокнот и карандаши, вышел на задний двор. Там была старая скамейка, которую Хоппер обещал починить ещё прошлым летом, но так и не собрался. Уилл сел на неё, раскрыл блокнот, уставился на чистый лист. Ничего не шло. Обычно рисование было для него чем-то вроде дыхания стоило взять карандаш в руки, как линии начинали ложиться сами, без усилий. Но сегодня бумага казалась чужой, карандаш тяжёлым, пальцы непослушными. Он сделал несколько штрихов, замер, посмотрел на них. Бессмысленные линии, которые ничего не значили. Он попробовал снова. Нарисовал дерево ствол, ветви, листья. Получилось плоско, мёртво. Он стёр резинкой, оставив на бумаге грязные разводы. О чём ты думаешь? спросил он себя. И ответ пришёл сразу, даже не спрашивая разрешения. Он думал о том, как скажет это. Какие слова выберет. «Майк, я никогда не целовался»? Слишком прямо. «Майк, можно тебя кое о чём спросить?» слишком похоже на начало разговора, из которого не выйти. «Майк, я хочу, чтобы ты стал моим первым» нет. Это вообще нет, это прозвучит как признание, а он не должен признаваться. Макс сказала никаких признаний. Просто вопрос. Любопытство. Неловкость. Он сжал карандаш так сильно, что тот едва не треснул. Майк, ты когда-нибудь целовался?.. Нет, глупо. Майк, а как это целоваться? Тоже глупо. Майк, я никогда не… Он закрыл глаза, откинул голову назад. Солнце грело лицо, сквозь веки пробивался красный свет. В голове было пусто и шумно одновременно. Ты должен пойти к нему, сказал внутренний голос. Чем дольше тянешь, тем страшнее. Ещё рано, сказал он себе. Слишком рано. Майк, наверное, ещё пишет, не хочет, чтобы его отвлекали. Он снова взял карандаш. На этот раз рука двигалась почти сама быстрые, уверенные штрихи. Он рисовал не глядя, не думая, просто позволяя пальцам делать то, что они хотели. Когда он опустил взгляд, на бумаге было лицо. Чёрные волосы, падающие на лоб, брови, чуть приподнятые в той полувопросительной манере, которая была так знакома, глаза, смотревшие куда-то в сторону, как будто их обладатель о чём-то задумался. Майк. Уилл смотрел на рисунок, и внутри всё переворачивалось. Он узнавал каждую линию, каждый изгиб. Он рисовал Майка столько раз, что мог сделать это с закрытыми глазами. Но сейчас, глядя на портрет, он вдруг остро, почти болезненно понял: этот рисунок не просто рисунок. Это то, что он чувствует. То, что не может сказать. То, что прячет за линиями и штрихами, потому что слова слишком опасны. Он перевернул страницу, не желая больше смотреть. Прошёл ещё час. Уилл сидел на скамейке, смотрел, как солнце медленно ползёт к закату, и чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Как будто он сидит на краю обрыва и знает, что должен прыгнуть, но всё ждёт может, ветер переменится, может, появится другой путь. Но другого пути не было. И ветер не собирался меняться. В четыре часа он встал. Прошёл в дом, поднялся в комнату, переоделся. Долго стоял перед зеркалом, поправляя воротник футболки, хотя воротник был в порядке. Потом подумал, что это глупо наряжаться, чтобы пойти к лучшему другу. Но всё равно провёл рукой по волосам, пытаясь уложить их так, чтобы не торчали. В половине пятого он вышел из дома. Ноги несли его сами. Он почти не смотрел по сторонам только вперёд, на дорогу, которая вела к дому Уиллеров. Каждый шаг давался с трудом, будто он шёл по песку, который утягивал его назад. Но он не останавливался. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Он сжал их в кулаки, потом разжал, потом снова сжал. Уилл стиснул зубы. Он свернул на Мэйпл-стрит. Дом Уиллеров стоял на своём месте большой, с аккуратной лужайкой и велосипедом Майка, брошенным прямо посреди газона, как всегда. Уилл остановился у калитки, смотря на этот велосипед, и почему-то именно он этот дурацкий велосипед, который Майк вечно забывает убрать заставил его улыбнуться. Всё как обычно. Ничего не изменилось. Кроме того, что сегодня он скажет то, что не говорил никогда. Он открыл калитку, прошёл к двери. Пальцы дрожали, когда он нажал на звонок. Внутри послышались шаги. Тяжёлые, неторопливые миссис Уиллер. Дверь открылась, и она посмотрела на него с тёплой, чуть удивлённой улыбкой. — Уилл! Какой приятный сюрприз. Ты к Майку? — Да, — голос прозвучал хрипло, и он прокашлялся. — Он дома? — Наверху, в своей комнате. Говорит, что пишет что-то важное, но я уже час не слышу никаких звуков, — она усмехнулась, отступая в сторону. — Иди, он будет рад. Уилл кивнул, прошёл в прихожую. Знакомый запах дома Уиллеров полироль, цветы из вазы в гостиной, что-то сладкое, что пекла миссис Уиллер на завтрак. Он знал этот дом как свои пять пальцев, но сейчас каждый шаг по лестнице казался шагом в неизвестность. Он поднялся на второй этаж, остановился перед дверью Майка. Она была приоткрыта как всегда, когда Майк не хотел, чтобы родители думали, будто он что-то скрывает. Уилл слышал из-за двери тихий шорох, скрип стула, потом тишину. Он постучал. Раз. Два. — Что там?, — голос Майка звучал рассеянно, будто он всё ещё был где-то далеко, в своих мыслях. Уилл толкнул дверь и вошёл. Майк сидел за столом, окружённый листами бумаги. Некоторые были исписаны мелким, торопливым почерком, другие пусты. На полу валялась скомканная страница, ещё одна прилипла к спинке стула. Майк держал ручку в зубах и смотрел на пустой лист с таким выражением, будто тот лично его оскорбил. Когда он поднял глаза и увидел Уилла, его лицо мгновенно изменилось. Усталость исчезла, сменившись чем-то тёплым, почти радостным. Он вытащил ручку изо рта, откинулся на спинку стула. — Уилл? Я думал, ты сегодня с Эл и Макс. — Они на озере, — Уилл пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Я решил остаться. Потом подумал, что зайду. — Э… Круто, чувак!, — Майк улыбнулся, и от этой улыбки у Уилла внутри всё перевернулось. — А то я уже начал ненавидеть эту кампанию. — Не пишется? — Вообще никак. — Майк провёл рукой по лицу, взъерошив волосы. — Дастин хочет «нормальную историю», но когда я пытаюсь придумать что-то нормальное, в голову лезут только демогоргоны. Уилл тихо засмеялся почти естественно, но все равно нервно, ладони предательски потели. — Может, тебе просто нужен перерыв? — Э… Наверно, — Майк встал, потянулся, и Уилл заметил, как напряжены его плечи. — Пойдём вниз? Возьмём газировки. — Давай. Они спустились в подвал то самое место, где прошло их детство, где были придуманы сотни историй, где они учились быть героями, прежде чем поняли, что героями придётся стать по-настоящему. Сейчас подвал выглядел так же, как всегда старый диван, стол, за которым они играли в D&D, плакаты на стенах, запах пыли и чего-то старого, родного. Майк открыл холодильник, достал две банки колы. Одну бросил Уиллу, тот поймал с лёгкостью, которая удивила его самого пальцы, кажется, действовали быстрее, чем мозг. Они сели за стол. Майк открыл свою банку, сделал большой глоток, откинулся на спинку стула. Уилл сидел напротив, крутил банку в руках, не решаясь открыть. Металл был холодным, влажным от конденсата, и пальцы скользили по алюминию, оставляя мокрые следы. Словане шли. Они застревали где-то в горле, в груди, в том месте, где страх сплёлся в тугой узел, который невозможно развязать. — Уилл? Он поднял голову. Майк смотрел на него, и в его взгляде было беспокойство то самое, которое появлялось всегда, когда он чувствовал, что с Уиллом что-то не так. — Ты в порядке? — Да, — слишком нервно. Майк не поверил. Он поставил банку на стол, наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. — Ты уже 2 минуты крутишь эту банку, но так и не открыл. Что случилось? Уилл смотрел на свои пальцы, которые всё ещё сжимали холодный металл. Пальцы дрожали. Он ненавидел эту дрожь. «Сейчас или никогда» — сказал он себе. Он глубоко вдохнул. Выдохнул. Поднял глаза. И выпалил: — Я никогда не целовался. Слова вылетели пулей слишком быстро, слишком громко, слишком резко. Уилл даже не понял, что сказал, пока не услышал собственный голос, отдающийся эхом в тишине подвала. Майк поперхнулся. Это случилось в одно мгновение он как раз сделал глоток, когда Уилл заговорил, и кола пошла не туда. Он закашлялся, согнувшись пополам, одна рука вцепилась в край стола, другой он прикрывал рот. Глаза расширились, покраснели от кашля, лицо стало багровым. — Ты ч-что? — выдавил он между приступами кашля растеряно оглядываясь вокруг. Уилл сидел, не в силах пошевелиться. Ему хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, стать одним из тех рисунков, которые он никогда не показывал никому. — Я… — начал он, но голос сел. Майк наконец откашлялся, вытер губы тыльной стороной ладони. Его лицо всё ещё было красным, глаза влажными от кашля, но в них уже проступало что-то другое растерянность, смешанная с чем-то, что Уилл не мог разобрать. — Ты никогда… — Майк сглотнул. — Ни разу? Уилл покачал головой. Он не мог говорить. Горло сжалось так, что даже дышать было трудно. Майк смотрел на него, и в этом взгляде было что-то, от чего Уиллу захотелось спрятаться. Не насмешка. Не отвращение. Просто… растерянность. Чистая, искренняя растерянность человека, который не знает, что делать с тем, что ему только что сказали. — Правда? — спросил Майк, и голос его прозвучал глупо и высоко, срываюсь, как у мальчишки, который только что узнал, что Санты не существует. Уилл кивнул. — Правда. Тишина повисла между ними. Такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Уилл слышал, как гудит холодильник в углу подвала, как где-то наверху скрипнула половица, как его собственное сердце колотится где-то в ушах. Майк смотрел на него. Уилл не мог выдержать этого взгляда он опустил глаза, уставился на банку колы, которую так и не открыл. Капли конденсата скатывались по металлу, оставляя мокрые дорожки. — Зачем ты мне это сказал? — спросил Майк. В его голосе не было подозрения, только искреннее, детское недоумение и все еще странная растерянность как будто какое то предвкушение. Уилл сглотнул. Комок в горле не проходил. — Я… — он запнулся, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Я хочу, чтобы ты… Слова застряли. Он не мог. Не мог произнести это вслух. Макс говорила, что это просто, что это просто вопрос, что в этом нет ничего страшного. Но она не сидела сейчас на этом стуле, не смотрела в глаза Майку, не чувствовала, как всё внутри сжимается в тугую, болезненную точку. Не чувствовала этот пристальный дурацкий взгляд Уиллера. — Чтобы я что? — Майк подался вперёд, и в его голосе появилась нотка чего-то — любопытства? надежды? Уилл не мог разобрать. Сердце забилось сильнее, слезы подступали к глазам. Он закрыл глаза. Сделал вдох. Самый глубокий вдох в своей жизни. — Я хочу, чтобы ты меня научил. Слова вырвались шёпотом, почти беззвучно. Но в тишине подвала они прозвучали как выстрел. Уилл не открывал глаз. Он боялся увидеть лицо Майка. Боялся увидеть в нём насмешку, отвращение, недоумение что угодно, кроме того, на что он так надеялся и чего так боялся одновременно. Тишина длилась вечность. Потом он услышал, как скрипнул стул. Он открыл глаза. Майк сидел, всё ещё на своём месте, но теперь его лицо было другим. Растерянность исчезла. На её месте появилось что-то, что Уилл никогда раньше не видел смесь смущения, удивления и… чего-то тёплого, мягкого, что заставило его сердце пропустить удар. — Научить? — переспросил Майк. Голос его был тихим, чуть хриплым и каким то застенчивым, а глаза разбегались. — Тебя… научить? Уилл кивнул. Он боялся, что если скажет хоть слово, голос сорвётся. Майк провёл рукой по волосам жест, который Уилл знал с детства, жест растерянности. Его щёки порозовели, и Уилл заметил это, потому что в полумраке подвала любое изменение цвета казалось ярче. — Это…Чувак… — Майк запнулся, сглотнул. — Это типа… странн? — Я знаю, — быстро сказал Уилл. — Просто… я подумал… ты же целовался. С Эл. И… — он чувствовал, как слова путаются, как каждое следующее звучит глупее предыдущего. — Если я когда-нибудь встречу кого-то, я не хочу выглядеть… неопытным... Майк моргнул. — Ты поэтому? — Да. — Уилл ухватился за эту версию, как за спасательный круг. — Просто тренировка. Чтобы я знал. Чтобы не бояться. Слова Макс, пересказанные его собственным голосом, звучали почти убедительно. Почти. Майк молчал. Он смотрел на Уилла, и в его взгляде было что-то, что Уилл не мог прочитать какая-то внутренняя борьба, которую он вёл сам с собой. — Чувак…Ты серьёзно? — спросил Майк наконец и наконец посмотрел в глаза. — Да. — Это не шутка? — Нет. Майк откинулся на спинку стула, провёл ладонями по лицу, потом опустил руки, посмотрел на Уилла. В его глазах мелькнуло что-то нерешительность, смешанная с чем-то другим, что Уилл не решился бы назвать даже в своих самых смелых мечтах. — И ты хочешь, чтобы это был я? Уилл сглотнул. Вопрос попал точно в цель. — Ты мой лучший друг, — сказал он, и это было правдой. Самой чистой правдой, которую он когда-либо произносил. — Я тебе доверяю и эээ… Ты чистоплотный… — Это прозвучало так глупо, что шатен хотел себе врезать. Майк смотрел на него долго. Так долго, что Уилл начал считать удары собственного сердца один, два, три, четыре, пять… — Ладно, — сказал Майк с легкой ухмылкой. Уилл не поверил своим ушам. Его мозг помахал платком, покинул его голову и пошел на экскурсию по дому Уиллеров. — Ч… Эм.. Что? — Ладно, — повторил Майк. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём не было колебаний, была какая то уверенность и снова эта дурацкая улыбка. — Я… я научу. Уилл смотрел на него, чувствуя, как внутри разливается что-то огромное, горячее, почти болезненное. Он хотел сказать «спасибо», но слова застряли в горле. Ладони были такими мокрыми, как будто могли пропитать ткань шорт. Майк смотрел на него, и его лицо было задумчивым. — Как… — пискнул Уилл и запнулся. — Как это будет? Майк пожал плечами, и это движение было таким неуклюжим и нелепым, таким по-мальчишески глупым, что Уилл почти улыбнулся. — Я не знаю, — признался Майк и улыбка стала застенчивой. — Я тоже… я не профессионал. — Это прозвучало так будто эму было немного стыдно. — Ты целовался, ты был с Эл! — Слишком уверенно сказал шатен, но он не мог упустить этот шанс.. Не сейчас. , когда все было слишком реально. — С одним человеком. Давно… Но да… Уилл кивнул. — Тогда… — он не знал, что сказать. — Как хочешь? —Робкая улыбка сама с собой появилась на лице. Майк посмотрел на него, и в его глазах мелькнула та самая решимость, которая появлялась, когда он придумывал план в D&D смесь азарта и страха перед неизвестностью. Стыд сменился чем то другим. — Сейчас? — Произнес Майк чуть поддаваясь на стуле вперед. Это движение вышло автоматически, дурацкая улыбка снова озарила лицо кудрявого. Уилл почувствовал надежду в словах дрцга? Или ему показалось? Сердце ухнуло куда-то вниз а потом совершило кульбит. — Если ты не против… — Я не против, — быстро сказал Майк. Слишком быстро. Потом, заметив это, добавил медленнее: — Я имею в виду, если ты готов и ты уверен. Уилл сглотнул. Он не был готов. Он никогда не будет готов. Это то о чем он мечтал с 11 лет… Но если не сейчас, то когда? — Да, — Снова вышел какой то писк, он сжал кулак до побеления костяшек. — Я готов. Майк кивнул. Встал, споткнулся о ножку стола, это вызвало у него нервный смешок, что заставило Уилла по настоящему улыбнуться. Обошёл его, остановился напротив Уилла, который всё ещё сидел, вцепившись в банку колы так, будто она была единственным, что держало его на месте. — Может, сядем на диван? — предложил Майк, и его голос дрогнул. — Будет удобнее. Уилл кивнул. Встал. Ноги были ватными, он почти не чувствовал их. Они пересекли комнату несколько шагов, которые показались вечностью и сели на старый диван, который помнил их ещё детьми. Между ними оставалось расстояние. Небольшое, но достаточное, чтобы можно было дышать. Майк смотрел на него. Уилл чувствовал его взгляд, но не мог поднять глаза. Он смотрел на свои колени, на руки, которые сжимались в кулаки, на старый потёртый диван, на что угодно, только не на Майка. — Уилл. — Слова показались слишком громкими и шатен напрягся. Он поднял голову. Майк сидел, повернувшись к нему всем телом. Его лицо было серьёзным, но не напряжённым скорее, сосредоточенным. Как будто он решал задачу, от которой зависело что-то важное. — Ты уверен? Уилл посмотрел в его глаза. В них не было насмешки. Не было сомнения. Был только вопрос искренний, тёплый, заботливый. — Да, — сказал Уилл и кивнул. И впервые за весь день эти слова прозвучали твёрдо. Майк кивнул. Он протянул руку и взял банку колы из рук Уилла ту самую, которую тот так и не открыл и зачем то взял с собой, — и поставил на пол, рядом с диваном. Потом его пальцы накрыли ладонь Уилла. Тёплые, сухие, уверенные. Уилл почувствовал, как по телу пробежала дрожь, низ живота начал наливаться чем то теплым, а в носу защипало. — Эй…Не бойся, — мягко сказал Майк. — Это просто тренировка. Уилл кивнул, не в силах говорить. Майк сжал его пальцы, и в этом пожатии было что-то, что заставило Уилла выдохнуть. Воздух выходил из лёгких медленно, вместе с ним уходило напряжение, которое копилось весь день. Майк подался вперёд. Уилл видел, как его лицо приближается, как темнеют глаза, как дрожат ресницы. Он чувствовал его дыхание тёплое, с лёгким привкусом колы, на своей щеке.