Цербера Одолламская.

Приготовления к показу стали для Хонджуна новым видом пытки. Он сопровождал Уёна на примерки и репетиции с лицом каменного голема, скрестив руки на груди и впиваясь взглядом в каждого стилиста, который приближался к его другу с феном или щеткой для макияжа. Он был его тенью, его телохранителем, его личным надзирателем. Воздух в студии пахло лаком для волос, нервами и дорогим парфюмом — всеми теми вещами, что Хонджун инстинктивно ненавидел. А потом это случилось. На последней репетиции, когда Уён уже был облачен в свой основной образ — нечто струящееся и архитектурное, — стилист с хищной улыбкой поднял банку с осветлителем. Хонджун сделал шаг вперед, готовый протестовать, но замер, увидев выражение лица Уёна. Не страх, а вызов. Азарт. Когда смывали последние следы краски, и из-под темных потоков проступил платиновый блонд, Хонджун невольно затаил дыхание. Это было... черт возьми. Это было похоже на сбрасывание кожи. С него словно стерли все следы грязи, боли и перегара, обнажив что-то острое, хрупкое и невероятно светящееся изнутри. Ему идет, — с внезапной, почти болезненной нежностью подумал Хонджун. Как проклятому ангелу. И Уён расцвел. Буквально. Он снова стал тем самым Уёном — язвительным, сияющим, невыносимо талантливым существом, чье присутствие заряжало воздух электричеством. Он шутил, смеялся, его жесты снова стали широкими и летящими. Он то и дело касался Хонджуна — похлопывал по плечу, тыкал в бок, обнимал за шею сзади, пока тот пытался сохранять невозмутимость. Это раздражало. Это сводило с ума. И Хонджун позволял этому происходить, потому что под этим раздражением клокотала глухая, безумная радость. Он зажил. Черт побери, он снова дышит. В день показа закулисье было адом в миниатюре — давка, крики, запах лака для волос и адреналина. Хонджун прижался спиной к стене, стараясь быть невидимкой, но его взгляд, как радар, был прикован к Уёну. Тот стоял в очереди на выход, его поза была неестественно прямой, а взгляд, устремленный в никуда, был остекленевшим от концентрации. И в этот момент Хонджун увидел это. Небольшое, почти незаметное дрожание кончиков его пальцев. Он боится. Музыка загрохотала, и первая модель вышла на подиум. Атмосфера сразу же изменилась, все были сосредоточены. Модели, которые ждали своего выхода, модельер, который стоял чуть в стороне и грыз ногти, визажисты, которые вносили последние правки в образ моделей, что еще не вышли в свет. И вот настал его момент. Финальный аккорд. Уён вышел последним, закрывая показ. И он был сногсшибательным. Платиновые волосы, белое, струящееся одеяние, делающее его похожим на призрака или божество. Он шел не как модель, он шел как хозяин этого пространства, как завершающий аккорд в симфонии. Его взгляд был пустым и в то же время пронзительным. Он был чистым искусством. Хонджун застыл, забыв дышать. В этот момент он ненавидел его и восхищался им одновременно. Уён дошел до конца подиума, замер в позе, а затем вернувшись, как и было задумано, взял за руку нервного дизайнера и повел его за собой, под оглушительные аплодисменты Именно в этот момент, на обратном пути, его взгляд, скользя по толпе, наткнулся на него. Это было похоже на удар током. Резкий, болезненный разряд, пронзивший все его тело от макушки до пят. Воздух вырвался из его легких. Весь шум — музыка, аплодисменты, гул голосов — слился в оглушительный белый шум. Мир сузился до одной точки. До этого лица. ОН. Мужчина из переулка. Тень в идеальном костюме. Его личный демон. Он сидел в первом ряду, откинувшись на спинку кресла, с невозмутимым видом наблюдая за происходящим. Но его взгляд... его взгляд был не просто наблюдением. Он был скальпелем. Он был рентгеном. Он впивался в Уёна с такой интенсивностью, что тому показалось, будто с него сдирают кожу, обнажая все ту же, дрожащую, испуганную душу, что была в том переулке. Уён почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Сердце заколотилось в горле, сумасшедшим, паническим ритмом. Не может быть. Что он здесь делает? Почему? Его ноги продолжали двигаться на автопилоте, улыбка застыла на лице маской, но внутри все кричало. Он чувствовал этот взгляд на себе физически, как прикосновение. На мгновение их взгляды встретились — растерянный, полный ужаса взгляд Уёна и спокойный, изучающий, пронизывающий насквозь взгляд Незнакомца. Да. Это был точно он. Сан, со своей стороны, испытал редкое для себя чувство — чистое, неподдельное удивление. Он пришел на этот показ по делу. Он ожидал скучного вечера, потраченного впустую. И когда на подиум вышел он. Платиновый блонд, белое одеяние, лицо, лишенное и тени тех густых, готических красок. Сан узнал его мгновенно. Это было не осознанное решение, не процесс воспоминания. Это был удар инстинкта. Прямо в солнечное сплетение. Тот самый «красивый» парень из переулка. Тот, чье размазанное тушью лицо и взгляд, полный наркотического бреда и животного страха, почему-то засевшее у него в памяти. Тот, кого он с легким презрением счел просто очередной потерянной душой ночного города. И вот он был здесь. Преображенный. Сияющий. Почти неземной. Идущий с такой гордой, почти надменной грацией, что это было полной противоположностью тому сломленному существу у стены. Любопытство. Острое, почти щекочущее нервы чувство. Оно вспыхнуло в Сане с такой силой, что на мгновение вытеснило все остальное. Как? Как это жалкое, трепещущее создание из переулка превратилось в... в это? Что за сталь скрывается под этой хрупкой оболочкой? Его аналитический ум, всегда работавший как швейцарские часы, начал раскладывать картинку по полочкам. Подиум. Высокая мода. Дисциплина, необходимая для такой работы. Это не совпадало с образом наркозависимого уличного парня. Значит, была история. Глубокая. Грязная. Интересная. Он не сводил с него глаз, изучая каждую линию его тела, каждый микроскопический жест. Он видел тот самый момент, когда Уён заметил его. Видел, как по идеальной маске модели пробежала трещина — микроскопическое расширение зрачков, легкое замирание дыхания, едва заметное напряжение в плечах. Он меня узнал. Он не был для него просто мимолетным эпизодом. Он тоже запомнил. Сан откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Его губы тронула едва заметная, холодная усмешка. Вечер внезапно стал гораздо, гораздо интереснее. Он не просто нашел свою потерянную игрушку. Он нашел её в новой, неожиданной и гораздо более привлекательной упаковке.

***

За пару часов ДО: Воздух в гостиной Сонхва был прохладным. Сам Сонхва, облаченный в черный шелковый халат, смотрел на экран планшета, его лицо было бесстрастным полотном. Сан, развалившись на диване, с отвращением щелкал каналами на огромном телевизоре, задерживаясь на каждой сцене со взрывами. — Нет, — Сан бросил пульт на диван, как будто тот его обжег. — Ты шутишь. Показ мод, Сонхва? Серьезно? Я лучше проведу вечер, вычищая стволы в подвале. Это будет веселее. Сонхва не оторвал взгляда от экрана. — На афтепати будет Каджимура. Японец. Тот самый, что курирует поставки через Окинаву. Его любимое времяпрепровождения — это красивые мальчики и современное искусство. Все по стандарту. Поэтому он будет там. — Так отправь Ёсана! — Сан жестом отрубил голову невидимому врагу. — Он твоя правая рука, пусть и машет ею перед каким-то извращенцем. А я вызовусь сопровождать грузовик с говном до самого порта. — Ёсан едет в Пусан, — голос Сонхва был ровным, как лезвие. — Для того, чтобы отдать выручку. Обычно этим занимается Минхо, но на этот раз хотят поговорить именно с ним. Видимо, впечатлились его последним отчетом о налоговых рисках при отмывании денег через арт-галереи. — И ты отпускаешь его одного? — Сан поднял бровь. — Обычно ты его так просто из виду не выпускаешь. — Встреча с Каджимурой важнее, — Сонхва парировал, всё так же глядя в планшет. — А Ёсан... он справится. Он всегда справляется. — В его голосе прозвучала та самая нота, которую Сан ненавидел — странная смесь раздражения и глупой, почти бессознательной гордости. В этот момент дверь в гостиную открылась, и на пороге появился Ёсан. Он был в своем обычном рабочем виде — безупречный костюм, но галстук был снят, а верхняя пуговица рубашки расстегнута. В руках он держал ключи от машины. — Машина подана, — бросил он, обращаясь к Сонхва. Их взгляды встретились — привычное, ежедневное столкновение, будто два клинка, проверяющих остроту друг друга. — Надеюсь, ваше свидание с японским эстетом будет стоить моей поездки в этот душный порт. Минхо чуть ли не плакал от счастья, когда я сказал, что еду вместо него. — Он просто будет скучать по твоим лекциям о финансовой дисциплине, — откликнулся Сонхва, и уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. Это была их игра — вечный, язвительный теннис, где каждый удар был отточен годами. — А ты постарайся не развалить сделку из-за того, что какая-то модель плохо нанесла хайлайтер, — парировал Ёсан с фальшивой сладостью в голосе. — Или потому, что Сан кого-то там случайно напугал до полусмерти. — Я не пугаю, — проворчал Сан, не отрывая взгляда от телевизора. — Я просто существую. Это уже их проблема. Ёсан фыркнул, переводя взгляд на Сонхва. — Мне сопровождать? — спросил он, и в его тоне была знакомая издевка, но под ней — лёгкий, почти невидимый щелчок проверки. Старая привычка. Они всегда проверяли границы друг друга, даже в таких мелочах. — Нет, — Сонхва отложил планшет. — Поездка в Пусан важнее. Ждут именно тебя. Похоже, ты произвел впечатление. — Очевидно, мое обаяние неотразимо, — Ёсан повертел ключи в руках. — В отличие от твоего выбора вечерних развлечений. Удачи тебе с Каджимурой. Надеюсь, он оценит твой вкус к черному-пречерному. Сан, наблюдая за ними, снова громко застонал и накрылся подушкой. — Господи, да когда же это кончится, — его голос был приглушен тканью. — Вы как две старушки на лавочке, которые только и делают, что пилят друг друга. Просто поцелуйтесь уже и покончите с этим! Наступила секундная пауза. Сонхва и Ёсан синхронно повернули головы в его сторону с идентичными выражениями холодного недоумения на лицах, будто он только что предложил им танцевать голышом под дождем. — Иногда твои шутки опускаются до пугающего уровня примитивизма, — сухо заметил Сонхва. — Это не шутка, это крик отчаяния, — пробурчал Сан из-под подушки. Ёсан, поймав взгляд Сонхва, покачал головой с видом превосходства. — Ладно, я поехал. Развлекайтесь с вашим искусством. — Он развернулся и вышел, щелкнув дверью. Когда дверь закрылась, Сонхва медленно перевел взгляд на закутанного в подушку Сана. — Ты закончил? — Нет, — был глухой ответ. — Я только начинаю молиться, чтобы этот японец оказался насколько скучным, что ты передумаешь таскать меня на подобные мероприятия. Сонхва встал, его халат плавно колыхнулся. — Привыкай. В нашем бизнесе иногда приходится надевать смокинг вместо бронежилета. — Он направился в спальню, чтобы переодеться. — И, Сан? Попробуй сегодня хотя бы сделать вид, что ты не ждешь момента, когда можно будет кого-нибудь придушить. Сан простонал в ответ, мысленно уже составляя список людей, которых ему нужно будет позже избить, чтобы снять стресс. И в самом конце этого списка, просто для очистки совести, он добавил два определенных имени.

***

Едва тяжелый занавес скрыл его от глаз публики, Уён, еще не сбросив с себя ауру божества с подиума, схватил Хонджуна за запястье. Его пальцы были ледяными, но хватка — железной. — Он там, — выдохнул он, его голос сорвался на шепот, полный не веры, а какого-то лихорадочного торжества. — Хонджун, ОН там! Хонджун уставился на друга. Тот был бледен, но глаза горели как у фанатика, в них плясали искры паники, страха и необъяснимой, дикой радости. — Кто «он»? — спросил Хонджун, чувствуя, как у него в животе медленно и тяжело поворачивается ледяной камень. Он уже знал ответ. — Тот самый! Из переулка! Тот, с очками! — Уён, не отпуская его руки, потащил его к узкому проходу за кулисами, откуда был виден первый ряд. — Смотри! Вон, в темном костюме. Смотри! Хонджун посмотрел. И увидел его. Человека, который выглядел так, будто случайно забрел на чужую планету и теперь с холодным, научным интересом наблюдал за местной фауной. Он сидел непринужденно, но его осанка, его взгляд... в нем чувствовалась опасность. Тихая, уверенная и абсолютная. — Я не видел его лица в тот вечер, — прошептал Уён, его дыхание обжигало Хонджуну щеку. — Но я почувствовал его. И он узнал меня. Я видел его взгляд. Хон, он узнал меня! — Это ничего не значит, — попытался быть голосом разума Хонджун, отводя взгляд от этой гипнотической фигуры. — Может, ему просто понравилось шоу. — Нет! — Уён схватил его за обе руки, его пальцы дрожали. — Это не случайность. Он здесь не просто так. Мы должны пойти на афтепати. Должны! — Абсолютно нет, — Хонджун попытался высвободиться, но Уён вцепился в него мертвой хваткой. — Ты с ума сошел? Мы договорились! Никаких афтепати! Ты только что встал на ноги! — Это другой случай! Это судьба! — Уён тряхнул его за руки, его голос стал визгливым, умоляющим. — Хон, пожалуйста. Пожалуйста, я сделаю всё. Всё, что угодно! Только пойдем! Хонджун замер. Он видел это выражение на лице Уёна — маниакальную, саморазрушительную решимость, с которой тот обычно бросался в омут. Но сейчас в ней была иная нота — не просто жажда забвения, а какое-то болезненное, навязчивое любопытство. Оно было едва ли не опаснее. Он посмотрел в эти широко распахнутые, умоляющие глаза. Посмотрел на того мужчину в зале. И почувствовал, как его собственная, выстраданная осторожность начинает трещать по швам под напором этой иррациональной надежды. — «Всё, что угодно»? — медленно проговорил Хонджун, и в его голосе зазвучала новая, стальная нота. Он устал. Устал бороться, устал запрещать, устал быть голосом разума. Если уж он должен снова тащиться в этот ад, то пусть это будет не просто так. Уён замер, понимая, что наконец-то нашел слабину в его обороне, и кивнул так быстро, что платиновые пряди хлестнули его по лицу. — Да. Что угодно. Хонджун сделал шаг вперед, загораживая его от любопытных взглядов остальных моделей. Его лицо было серьезным. — Хорошо, — тихо сказал он. — Мы идем. Но если мы переступим порог этого афтепати, твои сигареты... Они уходят в мусор. Весь твой табак, все запасы, все «последние пачки на свете». Ты больше ни разу не прикоснешься к ним. Ни одной затяжки. Никогда. Но Хонджун понимал, что тягу Уёна к никотину ничем не победить. Уён замер, его глаза округлились. Для него это была не просто вредная привычка. Это был ритуал, костыль, единственное разрешенное отравление, которое помогало пережить день. Это была его последняя, крошечная уступка демону. — Хон... — его голос дрогнул. — Всё или ничего, — безжалостно парировал Хонджун. — Ты хотел «всё, что угодно». Вот моя цена. Ты бросаешь. Или мы разворачиваемся и едем домой. Прямо сейчас. Они стояли друг напротив друга, залитые мерцающим светом закулисных мониторов. Шум стихающей толпы доносился снаружи. Уён смотрел в суровые, уставшие глаза своего лучшего друга и видел в них не шантаж, а отчаянную попытку вытащить его еще из одной пропасти. Даже такой маленькой. Он сглотнул, чувствуя, как по его спине пробегают мурашки. Он ненавидел эту идею. Он боялся ее. Но мысль уйти сейчас, не узнав, не попытавшись... она была невыносима. — Ладно, — выдохнул он, и это слово стоило ему невероятных усилий. — Ладно. Выбрасывай свои дурацкие сигареты. Хонджун кивнул, его лицо не выразило ни удовлетворения, ни облегчения. Лишь усталую решимость. В которую он сам не особо верил. — Тогда пошли, — он развернулся и направился к выходу, не оглядываясь. — Познакомимся с твоей «судьбой». И помни о нашем договоре. Уён на секунду задержался, бросив последний взгляд в сторону того мужчины, прежде чем последовать за Хонджуном. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и странно легким. Как будто он только что сбросил с плеч один якорь, чтобы броситься в бушующее море с другим, куда более опасным.

***

Афтепати проходило в просторном зале на последнем этаже музея, под самыми сводами. Высокие витражные окна поглощали ночь, оставляя лишь цветные блики на полированном полу. Полумрак был искусным, почти театральным — мириады лампочек, спрятанных в нишах и гирляндах, мерцали, как россыпь фальшивых звезд, создавая иллюзию интимности в огромном пространстве. В воздухе витал сладковатый запах шампанского и притворства. Тихо, словно из другого измерения, доносились томные струны классической музыки — звуковой фон для этой выставки человеческих амбиций и пороков. Уён, переодетый в ослепительно белый костюм с глубоким, почти дерзким вырезом на спине, чувствовал себя здесь своей стихией и одновременно мишенью. Он был прекрасен, как опасная тропическая птица, залетевшая в гостиную к змеям. Хонджун, облачившийся в свой единственный и оттого чуть мешковатый костюм, чувствовал себя так, будто его подменили. Он был слоном в посудной лавке. Его миссия была проста: быть тенью, щитом, живым напоминанием Уёну о границах. Он вжался в стену у входа, скрестив руки на груди, его взгляд, тяжелый и недобрый, сканировал зал, выискивая ту самую, роковую фигуру. Именно в этот момент его предательский организм решил напомнить о себе. Сказались нервы и выпитая на входе вода. С проклятием он оттолкнулся от стены и направился в сторону туалета, бросив Уёну на прощание безмолвный, но красноречивый взгляд: «Ни с кем не говори. Никуда не уходи» Уён остался один. Он нервно провел ладонью по своему платиновым волосам и принялся жадно искать глазами в толпе того единственного человека. Сердце колотилось где-то в горле. Он почти физически чувствовал его присутствие. И он не ошибся. Позади него возникла тень. Сначала Уён подумал, что это вернулся Хонджун, и с облегчением начал разворачиваться. — Наконец-то, я уже думал... Слова застряли у него в горле. Он чуть не врезался в невысокого, но плотного мужчину в безупречном темно-синем костюме. Это был не он. Это был Каджимура. Японец. Его глаза, маленькие и блестящие, как бусинки, с нескрываемым, сальным интересом скользили по Уёну, пожирая его с ног до головы. Взгляд был откровенно товарным — он оценивал товар, и товар ему явно нравился. — О, мой юный бог с подиума, — голос Каджимура был густым и сладким, как патока. — Я боялся, что вы испарились, как прекрасный сон. Уён застыл с застывшей на лице вежливой, натянутой улыбкой. Ему стало душно и неприятно. — Вы очень любезны, — выдавил он, отступая на полшага, но Каджимура тут же сократил дистанцию. — Любезность? Нет, это чистая правда! — японец рассыпался в комплиментах, его руки жестикулировали, то и дело норовя коснуться Уёна. — Ваша энергия, ваша грация... вы запали мне прямо в сердце! У меня есть друзья в Токио, великие дизайнеры. Им нужны такие лица, как ваше. Новые лица. Чистые. Мы могли бы обсудить контракт. Очень выгодный контракт. Уён чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Он пытался вежливо уклоняться, бормоча что-то о неожиданной чести и своих текущих обязательствах. Но Каджимура был настойчив. И тогда случилось неизбежное. Холодные, влажные пальцы японца легли на его оголенную спину. Уёна бросило в жар, а затем в ледяной пот. Прикосновение было похоже на прилипшую пиявку. Ему захотелось содрать с себя кожу, провалиться сквозь пол, исчезнуть. Он молился, чтобы Хонджун вернулся, но его все не было. Он был в ловушке. И вот, словно по мановению волшебной палочки, к ним приблизились двое мужчин. Двое, чье появление изменило давление в зале. Первый был Сонхва. Безупречный, холодный, как айсберг в море фальшивого тепла. Он почтительно, с легким наклоном головы поздоровался с Каджимурой. — Каджимура-сан, разрешите представиться. Сонхва. Мы договаривались о встрече. — Его голос был ровным бархатом, в котором не дрогнула ни одна нота. Японец, на мгновение оторвавшись от Уёна, одарил его добродушной, но оценивающей улыбкой. — А, да-да-да! Очень рад, очень рад! Но Уён почти не видел Сонхва. Всё его внимание было приковано ко второму мужчине. Тот стоял чуть позади, его руки были засунуты в карманы брюк, а взгляд... его взгляд был отточенным лезвием, которым он сверлил Уёна. Взгляд, которым он будто бы вел допрос. Блондин чувствовал еще что-то, не совсем понятное ему и тревожное. непонятное и тревожное. Уён, в свою очередь, не мог оторвать от него глаз. Он чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Весь шум, музыка, голоса — всё слилось в оглушительный гул. Существовал только этот взгляд. Жестокий. Пытливый. Узнающий. — А это, — Каджимура, довольный вниманием, снова обратился к Уёну, похлопывая его по спине, отчего тот вздрогнул, — мое новое открытие! Настоящая жемчужина! Как тебя зовут, мальчик? Уён с трудом заставил себя выговорить собственное имя, чувствуя, как взгляд Сана прожигает его насквозь. — И он просто великолепен, не правда ли? — продолжал японец, обращаясь уже к Сонхва. — Такая... незапятнанная красота. Редкость в наше время. Сонхва, чья задача заключалась в том, чтобы вести светскую беседу и подвести разговор к делу, был вынужден поддержать этот отвратительный флирт. Он что-то ответил, что-то вежливое и уклончивое, его голос был ровным, но Уён, стоящий в двух шагах, видел легкое напряжение в его скулах. А их взгляды — Уёна и Сана — продолжали быть сцепленными. Молчаливый поединок в самом центре этого лицемерного раута. Уён видел в них бурю — смятение, гнев, непонимание и ту самую, дикую искру узнавания, которая парализовала его на подиуме. А Сан... Сан видел перед собой того самого «красивого» парня из переулка, облаченного в белое, дрожащего, как лист, под пристальным взглядом похотливого старикашки. Под пристальным, оценивающим взглядом этого чертового японца и ледяным — Сана, Уён почувствовал себя экспонатом на аукционе. Вежливая улыбка застыла на его лице маской. Он собрал всю свою волю в кулак и, слегка склонив голову, совершил изящный, почтительный поклон, как его учили на кратковременных курсах этикета для моделей. — Меня зовут Уён. Очень приятно познакомиться, — его голос прозвучал тише, чем он хотел, но чисто. Каджимура просиял, как будто ему только что подарили редкую фарфоровую куклу. Сонхва, воспользовавшись паузой, сделал едва заметный шаг вперед, его движения были выверены и экономичны. — Позвольте представить моего спутника, — он слегка кивнул в сторону Сана. — Чхве Сан. Сан не поклонился. Он лишь чуть склонил голову, его взгляд, тяжелый и непроницаемый, скользнул по Уёну, а затем вернулся к Каджимура. В этом молчаливом кивке было больше угрозы, чем в любой любезности. — А теперь, Каджимура-сан, — Сонхва повернулся к японцу, его голос приобрел деловые, не терпящие возражений нотки. — Я полагаю, нам с вами есть что обсудить с глазу на глаз. Наши общие художественные проекты. Каджимура нахмурился, его похотливое выражение лица сменилось досадой. Он не хотел отпускать свою новую игрушку. — О, но разве нельзя обсудить это здесь? В такой прекрасной компании... — Боюсь, детали требуют конфиденциальности, — Сонхва парировал с легкой, почти невесомой улыбкой, которая не достигала глаз. Он перевел взгляд на Уёна, а затем медленно, многозначительно — на Сана. — Не волнуйтесь. Ваш... птенчик... — он произнес это слово с едва уловимой насмешкой, — никуда не денется. Мой коллега составит ему компанию. Найдете, о чем поговорить, господин Чхве? Они обменялись взглядом — коротким, мгновенным, но несущим целый том непроизнесенных приказов и понимания. Сан ответил едва заметным кивком. Без слов. Он всегда понимал Сонхва с полуслова. Уён смотрел на этот безмолвный обмен, чувствуя себя совершенно потерянным. Он переводил взгляд с улыбающегося Сонхва на недовольного Каджимуру, а затем на каменное лицо Сана. Что происходит? Кто эти люди? Почему один смотрит на него, как на вещь, а второй — как на загадку, которую нужно разгадать, желательно разобрав на части? Он даже не успел опомниться, как Сонхва уже уводил бормочущего что-то под нос Каджимуру в сторону, оставляя его наедине с Саном. Воздух вокруг них сгустился, стал тяжелым и звенящим, как натянутая струна. Уён стоял, чувствуя, как его оголенная спина покрывается мурашками уже не от прикосновений японца, а от этого невыносимого, изучающего взгляда. Он не знал, куда деть глаза, и в итоге уставился в пол, на свои собственные туфли. Первым нарушил тишину Сан. Его голос был низким, грубоватым, лишенным всякой светскости. — Ты выглядишь... лучше, — произнес он. Слова прозвучали не как комплимент, а как констатация факта. Как сравнение с тем, что он видел тогда, в переулке. — Чем в прошлый раз. Уёна будто ударило током. По его телу пробежали мурашки — не от страха, а от чего-то острого, щекочущего и пугающего. Он медленно поднял взгляд, встретившись с темнотой Сановых глаз. Он помнит. Эта мысль пронзила его с сокрушительной силой. Это не было игрой воображения, не было попыткой выдать желаемое за действительное. Этот мужчина, этот опасный, незнакомый человек, видел его на самом дне, в самом грязном и унизительном моменте его жизни. И он помнил. Он не просто узнал его на подиуме — он сравнивал. Он видел разницу. Это осознание сводило с ума. Стыд и какая-то извращенная гордость смешались в нем в коктейль, от которого закружилась голова. Он был узнан. Узнан тем, чей взгляд он не мог забыть. И теперь они стояли здесь, в этом мире хрусталя и лжи, а между ними висел призрак той грязной стены и того единственного слова — «красивый», — которое прозвучало тогда как приговор, а сейчас отзывалось в нем странным, тревожным эхом. Слова Сана повисли в воздухе между ними — тяжелые, несочетаемые с изящной обстановкой, как окровавленный нож на кружевной салфетке. «Ты выглядишь лучше, чем в прошлый раз». Это был не комплимент. Свидетельство. Уён почувствовал, как по его спине пробежал разряд того самого унизительного возбуждения, смешанного со стыдом. Он готов был расплавиться под этим пронизывающим взглядом, раствориться в нем, но его гордость, израненная и истерзанная, подняла голову. Подать виду? Ни за что. Он медленно поднял подбородок, и его губы растянулись в узкую, откровенно саркастическую улыбку. Она была кривой, почти вызывающей. — Что ж, спасибо, что заметил, — его голос прозвучал нарочито легко, но в нем слышалась легкая дрожь, которую он тщетно пытался подавить. — Видимо, правильное освещение и слой грима творят чудеса. Прячет все... недостатки. Он позволил себе прямой взгляд в глаза Сану, бросая вызов. В его словах был скрытый смысл: «Да, я помню тот переулок. И да, я знаю, что ты там видел. Но сейчас я не тот сломленный парень у стены». — Хотя, должен признаться, — Уён продолжил, делая маленький, небрежный шаг в сторону, словно рассматривая витрину, но на самом деле пытаясь отвоевать хоть каплю контроля над пространством между ними, — афтерпати в темных переулках — не мой предпочтительный формат вечеринок. Уж слишком скудный бар. И музыка, знаешь ли, оставляет желать лучшего. Он произнес это с такой язвительной небрежностью, будто обсуждал погоду, а не момент своего полнейшего морального и физического разложения. Внутри у него все сжималось в комок от нервного напряжения, но внешне он был воплощением ядовитого спокойствия. Он пытался превратить их общее прошлое — или, вернее, тот единственный миг — в шутку. В плохую, неуместную шутку, но все же. Это была его защита. Его щит. Если он не может скрыть тот факт, что его узнали, то он хотя бы может попытаться дирижировать тем, как это воспоминание будет звучать сейчас. Он заставлял себя улыбаться, глядя в эти темные, ничего не выражающие глаза, и мысленно молился, чтобы его колени не подкосились. Воздух, наэлектризованный их молчаливым поединком, был внезапно разрезан резким движением. Чья-то рука схватила Уёна за локоть, с такой силой, что он непроизвольно вздрогнул и чуть не вскрикнул. Он обернулся и увидел Хонджуна. Тот был бледен, его волосы встали дыбом, а глаза были неестественно широко раскрыты. Он выглядел не просто встревоженным — он выглядел так, будто только что увидел привидение. — Уён-а, — простонал Хонджун, его голос сорвался на высокой, почти истеричной ноте. Он вцепился в его руку, как утопающий. — Уён, пожалуйста, пошли домой. Прямо сейчас. Мне... мне плохо. У меня голова кружится. Кажется, я сейчас упаду в обморок. Очень хочу домой. Он «заплакал» — не настоящими слезами, а театральными, преувеличенными рыданиями, полными отчаяния, которое выглядело столь же фальшиво, сколь и отчаянно искренне. Он даже пошатнулся для верности, всем своим видом изображая человека на грани нервного срыва. Уён опешил. Он смотрел на лучшего друга, который обычно был скалой, столпом здравомыслия и сарказма, а теперь висел на его руке, как мешок с костями, разыгрывая драму уровня мыльной оперы. Его мозг, еще секунду назад занятый сложной дуэлью со Саном, отказывался обрабатывать эту новую, абсурдную реальность. — Хон... что? — только и смог выдохнуть он, чувствуя, как его собственная защитная маска сарказма дает трещину от чистого недоумения. Взгляд Сана, до этого момента прикованный к Уёну, медленно скользнул на Хонджуна. Его брови почти незаметно поползли вверх. В его карих глазах читалось не раздражение, а скорее... отстраненное, аналитическое любопытство. Он наблюдал за этим спектаклем с видом ученого, изучающего странное поведение подопытного животного. Он молча оценивал эту новую переменную в уравнении — этого нервного, худощавого парня, который так отчаянно пытался утащить Уёна прочь. И самое главное — Хонджун, поглощенный своей миссией по спасению, даже не заметил Сана. Его панический взгляд скользил по Уёну, по залу, но полностью игнорировал темноволосого мужчину, стоящего в двух шагах и наблюдающего за этой сценой с ледяным спокойствием. — Пожалуйста, — снова взмолился Хонджун, дергая Уёна за рукав. — Я не шучу. Мне правда плохо. Здесь душно. Пошли. Сейчас же. Уён метнул взгляд на Сана. Тот все так же стоял, засунув руки в карманы, его поза была воплощением безразличия, но в глазах... в глазах читалась та самая опасная, хищная внимательность, которая заставляла кровь стынуть в жилах. Он видел всё. Видел эту жалкую попытку бегства. И Уён понимал — они попались. Хонджун своей истерикой только подлил масла в огонь, сделав ситуацию в сто раз более подозрительной. Преувеличенные рыдания Хонджуна застряли в горле, когда новый голос, низкий и не оставляющий пространства для возражений, разрезал воздух между ними. — Твой друг выглядит нездоровым, — произнес Сан, его взгляд скользнул по бледному, искаженному маской мнимого страдания лицу Хонджуна с таким же интересом, как смотрят на странное насекомое. — Ему стоит отправиться домой. Одному. Уён, все еще не оправившийся от нелепой сцены, разыгранной его обычно невозмутимым другом, почувствовал, как у него отвисает челюсть. Он попытался было что-то сказать, представить, втолковать, но Сан продолжил, обращаясь уже к нему, и его слова повисли в воздухе ледяными гвоздями. — У тебя, похоже, уже есть планы на вечер. Две пары глаз — Уёна и Хонджуна — синхронно уставились на Сана с идентичным выражением полнейшей, оглушающей ошарашенности. Хонджун забыл притворяться больным, его рот был приоткрыт. Уён чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Это было уже не просто столкновение взглядов, это была постановка, в которой все реплики принадлежали не им. — Какие еще планы? — выдохнул Хонджун, и его голос снова обрел твердость, но теперь в нем звучало нарастающее раздражение. Он перевел взгляд с непроницаемого лица Сана на Уёна, и в его глазах читался немой, яростный вопрос: «Ты что, знал этого типа? Ты договорился о чем-то? Со мной вот так, а сам...» — Да, — Уён нашел, наконец, свой голос, он звучал сдавленно и растерянно. Он смотрел прямо на Сану. — Что за планы? Я ничего не планировал. Уголок губ Сана дрогнул в едва заметном, холодном подобии улыбки. Он не сводил с Уёна своего тяжелого, аналитического взгляда. — Я не обязан ничего объяснять, — произнес он тихо, но так, что каждое слово падало с весом свинцовой гири. — Но если вы оба хотите остаться в целости и сохранности, — его взгляд на секунду задержался на Хонджуне, и в нем промелькнуло нечто, от чего у того по спине пробежал холодок, — то твоему другу стоит послушаться и пойти домой. Сейчас. Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Она была густой, липкой и опасной. Хонджун, еще секунду назад готовый спорить и тащить Уёна силой, замер. Он посмотрел на этого мужчину — на его бесстрастное лицо, на его позу, на ту неоспоримую ауру угрозы, что исходила от него, — и его собственный инстинкт самосохранения, всегда отточенный рядом с Уёном, забил тревогу. Это был не тот человек, с которым можно спорить. Это был тот, кто отдает приказы, и последствия неповиновения были написаны в его глазах с пугающей ясностью. Уён стоял, чувствуя, как его сердце колотится в висках. Страх и какое-то иррациональное, пьянящее любопытство боролись в нем. И сейчас, глядя в эти непроницаемые глаза, Уён с ужасом и волнением понимал, что у него нет выбора. Он стал заложником ситуации, которую сам же и создал, выслеживая этого человека. Слова Сана повисли в воздухе не угрозой, а констатацией факта. Холодный, неоспоримый приговор. И в этот момент Хонджун почувствовал это. Не просто понял, а ощутил кожей — леденящий страх, который сковал его внутренности. Это был животный, первобытный ужас за Уёна, который стоял рядом с разинутым от непонимания ртом, и, боже правый, он все еще не осознавал, в какую именно пасть только что сунул свою изящную шею. Этот мужчина, этот Сан... от него исходила аура абсолютной, безраздельной власти. И Хонджун, чья жизнь состояла из попыток оградить Уёна от мира, с ужасом осознал, что столкнулся с силой, против которой его собственная воля была ничем. Уён попал. Попал по-крупному. И самое страшное было в том, что он сам этого хотел, бросаясь в эту авантюру с афтепати. Но страх, достигнув пика, парадоксальным образом вернул Хонджуну ясность. Паника отступила, уступив место холодной, яростной решимости. Он выпрямился, его пальцы разжали хватку на рукаве Уёна. Он шагнул вперед, на полшага, заслоняя друга собой, и его взгляд, полный немой ненависти, впился в Сана. — Слушай сюда, — голос Хонджуна был низким, хриплым и абсолютно лишенным всякой театральности. В нем была только голая сталь. — Если с ним... — он кивнул в сторону ошеломленного Уёна, — что-то случится, хоть один волосок упадет с его дурацкой головы... я найду тебя. Неважно, кто ты. Я найду тебя и придушу собственными руками. Это не угроза. Это обещание. Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово было выковано в огне отчаяния и обреченности. Он знал, что, вероятно, бессилен против этого человека. Но он должен был это сказать. Это был его долг. Его клятва. Сан выслушал его, не моргнув глазом. И тогда его губы дрогнули в короткой, беззвучной усмешке. В его глазах не было ни злости, ни раздражения. Лишь холодное, почти профессиональное любопытство, смешанное с легким презрением. — Успокойся, — произнес он, и его голос был таким же ровным и неумолимым, как течение ледяной реки. — С ним ничего не случится. — Он сделал паузу, давая словам обрести вес абсолютной истины. — Я обещаю. И в этой фразе, произнесенной с убийственной уверенностью, не было утешения. Была констатация факта. Он не успокаивал Хонджуна. Он просто сообщал ему, как будут обстоять дела. А Уён... Уён стоял, просто в ауте. Его мозг отказывался обрабатывать этот сюрреалистичный обмен. Его лучший друг, всегда такой рациональный, только что пообещал убить этого... этого бога из переулка. А тот, в ответ, с холодной усмешкой пообещал... что с ним всё будет в порядке? Он переводил взгляд с побелевшего от ярости Хонджуна на абсолютно спокойного Сана и чувствовал, как реальность раскалывается на тысячи осколков. Он был разменной монетой в диалоге, смысла которого не понимал, но исход которого, он чувствовал, навсегда изменит его жизнь. И самое ужасное было в том, что в глубине души, под слоем страха и непонимания, клокотала та самая, запретная, пьянящая искра азарта. Хонджун замер на секунду, его спина была напряжена до предела. Он повернул голову ровно настолько, чтобы бросить на Уёна последний взгляд — не страха, не тревоги, а горького, сокрушительного разочарования. В этом взгляде было всё: «Я предупреждал. Ты сам этого хотел. Теперь разбирайся сам». И, не сказав ни слова, он резко развернулся и пошел прочь, растворившись в толпе, словно его и не было. Уён инстинктивно открыл рот, чтобы крикнуть ему вдогонку, чтобы остановить, объяснить... но что он мог объяснить? Звук застрял у него в горле. Он остался стоять один на один с этим мужчиной, чувствуя, как почва уходит из-под ног вместе с уходящей спиной единственного человека, который всегда был его якорем. Он тяжело, с ненавистью выдохнул и уставился на Сана. Злость, горячая и несправедливая, закипала в нем, вытесняя растерянность и страх. — Ты вообще в своем уме? — его голос прозвучал резко, срываясь на высокой ноте. — Только что ко мне приставал какой-то похотливый японец, который, я уверен, коллекционирует чучела таких, как я! А потом появляешься ты, и... и что? Ты прогоняешь моего друга, как какого-то назойливого щенка, и приказываешь мне стоять тут и ждать, пока этот извращенец вернется? Серьезно? Какого черта тут вообще происходит? Он жестикулировал, его платиновые волосы отчаянно подпрыгивали. Вся его изысканная, модельная поза развалилась, уступив место нервному, почти детскому возмущению. Его бесила эта ситуация, бесила его собственная беспомощность, и больше всего бесило ледяное спокойствие этого человека. — Кто ты вообще такой, чтобы мне что-то приказывать? Ты думаешь, раз ты... раз ты видел меня тогда, в том переулке, то теперь имеешь надо мной какую-то власть? Это что, шантаж? Сан молча слушал этот поток слов. Он не перебивал, не пытался успокоить. Он просто стоял, засунув руки в карманы, и наблюдал, как Уён разбрасывается эмоциями, словно дешевыми конфетти. Его лицо оставалось невозмутимым, лишь в глубине глаз, казалось, мерцал крошечный огонек — не злорадства, а скорее... научного интереса. И когда Уён на мгновение замолк, чтобы перевести дух, Сан нарушил тишину. Его голос был тихим, но он прозвучал громче любого крика. — А не этого ли ты хотел? Вопрос повис в воздухе, простой, как удар ножом, и такой же безжалостный. Уён растерялся. Рот его остался приоткрыт, все возмущенные слова застряли комом в горле. Он смотрел на Сана широко раскрытыми глазами, в которых гнев мгновенно сменился полной, оглушающей растерянностью. «А не этого ли ты хотел?» Вопрос эхом отдавался в его черепе, смывая всю ярость, как волна смывает песчаный замок. Он хотел найти того мужчину? Да. Он умолял Хонджуна пойти на афтепати? Да. Он искал его глазами по всему залу? Да. Но он хотел этого? Чтобы его друг ушел, оставив его наедине с этим... этим существом из другого измерения? Чтобы он стоял здесь, униженный, раздраженный и абсолютно сбитый с толку, пока его судьбой распоряжаются, как вещью? Он не знал, что ответить. Его бунт рассыпался в прах, потому что в самой его основе лежала его же собственная, иррациональная и саморазрушительная воля. И этот человек, не моргнув глазом, указал ему на это. Вопрос Сана повис в воздухе, безжалостный и точный, как скальпель. Уён почувствовал, как вся кровь отливает от лица, оставляя щеки горящими, а уши — ледяными. — Нет! — выпалил он, слишком громко и слишком резко, выдавая всю глубину своей лжи. — Я не... я не этого хотел! Я просто... увидел тебя. Это все! Я не планировал этого... этого цирка! Он был похож на загнанного зверька, отчаянно пытающегося вырваться из невидимой клетки, которую он сам для себя и построил. Сан наблюдал за этой истерикой с тем же ледяным любопытством. Он медленно покачал головой. — Ты напряжен, как струна. Пойдем, выпьем. Что-нибудь крепкое. — Я не пью, — тут же отрезал Уён, поджав губы. Гордость, смешанная со страхом, заставляла его цепляться за любую соломинку контроля. Сан приподнял бровь. В его глазах мелькнула тень насмешки. — Понятно. Тогда, может, тебе нужно что-то... потяжелее? Это было последней каплей. Та самая, старая, знакомая фраза, которую он слышал в самых грязных клубах от самых отвратительных типов. Она прозвучала из этих губ с такой же неприкрытой, товарной прямотой. Возмущение, стыд и ярость слились в нем в единый, ослепляющий взрыв. Без единой мысли, на чистом адреналине, Уён взметнул руку, чтобы влепить Сану ту самую пощечину, которую тот, без сомнения, заслужил. Но удар не состоялся. Его запястье было перехвачено в воздухе. Не грубо, не с силой, а с такой невероятной, обезоруживающей легкостью, будто его руку просто подставили под бархатную подушку. Пальцы, сомкнувшиеся вокруг его тонкой кости, были удивительно изящными, но их хватка была абсолютной. Уён взглянул вверх и встретился глазами с Сонхва. Тот стоял, безупречный и спокойный, его лицо выражало лишь легкую, почти отеческую укоризну. — Ай-ай-ай, птенчик, — произнес Сонхва, и его голос был бархатным, ласковым, как поглаживание по горлу лезвием. — Так неразумно размахивать своими хрупкими крылышками. Можно пораниться. Или... поранить кого-то. — Он мягко, но неумолимо опустил руку Уёна, не отпуская запястья. Уён попытался вырваться, дернув руку на себя, но хватка Сонхва была стальной. Он лишь улыбнулся, видя эту беспомощную ярость. — Мы отправляемся в ресторан, — объявил Сонхва, наконец разжимая пальцы. Уён тут же отдернул руку, как от огня, и принялся тереть покрасневшую кожу. — Ты едешь с нами. А господина Каджимура... — он кивнул в сторону уходящего японца, которого уже окружала его собственная охрана, — его личные водители доставят отдельно. Мы договорились встретиться через полчаса. «Ла Пергола». Слышал о таком? Уён, конечно, слышал. Это был один из тех шикарных, недоступных ему ресторанов, чьи названия он знал лишь из глянцевых журналов. Он молча смотрел, как Каджимура, бросив на него томный, полный обещаний взгляд, покидает зал. И они остались втроем. Трясся Уён не от страха. Его трясло от чистой, концентрированной злости. Как этот придурок Сан посмел намекать на наркотики? И этот второй, Сонхва, как он смел прикасаться к нему, говорить с ним таким тоном, будто он непослушный ребенок? Сонхва, словно читая его мысли, повернулся к нему, его лицо снова стало вежливым и непроницаемым. — Успокойся, — сказал он. И от этой вежливой, ровной интонации Уёну захотелось врезать уже ему. Но прежде, чем он успел что-то выговорить, Сонхва перевел взгляд на Сана, и его выражение сменилось на деловое и слегка усталое. — Похоже, у нас появилась проблема, Сан, — констатировал он, голос понизив до почти интимного регистра, предназначенного только для них двоих. Уён замер, прислушиваясь, предчувствуя недоброе. — И эта проблема, — Сонхва легким движением головы указал на Уёна, — в данный момент стоит перед нами и бесится. Каджимура нужен этот мальчик. Без него он не подпишет ни одной бумаги. Ни на что не согласится. Уён почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Темные пятна поплыли перед глазами. Он думал, сейчас потеряет сознание. Его продавали. Его буквально продавали, как вещь, как безделушку, этому похотливому старому пердуну. Сонхва тяжело вздохнул, глядя на бледное, искаженное ужасом лицо Уёна. — Блядство, — тихо, но отчетливо выругался Сан, закатив глаза к небу. Ситуация и правда складывалась так себе. Очень так себе.