Маленький город больших изменений ✨

Эмма резко дёрнулась вверх, будто её кто-то вытолкнул из сна, и в тот же миг мир вспыхнул болью. Резкой, тянущей, жгучей — такой, от которой перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Она не успела даже толком понять, где находится, как тело предательски ослабло, и ей пришлось снова упасть на подушки, сдавленно втягивая воздух сквозь зубы. Боль пульсировала внизу живота, отдавая в рёбра. Несколько секунд она просто лежала, стиснув пальцами простыню, пытаясь переждать этот всплеск, пока он не станет тупее, глуше, терпимее. Только потом она открыла глаза. Потолок был знакомым. Шторы пропускали мягкий утренний свет, и в комнате пахло кофе, духами, кожей. Не больницей. Не холодом. Домом. — Эмма… — тихий, хрипловатый от сна голос рядом. — Тише. Она повернула голову и встретилась взглядом с Реджиной. В её глазах не было паники, но было то самое мгновенное напряжение, которое появляется, когда человек просыпается и видит, что тебе больно. Испуг, удивление, сменяющееся заботой. — Что случилось? — мягче, почти шёпотом. — Всё хорошо. Не двигайся так резко. Эмма только моргнула, будто собирая реальность по кусочкам. Они в спальне. В их спальне. В доме Реджины…нет, уже их доме. Тяжёлое изголовье, светлые стены, комод у окна, на котором лежала её кожаная куртка, аккуратно сложенная, что само по себе было маленьким чудом. Рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки, лежала Реджина, растрёпанная, без макияжа, с прядью волос, упавшей на щёку. И это почему-то было самым успокаивающим, что только можно было увидеть. — Я… — голос предательски охрип — Мне показалось… Она замолчала, потому что сама не понимала, что именно ей показалось. Реджина уже осторожно приподнялась на локте и положила ладонь ей на плечо, затем мягко надавила, возвращая обратно к подушке. В её движениях не было привычной королевской/мерской строгости, только осторожность и привычная уже забота. — Прошло всего несколько дней после операции, — тихо напомнила она. — Ты не бессмертная, мисс Свон. Даже если хочешь такой казаться. В уголке её губ мелькнула едва заметная улыбка. Эмма выдохнула чуть глубже и позволила себе расслабиться, насколько это вообще было возможно. Реджина наклонилась ближе и, почти не спрашивая разрешения, устроилась так, чтобы её голова легла Эмме на грудь. Тёплая тяжесть, знакомое дыхание, пальцы, которые скользнули вдоль её бока и замерли, нежно прижимаясь к девушке. — Всё хорошо, — повторила Реджина уже тише, уткнувшись носом ей в шею. — Ты дома. Эмма закрыла глаза на секунду, позволяя этому ощущению укорениться внутри. Дома. Слово, которое раньше звучало чужим, теперь вдруг стало почти реальным. Она медленно провела рукой по спине Реджины, чувствуя под ладонью тепло её кожи, и поймала себя на том, что сердце всё ещё бьётся слишком быстро. — Мне снилось что-то странное, — наконец произнесла она, глядя в потолок. — Не кошмар. Просто… будто меня кто-то звал. Реджина чуть напряглась, едва заметно, но Эмма это почувствовала. — Кто? — Не знаю. — Она нахмурилась, пытаясь ухватить ускользающий образ. — Не голос даже. Скорее ощущение. Как будто… я должна была проснуться. Срочно. В комнате повисла тишина, не тревожная, а внимательная. За окном проехала машина, где-то хлопнула дверь, город жил своей обычной жизнью. Ничего не рушилось, не горело, не требовало спасения. И всё же внутри Эммы что-то дрогнуло. Не боль. Не страх. Что-то другое. Тянущее. Знакомое. Почти родное. Реджина приподнялась и посмотрела на неё внимательнее, их пальцы медленно переплелись. — Это остатки наркоза, — спокойно сказала она. — Или твой мозг наконец решил напомнить, что тебе нужно отдыхать! Например со мной. Эмма усмехнулась, но улыбка вышла неуверенной. Она хотела согласиться. Списать всё на восстановление, на стресс, на боль. Это было бы логично. Безопасно. Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и привычного скепсиса, она знала: это не просто сон. Её не звали извне. Её будто… вспомнили. И это ощущение было таким же ясным, как тепло тела Реджины рядом. Реджина наклонилась ниже, её губы медленно коснулись шеи Эммы, мягко, почти лениво, оставляя тёплую дорожку поцелуев вдоль ключицы. Она чуть прикусила кожу, совсем легко, но достаточно, чтобы по телу пробежали мурашки. — Вообще-то больновато немного, — пробормотала Эмма, но в голосе не было настоящего протеста. — Ну я ведь не добрая королева, — тихо ответила Реджина, задержавшись губами у изгиба её плеча. — Мой характер таков… Я думала, тебе это нравится. Эмма усмехнулась, её руки автоматически нашли своё привычное место, скользнув чуть выше бёдер Реджины, притягивая её ближе. — Мне это безумно нравится. Я в восторге просыпаться с тобой. Но как только мои швы затянутся, я буду мучить тебя каждое утро. — Это кто кого мучить будет, мисс Свон? — Реджина приподнялась, заглядывая ей прямо в глаза. — Это вообще-то моя работа. Она провела кончиками пальцев по её щеке, медленно, изучающе, и с ехидной улыбкой слегка прикусила её нижнюю губу, сразу же накрыв мягким, глубоким поцелуем, в котором было больше нежности, чем дерзости. — Ах, и насчёт раны… дай посмотрю. Может, пора поменять повязки. Эмма вздохнула, но послушно откинула одеяло, открывая перевязанный торс. Утренний воздух коснулся кожи, и она невольно поёжилась. Реджина сразу стала серьёзнее. Осторожно, трепетно, она начала снимать бинты, слой за слоем. Затем аккуратно отклеила широкий пластырь. Увидев тёмный след крови на марле, она тихо вздохнула. — Это я должна так вздыхать, а не ты! — Просто… — Реджина на мгновение замерла. — Была бы сейчас у меня магия, тебе бы не было больно. — Так вроде она у тебя есть. — Да, но в этом мире я не понимаю, как она работает. Боюсь навредить. В её голосе впервые за утро прозвучала неуверенность. Она поднялась, накинула шёлковый халат, мягко скользнувший по её плечам, и приготовила чистую одежду для Эммы, аккуратно разложив её на краю кровати. — Ну, зато у меня будет шрам, как у Дэвида. На том же месте — легкая ухмылка коснулась её лица — Шрамы — это секси! Реджина закатила глаза, но уголки губ дрогнули. — Насчёт Дэвида и Мэри… — она снова вернулась к краю кровати и начала обрабатывать швы с предельной осторожностью. — Я помню, ты просила не лезть…Но они ведь не виноваты, Эмма. Эмма напряглась чуть сильнее, чем от спирта которым обрабатывала швы. — Знаю. Но всё предельно ясно, как по мне. Мне почти тридцать. Я не нуждаюсь больше в родителях. Меня не нужно учить жить, ходить, воспитывать. — Даже в тридцать родители нужны… поверь мне. — Реджина, я не могу это нормально воспринимать. Мэри ревновала меня к Дэвиду. Она думала, что у нас чувства. Потом…они не приняли нас. Наши отношения. Для меня всё понятно. У меня есть мэр, королева, девушка, женщина, которую я люблю! И это всё одна личность…И никто не имеет права упрекать меня за чувства. Реджина молча закрепила новый бинт, её пальцы двигались аккуратно, но в глазах отражалось забота. — Мы ещё поговорим на эту тему. Я ведь не отстану. А теперь немного приподними…попку — она мягко коснулась её бедра. — Мне нужно забинтовать тебя как следует. Эмма фыркнула, но послушалась, позволяя Реджине закончить перевязку. И именно в этот момент, когда всё было спокойно, почти буднично, когда в комнате звучали только их дыхание и шорох ткани…внутри Эммы снова что-то дрогнуло. Не боль. Не воспоминание. Тонкая, едва уловимая вибрация под рёбрами. Будто сердце на мгновение сбилось с ритма. Не физически. Глубже. Она замерла. — Ты это почувствовала? — тихо спросила она. Реджина подняла на неё взгляд. — Что именно? Эмма прислушалась к себе. Это было похоже на лёгкое прикосновение изнутри. Тянущее. Знакомое. Почти… родное. И в это же мгновение где-то далеко, за пределами комнаты, за пределами дома, за пределами самого города, что-то древнее впервые за долгие годы прорвалось наружу. Лес встретил её тишиной, будто сам пытался вспомнить, кто она такая. Ветви старых деревьев медленно расступались, пропуская бледный утренний свет, и воздух здесь был иным — плотнее, холоднее, наполненным влажным запахом коры и земли. Она шла неспешно, касаясь кончиками пальцев шершавых стволов, и в этом прикосновении было не исследование, а узнавание. Не будто она изучала мир заново — скорее вспоминала его таким, каким он был задолго до того, как его разделили на правильное и неправильное. В ней ощущалась древность, но кожа оставалась гладкой, почти фарфоровой, с лёгким холодным свечением. Это был не блеск и не сияние, а тихий внутренний свет, как тончайшие серебряные нити, протянутые под прозрачной поверхностью. Глаза её были светло-серыми, с едва уловимым переливом холодного голубого и тонкой фиолетовой глубиной в зрачке. Они не блестели — они светились мягко, будто в них оседала звёздная пыль. Когда она останавливалась и смотрела на дерево, на траву, на тонкую трещину в камне, казалось, что видит не только их нынешний облик, но и то, какими они были, и какими станут. В этом взгляде не было ни доброты, ни жестокости — только понимание. Спокойное, бесконечное. Длинные волосы спадали ниже бёдер, почти касаясь коленей. Холодное серебро с дымчато-пепельным оттенком. Иногда казалось, будто в этих прядях переплетаются едва заметные световые волокна, и если смотреть достаточно долго, можно увидеть, как они медленно текут, словно магия движется внутри них собственной жизнью. Ветер касался её, но не управлял ею. Волосы двигались так, будто подчинялись другому закону. Её лицо было красивым, но красота эта не принадлежала людям. Чёткие, но мягкие черты, высокий изгиб скул, тонкий прямой нос, бледные губы без яркого цвета, но с безупречной линией. Если задержать взгляд, возникало странное ощущение, будто смотришь на что-то запретное. На ней было длинное платье глубокого тёмно-графитового цвета с холодным серебряным отливом. Ткань струилась вдоль фигуры, но не выглядела лёгкой — в ней чувствовалась плотность, почти вес, словно она соткана не из материи, а из самой ткани реальности. По краям рукавов и подолу тянулись тончайшие серебряные узоры. Они напоминали переплетённые нити, древние символы, схемы созвездий и сложные узлы, и когда она двигалась, узоры едва заметно меняли форму, будто жили своей жизнью. На шее покоилась тонкая цепь с небольшим амулетом в форме узла — простым, символическим, но от него исходило то же тихое ощущение силы, что и от неё самой. Вокруг неё воздух всегда оставался чуть прохладнее, чем должен был быть. Иногда в пространстве рядом возникали крошечные серебристые частицы, почти невидимые, как пыль в солнечном луче. Но это не была пыльца. Это были едва ощутимые разрывы — фрагменты ткани мира, которые она невольно собирала обратно, когда проходила мимо. Там, где её пальцы касались коры или травы, пространство будто становилось цельнее, плотнее, словно кто-то аккуратно сшивал разошедшиеся края. Она остановилась на небольшой поляне, где когда-то, много лет назад, магия текла свободно и не имела имени. Здесь она чувствовала остаточный след того времени…не свет и не тьму, а цельность. Её взгляд стал глубже, и за спиной на мгновение проявилось нечто…не крылья в привычном понимании, а полупрозрачная структура из тончайших световых нитей, расходящихся сложным узором, как паутина, созданная не пауком, а самой вселенной. Они вспыхнули мягким серебром и тут же исчезли, будто не желали быть замеченными. Она вдохнула медленно, и в этом дыхании была печаль. Мир изменился. Его упростили. Разделили. Сшили грубыми стежками там, где когда-то всё было единым полотном. Её пальцы скользнули по воздуху, и на мгновение пространство перед ней дрогнуло, словно тонкая ткань под иглой. Где-то далеко, в доме со светлыми стенами и безупречной обстановкой, сердце отозвалось на этот едва заметный стежок. — Проснись…Эмма! Ветер на поле стих так резко, будто кто-то перекрыл дыхание самому миру. Время пришло вспомнить. Серебряные нити за её спиной сначала вспыхнули ярче, чем прежде, словно собираясь в плотный узор. Но свет не удержался. Он начал мерцать, неровно, болезненно. Она сделала шаг вперёд, и трава под её босыми ступнями потемнела. Сначала едва заметно, затем всё сильнее. Стебли опускались, листья скручивались, цвет терял насыщенность, будто из них вытягивали саму жизнь. Она коснулась ствола дерева ладонью, и кора под её пальцами стала сухой. Трещины побежали вверх, ветви задрожали, а затем листья начали осыпаться, тихо, почти бесшумно. Всё, к чему она успела прикоснуться за эти минуты свободы, медленно вянуло. Это был голод. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь удержать равновесие. Слишком долго. Слишком много лет в заточении. Слишком долго из неё тянули силу, слой за слоем, как нить из ткани, не заботясь о том, что останется. И вот теперь, когда стены исчезли, когда пространство наконец стало открытым, она ощутила не триумф, а пустоту. Ей нужно было больше. Не для власти. Не для мести. Для того чтобы не рассыпаться. Она медленно опустилась на колено, пальцы вонзились в почву. Нити за её спиной дрогнули и почти погасли, оставив лишь тонкое свечение вдоль позвоночника. Губы едва шевельнулись, но голос разошёлся далеко, дальше поля, дальше леса, туда, где билось другое сердце. — Эмма…дитя моё, мне нужна помощь…Помоги маме… В то же утро Эмма выгнулась в постели так резко, что воздух выбило из лёгких. Это не было похоже на боль от швов. Рана словно исчезла из её сознания, потому что то, что накрыло её сейчас, было глубже. Судорога прошла по всему телу, от затылка до кончиков пальцев. Спина напряглась, мышцы свело так, будто её тело пыталось удержать что-то рвущееся наружу. — Эмма! Реджина резко приподнялась, схватила её за плечи, пытаясь удержать. В её голосе был только страх. Она трясла её осторожно, боясь задеть рану, повторяла имя, пытаясь вернуть её взгляд из пустоты. Эмма не слышала. Перед глазами всё расплылось, звук стал глухим, как будто её опустили под воду. Боль прошла второй волной. И тогда сквозь шум она услышала. Не громко. Не отчётливо. Но ясно. «Помоги маме!» Слово отозвалось в груди странным теплом, почти обжигающим. Оно не было воспоминанием. У неё не было такого воспоминания. Это было что-то другое. Связь, которую невозможно объяснить. Она резко села, жадно хватая воздух. Лоб был мокрым от пота, руки дрожали. Реджина держала её за лицо, заглядывала в глаза, пытаясь понять, здесь ли она. — Что происходит? Это швы? Скажи мне. Эмма смотрела перед собой несколько секунд, будто всё ещё слышала эхо. В груди что-то пульсировало, медленно, настойчиво. Под кожей, там, где билось сердце, на мгновение проступила тонкая серебряная линия и тут же исчезла. — Нет, — выдохнула она хрипло. — Это не рана. Она не знала, как объяснить. Как сказать, что внутри неё только что кто-то позвал её дитя. Как сказать, что слово «мама» прозвучало так по родному. Где-то далеко на поле женщина подняла голову. Её дыхание стало ровнее, хотя сил почти не осталось. Нити всё ещё светились слабо, но не погасли окончательно. Она почувствовала отклик. И этого пока было достаточно.