Цербера Одолламская.

Воздух в переулке был густой, как испорченный сироп, и пах мочой, выхлопом и сладковатой вонью разлагающихся надежд. Чон Уён прислонился к шершавой стене, чувствуя, как холодный бетон просачивается сквозь тонкую кожу его куртки прямо в кости. Его череп был хрустальной вазой, треснувшей вдребезги, и каждый удар сердца заставлял осколки впиваться в мозг. Ему хотелось одного: провалиться в бездонный, небывалый сон. Но общежитие, его койка, заваленная эскизами, которые теперь казались чужими, были где-то в другой галактике. Он поднес ко рту сигарету. Пальцы, худые и бледные, как пауки, плясали неконтролируемо. Серебряное кольцо на указательном пальце стучало по фильтру, отбивая нервную чечётку. Макияж — когда-то безупречные стрелки и смоки-айс — расползся по лицу грязными тенями, подчёркивая фиолетовые, провалившиеся в бездну небытия, глазницы. Всего десять минут назад его губы были вмятыми на чужой коже, его язык скользил по солёному шелку женской груди и шершавой щетине мужских щёк в душном, тёмном уголке клуба. В моменте это был сладкий, запретный нектар. Теперь же это воспоминание вызывало тошноту — липкую, прилипчивую, как плёнка. Огромная кожаная куртка, купленная в порыве нарциссического веселья, висела на нём, на его иссохшем теле, как на вешалке-невидимке, шелестя пустыми рукавами. И тогда из мрака, рождённого в щели между двумя зданиями, материализовалась тень. Она отделилась от общей массы тьмы, приняв форму мужчины. Дорогой костюм, сидящий с портновской безупречностью. Пальто, наброшенное на плечи. И очки в тонкой, как лезвие бритвы, оправе, за стёклами которых таилась бездна. Он подошёл бесшумно, его шаги не производили ни звука на грязном асфальте. «Закурить найдётся?» — голос был низким, бархатным, как шёпот в тёмной спальне. Уён вздрогнул, заставив сигарету в его пальцах выплясать сумасшедший джиг. Он, неловко роясь, достал из кармана джинсов помятую пачку. Его движения были разбитыми, лишёнными координации. Когда он протянул её, его взгляд наконец сфокусировался на незнакомце. И по спине Уёна пробежала ледяная, мелкая дрожь. Не от страха. От ослепляющего осознания. Как же он красив. Это была не человеческая красота, а какая-то иная, холодная и отточенная, как скальпель. Черты, высеченные из мрамора, бесстрастные и совершенные. Он протянул пачку. Незнакомец взял её. На его руках были перчатки из тончайшей чёрной кожи. Прикосновение было мимолётным, но Уён почувствовал его как разряд. От мужчины исходила мощная, почти физическая аура, заставлявшая Уёна инстинктивно вжиматься в стену, желая стать частью штукатурки. Его дыхание перехватило, оно стало коротким, прерывистым, как у птицы в клетке. Незнакомец не спеша вытащил сигарету, поднёс к губам и чиркнул зажигалкой, которую Уён и не заметил в его руке. Язычок плава осветил на мгновение скулу, уголок рта. Он не уходил. Вместо этого его взгляд, тяжёлый и всевидящий сквозь стёкла очков, упёрся в Уёна. «Ты в порядке?» — спросил он. Голос был полон не заботы, а клинического любопытства. — «И чем это ты таким угостился?» Уён молчал, его разум плыл в вязком потоке стыда и восторга. «И зачем?» — незнакомец выдохнул струйку дыма, которая заклубилась в холодном воздухе, смешиваясь с паром от их дыхания. — «Молодой. Красивый.» Красивый. Слово зацепилось за единственный трезвый крючок в его сознании. Оно прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. Как диагноз. И в этом слове была горькая ирония, ведь Уён чувствовал себя сейчас грязным, использованным и разбитым. Но этот человек, этот идол из тьмы, сказал «красивый», и Уён, с его размазанным лицом и дрожащими руками, отчаянно, до боли, захотел в это поверить. Сан затянулся последний раз, глубоко и резко, будто выкуривал не табак, а саму суету этого места. Пепел, упавший с кончика сигареты, был похож на ещё одну погребённую надежду. Он вздохнул, не скрывая раздражения — короткий, шипящий звук, — и раздавил окурок каблуком своей безупречной туфли. Движение было отточенным, финальным, как гильотина. Он прошел мимо Уёна, не удостоив его больше ни взглядом, ни словом. Молча. Будто и не было их мимолётного столкновения в ночи. Будто Уён был всего лишь пятном на грязной стене, частью уродливого городского пейзажа. Что, в общем-то, так и было. Сан не просто не любил таких, как этот дрожащий мальчик с размазанными глазами. Они вызывали в нём глухое, физиологическое отвращение. Сладковатый запах разложения амбиций, отчаяния и дешёвого наркотического дурмана был ему знаком до тошноты. Слишком много он их видел, таких «талантливых» и «подающих надежды», с тех пор как вместе с Ёсаном и Сонхва вступил в ряды организации. Они были мусором, который приходилось время от времени выносить — блеклым, липким и вечно ноющим. Уён проводил его взглядом, влажным и невидящим. Его горло сжалось, язык прилип к нёбу. Он не смог издать ни звука. Но он вдохнул. Вдохнул след, оставленный мужчиной в воздухе. Тёплый, древесный парфюм, смешанный с едкой горчинкой табака, — аромат власти, денег и холодного безразличия. И в его разбитом, затуманенном сознании вспыхнула одна-единственная, извращённая картина: чтобы эти руки в тончайшей коже разложили его на столе, как диковинный экспонат. Препарировали. Изучили. Придали смысл этому хаосу, что звался Чон Уён. Но поворот поглотил стройную фигуру в пальто. Тень растворилась, оставив после лишь призрак аромата. Иллюзия рассеялась. Давление исчезло. Уён, собрав себя в кучу из последних сил, как собирают осколки разбитой вазы, оттолкнулся от стены и поплёлся в сторону общежития, чувствуя, как холод пробирается под кожу уже по-настоящему.