Падать ниже дна

      Чонвон в столовую так и не возвращается.       После ухода Джея весь аппетит, кое-как томящийся внутри тела, быстро испарился и вместо этого направил еле держащие ноги за поворот, ведущей к лестнице. Пара минут разницы забрали за собой даже слабые намёки на мимолётное присутствие Джея здесь, что, однако было не особо удивительно: хоть их спальные корпуса находятся в относительной близости, за всё время, что альфы приживаются на их территории, именно здесь он ни разу с альфой не пересекался. Впрочем, это нельзя назвать удивительным, с учётом того, что в половину восьмого утра их выводили в общий коридор многочисленными группками, которые, спустя секунды, смешивались между собой в единое месиво. Но то, с какой соколиной зоркостью Джей умудрялся следить за передвижениями Чонвона на территории тюрьмы, одновременно удивляло и пугало. С каждым ощутимым на теле взглядом «со стороны» он ощущал себя до неприличия обнажённым и далеко не в эротическом подтексте: будто бы ежесекундный надзор пробирался под кожу, во всю хозяйствовал в пределах тела, словно оно — от головы до пят — полностью принадлежит Джею и никому больше. Каждая часть чувствовалась нагой веткой, снесённой на землю порывом ветра, и на чью хрупкость из раза в раз наступали чужие ноги с целью услышать сухой, но насыщенный хруст.       Джей наступает на грудь и шею с целью услышать далеко не треск ломающейся древесины.       Его уверенная, но обходительная поступь обоснована идеей раздавить подкосившееся понятие стойкости, благодаря наличию которой Чонвон всё ещё окончательно не свёл себя в предмогильную яму. Имеющиеся в арсенале связи дёргали ниточки, плотно привязанные к прошлому омеги, словно это было обычной детской игрой в провокацию. Узнать о некогда спокойной жизни незнакомца — видимо, плевое дело для альфы, движимого слишком сильным желанием обладать.       Та уверенность в подаче, отразившаяся на лице, даже несмотря на темноту коридора, без слов заявляла: «Ты согласишься». И к собственному ужасу, Чонвон осознал, что Джей оказался прав: это сработало. Сидеть и гадать о том, на что способен закоренелый преступник с наверняка небывалым авторитетом в криминальном мире, не хотелось. Как и проверять его проворность в разрушении жизней посторонних людей.       Заторможенно шагая до двери собственной камеры, Чонвон со странным упоением вслушивается в мёртвую тишину. Спальный блок молчит настолько громко, что стук сердца и бешенное движение крови по телу различимо как никогда раньше. Стены поглощают весь сторонний шум: уличную непогоду, треск потолочных ламп, гогот из столовой, оставшейся позади несколькими этажами ниже. Присутствуют лишь проблески зеленоватого света и осевшая по углам пыль, которую плохо вымыла сегодняшняя партия дежурных уборщиков.       Внутри камеры всё обыденное: неряшливость кое-как заправленных постелей, кучки мятой одежды на двух единственных стульях, прохлада, сочащаяся через дыры в окне. На своей койке Чонвон замечает кривые линии помятого пледа и оставшееся полотенце — то, что забыл убрать после вчерашних потрясений в душевой. Вид размазанной в кровавую кашу женщины стоит перед глазами яркой вспышкой и жжёт сознание. Слишком возбуждённое воображение дорисовывает детали и мотивы, создавая новый сюжет: на месте неизвестной омеги — он сам. Израненный во всех возможных местах, замученный ненасытными насильниками до помутнения рассудка, брошенный на верную смерть в неприметный угол, будто опустевший мешок из-под зерна. Нафантазированные кляксы, отображающие маски озверевших уголовников, в чьи руки по случайности попало омежье тело, отныне смешиваются в одно: овальное, с резкими и острыми чертами, прямой линией челюсти, орлиным прищуром и древесно-сладким ароматом, от которого тревога и взбудораженность начинают казаться пугающим, но влекущим коктейлем.       Джей сказал прямо: ему нужен секс. Без прикрас или преуменьшений, обычно используемых, чтобы засахарить своеобразную сказку. Он, будучи альфой, которому весь мир некогда был открыт, попал в исключительно омежью среду, где само явление половой связи искажается до невозможности. Столько омег, их тел и феромонов, выпадающих возможностей, а главное — безнаказанность. Идеальная среда для порождения цикличного насилия. Мало кто пойдёт против того, в чьих руках годами теплилась стальная хватка и беспрецедентная власть, и добьётся правосудия. Особенно в колонии строгого режима.       Заявить в открытую о совершённом над тобой насилии равносильно тому, чтобы прокричать в стену о стремлении добиться инициативы. Насилие, как бы не боролись с этой проблемой, поощряемо, если приносит удовольствие угнетающей группе. Это можно обыграть, сгладить углы, устроить подмену понятий и оправдаться словами о том, что «это природа».       Жертва может быть прекрасна или уродлива, может источать чистого рода сексуальность или потонуть в замкнутости, может быть самым главным человеком в их жизни или мимо проходящим незнакомцем — одного «инстинкта» будет достаточно, чтобы обосновать и выгородить слишком резкое заявление о совершённом преступлении.       Насилие будет красивым при случае, если его динамика традиционна и исходит от тех, чью сущность признано считать превосходной. Сильные подчиняют слабых — закон природы и аксиома общества; омега всегда на ступень ниже альфы, как бы наука не доказывала обратное. «Таковы сущности: омега даёт, альфа берёт.» — слова учителя биологии со средней школы отпечатались у Чонвона в голове на долгие годы. Это был один из первых случаев, когда стёкла розовых очков пошли трещинами и стали осыпаться осколками под ногами, показывая всю несовершенную картину действительности, в которой им не посчастливилось выживать.       Он слышал истории о насилии не без малого с ранних подростковых лет. В их тихом семейной районе, где вся история преступности упиралась в кражу продуктов из супермаркета, изредка, но доходили слухи о несчастных омегах, чью судьбу повторить мало кто желал. Тихие шепотки ходили по школьным коридорам, местному парку, в тишине библиотеки и на игровой площадке, куда собирались по вечерам пары со своими детьми. Ещё покачиваясь на скрипящих качелях в ожидании вечера, до Чонвона долетали обрывки чужих фраз, пропитанных негодованием, удивлением и, одновременно с тем, ядовитым презрением:       «Знала же, что по вечерам одной ходить опасно!..»       «Ещё бы короче шорты надел-»       «Альфа-то ладно: наступит гон и сорвётся, но где этот парень свою голову оставил, пьяным шляясь по переулкам!»       «Омега должен быть мудрее. Случилось — значит случилось, такова природа. Но ломать парню жизнь…»       «И хватило ума разразиться этим на всю округу. Стыдно должно быть.»       Кирпичи складываются в структуру здания. Размышления взрослых собирались в принцип мышления: быть омегой страшно и мерзко. И от участи быть случайно замеченным другим альфой не застрахован никто: ни примерный семьянин, ни наследник чеболей, ни соблюдающий все принципы морали и предосторожности человек вне зависимости от своего возраста.       Только с возрастом и расширенным кругозором Чонвон полностью смог это принять.       И находясь сейчас в положении «ниже среднего», он осознают шаткость того, что раньше называли «со мной такого никогда не случится». Даже будучи отныне окружённым омегами, он воочию наблюдал, как те, кому доступ к ресурсу под названием «доминирование» был закрыт в свободном мире, во всю вкусили его сладость в тюрьме. Ощущение контроля однозначно одурманит голову всем, кто ранее с ним не сталкивался, но был падок, и не сможет удержать эти поводья в руках без вреда для окружающих. Блатные находят своих падших и духом и телом, насыщаясь безотказностью и страхом. Никто не скажет ничего против и без лишних прелюдий раздвинет ноги перед толпой изголодавшихся омег.       Это норма. Разница лишь в окружающих их стенах.       Чонвон с самого начала предполагал, что момент его становления на колени будет лишь вопросом времени. Он никогда не был склонен к лидерству, не мечтал о господстве над другими людьми, не видел в насилии рычага, предносящего к рукам дары той ценой, что равносильна свиткам Мёртвого моря. При перемещении из следственного изолятора в саму колонию, роль в тюремной иерархии была определена сразу: серый. Ни рыба ни мясо. Он однозначно попадал в зону риска, однако имел возможность выслужиться перед «свитой короля» и в последующем стать её частью. Воля случая сама расписала судьбу Чонвона, по чистой случайности подкинув его под крыло Властелина, которые, несмотря на свою титановую неблагосклонность, принял нового заключённого к себе без излишних вступительных церемоний. В тот вторник Чонвон сказал себе: это заслуга миловидного омежьего лица. Отчёт дней до попытки изнасилования с каждым разом увеличивался, вследствие чего настороженность сменилась замешательством. Ни Властелин, ни его приспешники не спешили тянуть к нему руки или хотя бы косвенно намекать на будущий план насилия. Они вели себя с ним обычно: упоротые анекдоты, совершенно не вызывающие даже снисходительной улыбки, грубые похлопывания на спине и пустынно-незаинтересованные взгляды при зрительном контакте. Это ослабляло подозрения, пока окончательно не привело Чонвона к умозаключению, что такие как он маловероятно входят в число фаворитов главенствующей шайки.       Зато пройти мимо Джея незамеченным не посчастливилось именно ему. За два дня губительно-глубоких размышлений он так и не вычислил хотя бы одну причину, по которой среди имеющихся в колонии омег авторитарный альфа вцепился клешнями конкретно в него. Среди заключённых не редко встречалось обширное количество людей с нереальной пленяющей красотой, что могли похвастаться завидной фигурой и лицом; омеги с поразительными феромонами — такими, которые традиционно считают эталонными; юных — почти вчерашних подростков, — парней и девушек, или же, наоборот, зрелых и наверняка матёрых в сексуальном плане. Чонвон, по собственному нескромному мнению, точно не попадал ни в одну из категорий. Однако оказался выбранным по самой неясной и противоречивой причине: непокорный характер.       То, что должно отталкивать, стало катализатором новой череды проблем в жизни. Вероятно, Джей входит в категорию тех, кого считают любителями экзотики и нетипичности. И Чонвон, теперь с завидной регулярностью обмозговывающий все детали, хоть как-то связанные с альфой, во многом с этим соглашается.       Джей — альфа; тот, кто доминирует, превосходит в силе и бескомпромиссно влияет на твою жизнь. Он не будет ждать разрешения или терпеливо добиваться расположения, обходя острые углы жгучего темперамента. По природе — хищник, в жизни — главный искуситель, покровитель и бог.       Однако, Джей — альфа с большой, но кривой буквы. Аура могущественности исходила от него с момента первой встречи, когда даже увидеть его лицо Чонвону не предоставлялось возможным. За кратчайшие сроки вся тюремная система смирено подложилась под его ноги и стремительно заглядывала в рот, выжидая свежей порции известий или дерзких желаний. Публичного выяснения отношений в столовой длиной в несколько минут ему хватило, чтобы разовым махом сместить закоренелого Властелина с вершины и занять нагретое место.       Властвует, завоёвывает, подгибает.       И выбирает себе в хорьки настолько невзрачного человека, которого только смог найти.       Хочется задать вопрос унылым стенам: «в чём подвох?». Получить секс для альф дело практически непыльное, особенно при учёте, что если быть чуть более привлекательным или финансово обеспеченным на фоне большинства, проблем с организацией компании на ночь практически никогда не возникает. Для Джея наверняка обыденно и естественно удовольствие от присутствия омег в его жизни. А таких, как Чонвон, в ней было немереное количество, так что удивить альфу с высокой половой конституцией заурядными знаниями в сексе он с высокой долей вероятности не сможет.       Он всегда был из числа заурядных и редко привлекающих взгляд. Хоть природа омеги и вытекающие из неё признаки делали внешность более мягкой и чувственной, остальные черты характера и привычки в поведении не выделяли Чонвона в толпе. Подростковый период был наполнен стычками с ровесниками, драками, побегами из дома в пылу скандала с родителями и прогулами занятий, но среди всей хаотичной повседневности и буйности, в школьном шкафчике находились записки с признаниями в симпатии и подарки, пропитанные ещё неокрепшими подростковыми феромонами. Чонвон был, в большинстве своём, вежливым и обходительным со многими людьми и не старался лезть на рожон, если не появлялось веской причины. Ко всему прочему привитые родителями «омежьи привычки» сглаживали возникающие крайности и прибавляли пару баллов к общей характеристике подрастающего парня.       Но взросление брало своё. Менялось поведение, принципы, цели в жизни, а следом и сама жизнь. Ранний брак за хорошим альфой сделал из Чонвона куда более требовательного человека, уже не способного согласиться на нечто ниже имеющегося уровня. Трудоустройство и часы за рабочим столом сколотили в нём неумирающую серьёзность и твердолобость, что лишь сильнее подкормилась в ходе частых разногласий с коллективом. Беременность и рождение ребёнка размыли прежние черты стройного и спортивного тела, оставив на животе узоры тех девяти месяцев, на плавных изгибах — угловатости, а во взглядах на будущее новую основу: нет никого важнее, чем свой собственный ребёнок. Водоворот изменений, чрезвычайно сильно повлиявших на восприятие новой реальности, в конечном итоге слепили из Чонвона того, кем он отныне является: отстранённым, закрытым и колючим омегой-убийцей. Далеко не тем, на кого альфы будут рады облизываться и растрачивать сексуальную энергию.       И то, что Джея, являясь альфой, остановил свой выбор на «дефектном», подкрепляло мысль о его неадекватности. Вероятно, он просто тронулся умом, стоило потерять большую часть власти и свободы, оказавшись в тюрьме, и способ восстановить баланс между внутренним и внешним отличился по-глупому странным образом — иначе Чонвон объяснить чужое помешательство на своей персоне не может.       Джей зациклился на новой идее-фикс, чью серьёзность, очевидно, не до конца осознаёт.       Чонвон бы смог смириться с однократным изнасилованием, какими упивались многие блатные, но предложение стать живой подушкой для утешения, грушей для битья и телом для удовлетворения сексуальных потребностей нагоняло в душу вселенскую горечь и омерзение.       Тишина камеры не разбивается даже при его шумном выдохе. Здесь уже привычно обитает прохлада, но приближающаяся постепенно тёплая пора изредка смягчает колючий холод, оставляющий свои следы на всех поверхностях. В том числе постели, плед на которой настолько впитал в себя морозный воздух, что обжог этим кожу бедра через ткань штанов. Старые пружины скрипят под весом севшего сверху тела и жалобно посвистывают с каждым мелким движением.       Собственная койка ещё ни разу за всё пребываний в колонии не ощущалась настолько инородной. Очертания некогда прижившейся комнаты размазывались перед глазами, искажались, словно при куриной слепоте, и карикатурно приобретали ужасающие черты. Комната кошмара, хотя ничего жуткого, что могло произойти здесь, Чонвон назвать не мог.       Стены глядят на него с упрямым молчанием и уловимым предвкушающим выжиданием. Они жаждут шоу — такого, что войдёт в историю и укоренится в сознании как самое лучшее произведение человеческого бессердечия, которое только мог видеть свет. Начавшая разваливаться фантазия о светлом будущем с болезненным выкриком врезалась в скалы по-новому старой традиции «добровольно-принуждённого насилия».       Даже находясь на расстоянии в пятьсот километров от родного дома, Чонвон отчётливо слышит в голове голос отца: «Мой сын бы не прогнулся».       Упал, сломался, не смог подняться, но не прикрыл бы глаза в смирении.       И Чонвон — тот, что остался в относительно беспечных двадцати восьми годах, когда всё было по-настоящему хорошо, — с этим бы согласился. Но не нынешний: со спрятанной и одновременно вывернутой наизнанку душой, пирамидой из травм и умирающей верой в собственную непроходимую крепость.       «Ты бы встал.» — в добавку кинула бы мать.       «Встал, если бы были целы кости.» — молча, про себя, но дополнит Чонвон и, кажется, в очередной раз разочарует семью порвавшимся шаблоном. Хотя тех, в целом, наверняка уже ничем нельзя удивить.       Единственным и бессмертным сожалением в жизни останется лишь вина перед Джиджин. Что был слишком слеп, недальновиден и доверчив. Что будучи родителем — самым близким и родным человеком, которому можно рассказать самое ужасное, так и не услышал от дочери признания, что дядя относится к ней не так, как остальные. И то, что случится в обозримом будущем, ни в какую не переплюнет ярко-красное пятно, разорвавшего всю его жизнь на две части, больше несовместимые друг с другом.       Воспоминания о дочери сжимают грудную клетку до ноющей боли и залёгшей складки между бровей. Образ маленькой девочки в джинсовом комбинезоне, лёгкой футболке и распустившимися по плечам блестящими каштановыми локонами стоит перед глазами. На круглом лице с мягкими щеками блестят от непонимания глаза, маленькие ладони комкают между собой складки одежды, а ноги в разноцветных кроссовках подёргиваются над полом в зале суда. Это последнее, что Чонвон видел перед тем, как его вывели после вынесения приговора.       Он не смог взглянуть на Джиджин в ещё один раз, прежде чем исчезнуть за дубовыми дверьми, но обострившийся слух в кипе возникшего шума, рыданий и ругательств выловил хрипло произнесённое «папа?..».       Только кузов перевозной машины видел потоки слёз, бешено стекающих по его лицу по пути в следственный изолятор.       Чонвон, заведомо зная, что боль сожрёт его с концами, не взял практически ничего, что напоминало бы ему косвенно о дочери. Вера в то, что так будет проще и, просыпаясь посреди ночи от тоски, он не завоет раненным волком, склоняясь над одной из игрушек Джиджин, жила в нём почти на манер паразита. Однако, продержаться долго, как планировалось, он не смог: спустя три месяца после заключения в колонию, во время одного из редких телефонных звонков, Чонвон попросил мать привезти хоть что-то связанное с ребёнком. Он ожидал и в то же время не ждал ничего определённого: любая мелочь, какой бы ни была, отныне стала на вес золота.       На предстоящее свидание с матерью она притащила пустую банку из-под маски для волос, где спрятала свежие полароидные фотографии Джиджин.       Обычная белая баночка пряталась в самом глубоком месте большой спортивной сумки и доставалась настолько редко, насколько Чонвон мог себе позволить. Одиннадцать цветастых фотографий за половину месяца были обсмотрены в самых мельчайших подробностях, каждая лёгшая на лицо девочки тень или упавший волос остались зафиксированы в памяти, а изменившийся в ходе взросления внешний вид Джиджин разбивал то, в чьей сохранности Чонвон уже не уверен.       При виде слишком маленькой, но уже прошедшей кошмар наяву дочери, от сердца не оставалось ничего, за исключением битых осколков.       Он просматривал фотографии не часто — лишь в моменты, когда осознавал, что выносить бремя своей сломленной души уже практически не в состоянии. Прячась в углу кровати и кутаясь в плед, глаза по новому кругу рассматривали запечатлённые фрагменты жизни Джиджин, которые он вынужденно не застал. От этого факта на глазах, словно по команде, вспыхивали кристаллы непролитых слёз.       Сейчас мало что изменилось: шелест глянцевой плотной бумаги шуршит между сухими подушечками пальцев, в темноте наступившего вечера особо ничего не различимо на фотографиях, но Чонвону свет не нужен — он помнит все изображения наизусть. Подгибая колени, омега по привычке оседает в углу койки, уже не вслушиваясь в треск старого матраца. Руки на механическом уровне тасуют бумажные квадратики друг за другом, возвращаются к самой первой фотографии в партии и вновь проходят по кругу.       Он оставил дочь, когда ей было четыре года. Предстоящий день рождения он не застал, находясь под стражей в СИЗО, но по рассказам матери понял, что сыграть спектакль нормальности у них получилось слабо: даже без осознания случившегося и всего вытекшего из этого, Джиджин беспокоилась об отсутствии родителей на собственном празднике и, несмотря на запредельные старания родственников, насладиться торжеством во всей красе так и не смогла. Хоть госпожа Ян и замалчивала детали, но скрыть между строк послание «она понимает» было невозможно.       Две фотографии в коллекции как раз с поры того дня рождения, что прошло без участия Чонвона, и от этого различие воспоминаний и настигнувшей реальности бросается в глаза: Джиджин успела заметно вырасти, её волосы стали короче и теперь на лбу красовалась аккуратная чёлка; некогда исключительно детские черты стали более чёткими и в них теперь прослеживается схожесть с родителями: изгиб бровей, разрез глаз, овал лица и выглядывающие изо волос уши. Многие знакомые их семьи повторяли, что девочка красотой пошла в папу, а характером в отца. И хоть лично убедиться во втором в данный момент, когда постепенно наступает период активного взросления, он не может, Чонвон неистово рад их с дочерью внешней схожести.       Палец сам ложится на светлое пятно на фотографии — светящееся лицо Джиджин, украшенное широкой улыбкой с двумя отсутствующими зубами. Девочка позирует на фоне розового замка из Диснейленда с огромной — почти с её рост — игрушкой пушистого синего зверя-инопланетянина, придерживая подарок обеими руками, и с непомерной радостью глядит в камеру. На фоне персикового заката, окутавшего Париж в октябрьскую пору, тёмные волосы кажутся воздушнее, а загорелая кожа более насыщенной. Это фото было одним из тех, что были сделаны в период осеннего отпуска родителей Чонвона, выбравших пунктом своего отдыха самую романтичную столицу. Если выпадала возможность, они забирали с собой из дома старшей дочери внучку и позволяли заглянуть в самые разные уголки мира. Или как объясняла сама Чэнни — старшая сестра: не давали зациклиться на факте разрушенной семьи.       Чонвон не чувствует горячих слёз на замёрзшей коже щёк, но знает, что они бегут по лицу. Редкие капли скатываются по подбородку на шею и исчезает за воротом кофты тюремной робы, однако сейчас мысли не об этом. Он редко позволял себе плакать в прошлом, сейчас и подавно: достаточно лишь дать намёк для причины насмехательств со стороны остальных заключённых и это непременно произойдёт, а кидать им в лица повод Чонвон не желал. Но в нынешней ситуации, когда вокруг безжизненные стены поглощают редкие всхлипы и точно сохранят это в секрете, попыток пресечь эмоциональный порыв он не стремится.       Это первый и, вероятно, последний шанс дать волю истинным чувствам в тюремной клетке.       По обычному сценарию, Джиджин он увидит лишь через семь лет. Семь лет неоднозначности, лжи и сокрытия очевидных законов новой реале. Годы, что будут проходить долго, но не запомнятся, а лишь останутся кривым росчерком и уродливым рубцом где-то посередине грудной клетки. Когда срок наказания будет отбыт, Джиджин уже вживётся в статус ученицы средней школы, проживание у тёти станет куда более привычным, чем прежний родительский дом, а воспоминания о таковых превратятся из насыщенных и ярких в размытую тусклость без чётких границ. Его возвращение станет очередной трещиной, что сломает устаканенный уклад её жизни, и именуется переломом. Не будет радости, взбудораженности и слёз от долгожданного воссоединения родителя и ребёнка; встретит скованность, страх, подозрения, обида. И как бы Чонвон себя не успокаивал, к этому он не готов. Видеть непринятие на лице дочери спустя несколько лет разлуки и чувствовать пропасть между ними длиной в вечность — совершенно не то, к чему его вели жизненные дороги. Какой бы ни была кровная связь, она не вобьёт в голову ребёнка понимание ситуации и, скорее всего, может сделать лишь хуже.       Семь лет отсутствия никогда не проходят бесследно.       Джей предлагает нечто, что бывший муж назвал бы бартером: досрочное освобождение взамен продажи собственного тела и воли. Никто не даёт гарантий, что слова преступника стоят хоть какого-то процента доверия, в особенности, если учитывать очевидную неравносильность предложения и цены. Но сковывающие в руках и ногах обстоятельства, когда просвет на будущее с каждым разом становится всё у́же и мрачнее, полагаться приходится на самые бредовые идеи. То, что в теории может дать Джей — палка о двух концах: проиграть себе или через тернистых путь выбить самую яркую звезду из возможных. Альфа может соврать, приукрасить крайности и откусить кусок пожирнее, а после оставить ни с чем, но может помочь, если попытаться наступить на горло собственных принципам и опасениям.       Доверие к уголовнику — то, с чего бы Чонвон в прошлом посмеялся. Однако сейчас, когда самостоятельно примерил на себя корону в честь новообретённого титула, он осознаёт, что Джей — единственный проблеск надежды.       Это пугает: предполагаемый сценарий скорого будущего, где его тело, уже порядком измученное, окажется преподнесённым под нос самому стереотипному альфе из всех, кого только удалось познать. Его подавят, подчинят своей воле, не спросят даже ради приличия о согласии, а после оставят узоры танзанитов в качестве напоминания о собственной беспомощности. И в обязательном порядке бросят напоследок снисходительную, лёгкую ухмылку, будто бы твердящую: «ты проиграл сам себе».       От одних представлений комок тошноты застревает в горле.       Но, несмотря на это, Чонвон хочет надеться и верить. Неотъемлемым компонентом человеческой природы всегда являлась потребность находить источник веры где бы то ни было. Каждый обретает пристань, где засядет, теряя статус неприкаянного, и если раньше стимул двигаться дальше отыскивался в повседневных вещах и привычках, то отныне попытка остаться на плаву приобретает живую форму в лице нахального альфы, коему чужды даже базовые понятия о человеческой свободе. И его божественное подношение слишком слепит глаза.       «Из семи вычитаем четыре и вуаля: успеваешь застать первые учебные годы своего ребёнка» — за это зацепилось сознание и не даёт уйти под воду. Три года заключения вместо семи кажутся почти несбыточной мечтой, исполнить которую могло разве что поразительно-удачливое стечение обстоятельств. Встречу с Джеем, по-видимому, следует отнести к этой категории, несмотря на опускание части с «поразительностью».       Изнасилование — высокая цена собственной свободы. Затыкание рта и гордыни — последствия выборов, сделанных из отчаянных побуждений. Ещё сильнее подкормленная травма в отношении альф — итог, который был неминуем при любом раскладе.       Если это поможет ему застать жизнь Джиджин воочию, а не по сборнику из фотографий, он сможет пойти на поводу у чужих желаний.       Альфы всегда делают больно.       С этой болью Чонвон уже привык мириться.       Цель в любом случае оправдает средства.       Тремор, сковавший всё тело, по ощущениям длится нескончаемые часы. Чонвон чувствует, как от долго сидения в одной позе деревенеет всё тело, но сдвинуться себе не позволяет. В голове игра: отомрёшь — погибнешь. Там, за толстым слоем бетона, в отдельном секторе с одиночными камерами, его ждёт Джей.       Ждёт его тело, заведомо обречённое на насилие.       Альфа сказал подготовиться к их встрече, но сама мысль о том, чтобы «угодить» и облегчить процесс, вызывала отвращение. Он никогда не был охочим до секса и вступал в связь с супругом — своим единственным партнёром за всю жизнь — лишь в периоды течки и гона, и лишь изредка вне цикла, если было соответствующее настроение. Низкий от природы уровень либидо вместе со склонностью к асексуальности позволял знать о половых контактах ровно столько, сколько бы прописали в методичке на общих лекциях по биологии.       Спутаться с таким, как Джей — абсолютной противоположностью всех некогда имеющихся взглядов, наверняка ничто иное, как двойная карма за выбранный путь мести.       Стук по решетке на двери озаряет грохотом камеру. Чонвон вздрагивает от резкого звука и моментально, почти рефлекторно, прячет слегка смятые фотографии под слоем пледа.       — 3114, на выход. — безжизненный бас проникает в возбуждённое сознание омеги. Надзиратель с пустым отрешённым взглядом наблюдает за всё сильнее скатывающимися красками с лица заключённого.       Чонвон под прицелом цепкого наблюдения оставляет драгоценные полароиды лежать в складках пледа, поднимаясь на слабо держащие ноги со смиренным выдохом. Его час настал слишком быстро.       Холод наручников едва не обжигает кожу запястий, когда слышится щелчок сработавшего механизма. Тонкая цепочка из металла подвязана к соединительной полосе между оковами и концом уходит прямиком в руки мужчины-беты. Тот без лишних прелюдий и объяснений тянет Чонвона прямиком в коридор, громко захлопывая за их спинами тяжёлую дверь.       Остальные заключённые всё ещё не вернулись с ужина, если судить по царящему безмолвию из рядом проносящихся комнат. Практически полное отсутствие света нагоняет больше устрашения, обрисовывая и без этого жуткую атмосферу вечерней колонии строгого режима ещё более мрачными красками. Холод пола обжигает ступни через тонкую прослойку подошвы: хилые кеды, будто бы сделанные из бумаги, совершенно не защищали от пронизывающей прохлады. Звон металла разделяет заключённого и ведущего впереди надзирателя, но по ощущениям — целая бесконечность, в которой не ясно от чего отталкиваться. Его ведут в гробовом молчании через пустые коридоры, дребезжание работающих с перебоями лампочек и хриплое дыхание мужчины-беты, наверняка ставшее таковым от простуды.       Бетонная полоса незаметно сменяется плиточной кладкой. Большие кирпичные панели встают контрастом напротив монохромных стен и окрашенных в тот же оттенок дверей. За ними также тихо, однако даже без посещения камер Чонвон знает, что условия там в разы лучше, чем у среднестатистических заключённых.       В этом секторе живёт элита.       Камер в разы меньше и их расположение от друг друга достаточное, чтобы обеспечить комфорт и шумоизоляцию. Сектор разделяется на два разветвления, в самом ближнем из которых проживает Властелин. Он бывал в его комнате один раз, но запомнил досконально едва ли не каждую мелочь. Этого вдоволь хватает, чтобы приблизительно визуализировать в голове картину того, какой будет камера нынешнего покровителя колонии.       Стальная дверь — единственная, что не подверглась перекраске — находится вдали и на заметном расстоянии от большинства комнат. Надзиратель с каждым шагом приближает их к самому концу сектора и отчего-то накручивает цепь от наручников всё сильнее: связки металлических колец уже не тащатся по полу, а замотанной полосой опоясывают морщинистую ладонь мужчины. Чонвон может предположить, о чём думает надзиратель, но не рискует развивать мысль дальше.       Сочувствие к заключённому, в особенности, если он омега — нечто из разряда фантастики.       Бета резво выуживает ключ из кармана и щёлкает замком в наручниках. Они стоят напротив плотно закрытой двери, из которой разит подозрительным отсутствием шума.       — За тобой вернутся после отбоя. — сухо бросает надзиратель, подталкивая ближе к двери камеры, — Будет нужен врач — дождешься утра. Со всем остальным разберёшься самостоятельно.       И, ни разу не обернувшись, мужчина отходит к арочному пролёту, где, видимо, назначен его дежурный пост на эту ночь.       Чонвон не чувствует от чужих слов горечи. Совершенно точно нет. Незаинтересованные взгляды, проходящие сквозь, циничные речи, отсутствие уважения в действиях — ничто иное, как закономерность, а не неприятное исключение. За три месяца, проведённые здесь, подобное отношение стало привычнее, чем былые представления об адекватных человеческих коммуникациях.       Без стука и предупреждения он открывает тяжёлую дверь. Петеле не скрипят, а дно не тащится по линолеуму, и это, пожалуй, одно из первых, что Чонвона искренне удивляет. Блеск глянцевого покрытия сверкает чистотой под светом фонового освещения, посреди которого вырастает большая тень, разрезая тем самым полосу яркости.       — Сам пришёл? — доносится изо угла забавляющийся голос, — Я-то думал, что тебя за шиворот притащат.       Джей возникает напротив с небольшой дистанцией между их телами. Чёрная футболка, что была на альфе ранее, сменилась белой майкой и накинутой на плечи толстовкой с капюшоном. Тёмные волосы слиплись между собой от влаги — по-видимому, незадолго до встречи тот принял душ, и увлажняют каплями кожу шеи и ворот одежды. От высокой фигуры почти настойчиво в ноздри забивается аромат терпко-сладкого шампуня и естественный аромат самого Джея — неизменное чайное дерево с мягкой приторностью.       Приятный запах за мгновения обволакивает Чонвона со всех сторон, заставляя покрыться мурашками. Те чувствуются на коже инородный деталью, от которой становится неприятно, но желания откреститься не вызывает. Смесь сочетающихся между собой запахов ласкает вкусовые рецепторы, вырабатывает во рту слюну. И, к собственному удивлению, Чонвон нетерпеливо её сглатывает с характерным шумом.       Джей замечает движение кадыка на шее и приподнимает уголок губ.       — Не бойся, — негромко произносит он, — Я кусаюсь, но только в располагающих для этого ситуациях.       Тёплая ладонь обвивает острый локоть и одним слитым движением тянет внутрь комнаты. Дверь за их спинами окончательно захлопывается, стоит отойти на пару шагов дальше и остановиться в самом углу камеры у стола с двумя стульями в противоположных друг от друга сторонах.       Чонвон видит привычные вещи, но это вызывает первобытное удивление и вопрос с оттенком подозрительности. На круглом столе, накрытом белой скатертью, умостилось всё, чего он совершенно не ожидал увидеть ближайшие лет семь: бутылка вина в ведре с кубиками льда, коробка шоколадных конфет, украшенных глазурью и различными кондитерскими мелочами, фаза со свежими ягодами и фруктами, чей аромат Чонвон чует даже с расстояния. Небольшие пиалки с лёгкими закусками и блюдами, обычно предвещающими плотный ужин, прятались за мутноватыми крышками, а начищенные до блеска бокалы на высоких ножках словно с вызовом поглядывали на замершего в замешательстве гостя.       Рука альфы с локтя поднимается на плечо и слабо стискивает его.       — Тебя настолько легко впечатлить? — изо плеча слышится тихий голос Джея, — Полагал, что придётся изрядно постараться, лишь бы стереть это убийственное выражение с твоего лица. Но на деле всё оказалось куда проще.       Чонвон, стоит услышать эти слова, моментально приходит в себя: мышцы лица напрягаются, вновь пряча намёк на эмоции за десятью замками, и брови сразу сходятся у переносицы. Он дёргается под чужим прикосновением, скидывает с себя вес ладони и переводит взгляд со стола на интерьер комнаты.       Она ничем не уступает в размерах камеры, принадлежащей Властелину: достаточно открытое пространство с единственным окном на стене, перекрашенные свежей краской стены, прибитые плинтуса и потолок, очищенный от пятен плесени. Количество мебели и декора ограничено самыми базовыми вещами без намёка на лишнюю загруженность. В глаза сразу бросается новизна матраца, выглядывающего из-под комплекта только-только распакованного постельного белья, и слабый аромат дерева в воздухе, намекающего, что обновления в интерьере были произведены совсем недавно. Шкаф, комод и тумба у железного каркаса кровати — ничего из этого не входит в категорию тюремной мебели, которую Чонвон привык видеть. Небольшой ковёр с синим орнаментом подходит зашторившим окно глубоко-голубым занавескам и посуде, стоящей на столе. Небольшой диван у стены и приставленный поблизости плазменный телевизор скромно прячутся в дальнем углу камеры и слабо освещаются торшером, стоящим рядом с двуспальной широкой кроватью.       Уровень намного выше среднего. В некоторой степени условия содержания Джея превосходят даже Властелина, что уже говорит о резком скачке уважения в сторону альфы. В этой комнате отсутствует даже призрачный намёк на уют, уже не говоря об обжитости, но чистота, аккуратность и строгость немного рассказывают о натуре нового хозяина комнаты. Ни одной выбивающейся из рамок идеальности детали, холодность от безжизненности тюремной камеры, несмотря на хорошее отопление в ней, и тишина, рикошетом отскакивающая от стен обратно к Чонвону — от этого становится в разы дискомфортнее, чем от факта, что сегодняшним вечером его изнасилуют и заклеймят подстилкой.       Скрип металла о пол возвращает Чонвона из потока мыслей обратно в реальность. Переводя взгляд вперёд, он замечает, как Джей приглашающе отодвинул стул и выжидающе уставился на него.       — Ты не ужинал, поэтому я попросил ваших поваром сварганить что-нибудь сдобное. Но, смотря на это, удивлён, как вы все ещё не скопытились. — альфа бросает презрительный взгляд на тарелки с закусками и кривит линию губ.       Чонвон без лишних слов присаживается на стул. Мягкая подкладка позволяет не остудить кожу прикосновением с холодным железом. Глаза тоже проходятся по посуде, наполненной едой, и среди разнообразия тарелок он находит миёккук. Морской вкус, напоминающий детство, давно остыл на языке, и от взгляда на нарезанные тёмно-зелёные листья в животе скручивается узел от голода и ностальгии. Руки почти тянутся к тарелке с супом, но в последний момент ладонь повисает над ней, в ступоре замерев. Чонвон бросает взгляд на сидящего альфу — тот смотрит, не отрываясь, и держит за горлышко бутылку с вином. Под пристальным вниманием холод пробегается по шее и позвоночнику, заставляя скукожиться на месте, а после сложить ладони под столом в крепкий замок. От силы сжатия костяшки и фаланги бледнеют до такой степени, что сливаются с расцветкой скатерти.       — Стесняешься меня? Это ни к чему. — самодовольно произносит Джей, с хлопком откупорив бутылку, — Этот пир приготовили для тебя; что захочешь — всё бери. Но если ты настолько робкий, могу отвернуться.       Взгляд исподлобья только сильнее раззадоривает альфу, отчего его ухмылка в полсилы перерастает в настоящую улыбку. Плеск вина по бокалам красит ситуацию и на секунду даёт задуматься, что происходящее сейчас — обычный ужин между альфой и омегой: то, что многие назвали бы свиданием с продолжением. Но Чонвон понимает, что никакое это не свидание — затравка и одновременно попытка ослабить железобетонные стены его неприступности, чтобы потом не было лишних проблем. Знание о том, каковым будет «продолжение». нагнетает на обманчиво-спокойную обстановку ещё больше ужаса.       Бокал с белым вином оказывается перед носом. Тонкий аромат успевшего позабыться запаха служит машиной времени: послестуденческая пора, когда выходные скрашивались компанией из друзей и алкоголя. Шипящие пузырьки бьются о стенки посуды, разбиваются в виде липких разводов и каплями опадают обратно — всё это попытки смотреть куда угодно, но не на Джея.       — Играешь в молчанку?       Его голос вновь нарушает возникшую тишину. Чонвон стискивает попавшие в руки палочки для еды, грозясь то ли сломать, то ли засадить те в глазницы напротив, и, противясь своей воле, всё-таки поднимает глаза выше. Альфа сохраняет фасадное выражение лица — ни намёка на негодование или раздражение, но быстро сошедшая довольная гримаса напрягает.       Секунды ожидания от ответа перетекает в минуту. Чонвон вдыхает глубже и убеждает самого себя не срываться.              Наказание за второе убийство он не осилит.       — Нет.       — Тогда почему молчишь?       — Мне нечего тебе сказать.       Джей вопросительно выгибает бровь, складывая руки, что упираются локтями о стол, под подбородком и ставит голову на них. Его тёмные глаза заглядывает через небольшую щель прямо в душу и прощупывают нечто, что вызывает в груди неприятное ощущение скованности.       Вероятно, сейчас стоило соврать.       — Совсем нечего? Не хочешь покричать, пожаловаться или послать меня в пешее эротическое? — с любопытством перечисляет альфа, хватая за хрустальную ножку бокал с алкоголем.       Чонвон хмурым взглядом наблюдает за непринуждёнными действиями Джея, что преспокойно отпивает маленькими глотками вино и расслабленно дожидается ответа. Контраст между напряжённым до боли в мышцах омегой и умиротворённым новоиспечённым хозяином колонии выходит за пределы понятия абсурдности.       — Даже если я так и сделаю, это что-нибудь изменит?       Альфа пожимает плечами, словно совершенно не заинтересован в состоявшемся разговоре.       — Не знаю.       С лёгкостью брошенный ответ вырывает из груди Чонвона грустный смешок. Удивить тем, что сидящий перед ним мужчина — один из самых противных людей, которых только удалось повстречать, уже невозможно.       — Я тоже. — произносит он, — Поэтому не вижу смысла пытаться.       Джей медленно кивает головой, оставляя бокал обратно на стол. Татуированные руки скрещиваются под грудью, а сам альфа откидывается на спинку стула, полностью расслабляясь на месте.       — Твоё право. Но чтобы не было так грустно, я поработаю языком за нас двоих. — мерзкая ухмылка пробирает Чонвона до костей, — Твоя единственная задача: слушать и хотя бы стараться делать вид, что увлечён.       Он не кивает, не даёт устного согласия или сухого хмыка, что услышал. Чонвон сжимает друг с другом колени и под цепким взором принимается за еду, чтобы успокоить урчащий желудок.       Слова, слетающие с губ альфы, звучат в голове, но не складываются в единую картину. Поток информации, среди которой Чонвон улавливает что-то о содержании Джея в прошлой колонии; то, насколько их тюрьма уступает габаритам предыдущей; какая неприятная на вкус и вид еда подаётся по утрам, отчего приходится организовывать доставку завтрака из вне. Жалобы и недовольства от человека, находящегося на самой высокой ступени в данный момент, ощущаются не лучше, чем ушат грязи, налитый за шиворот. Столкновение двух совершенно противоположных друг другу миров вызывает коллапс и внутреннюю депривацию, что чувствуется практически на физическом уровне. Чонвон — среднестатистический омега с порушенной судьбой и психикой, Джей — закоренелый преступник, не знающий ни единого понятия о том, чего стоят человеческие души. Ни чёрное, ни белое, но и не серое — замешанная масса без тонов и оттенков, одним своим видом вызывающая отторжение. Он не понимает альфу и никогда не узнает, какого именно сорта мысли хранятся у него в голове.       Но поступки, говорящие куда громче слов, давно расставили все точки над нужными буквами.       Изредка доносится звон посуды, стук палочек друг о друга, приглушённый хруст еды со стороны Чонвона. Он неспеша расправляется с едой, прожевывает каждый кусок и старается слиться с интерьером камеры в попытках исчезнуть из поле зрения Джея с концами. Тот штампует тему за темой, вбрасывает малозначимые факты о своём прошлом и сформировавшиеся мнения насчёт нового места отбывания срока. О том, по какой именно статье альфу осудили, тот не озвучивает. И хоть Чонвон хочет узнать, расспросить об этом не хватает смелости.       Плечи гудят от сгорбленной позы и мышечная боль тягучим соком растекается по спине и шее. Чонвон выпрямляется на месте, глубоко вдыхает и продолжает придерживаться тактики слияния с окружающей средой, лишь бы фокус внимания альфы вновь не перекинулся на его персону.       Но тактика рушится, стоит с губ сорваться болезненному стону, когда при попытке свести лопатки вместе в шею неприятно отдаёт колючий импульс боли.       Джей мгновенно замолкает и от возникшей тишины омеге хочется удушиться. Сердце замирает на миг, как и взгляд, что с нескрываемой долей испуга стреляет в сторону «собеседника». Приборы для еды с тихим грохотом падают на стол, пачкают каплями соуса чистую скатерть и напоминают Чонвону о том, что пресловутые высшие силы явно растеряли всю благосклонность по отношению к его судьбе.       — Кто тебя учил сидеть за столом в такой позе? — спрашивает Джей и кривит губы, — Так и до санатория недалеко.       От этих слов становится неловко и тело машинально струной выпрямляется на месте. Боль пробивает всю заднюю часть, а шейная зона ноет от перенапряжения и усталости. Чонвон не может скрыть болезненную гримасу, озарившую лицо, и, когда осознание этого доходит до него, чужие руки ощутимым весом приземляются на плечи. От невольного вздрагивания за спиной Джей фыркает.       — Массаж — целое искусство из познания человеческого тела и его чувствительности. — жар ладоней чувствуется сквозь ткань тюремной формы, и от этого кожа начинает покрываться красными пятнами, даже с отсутствием должных прикосновений, — Лучше сидеть и не дёргаться, если, конечно, не хочешь сделать себе хуже.       Джей становится позади огромной тенью. Пальцы впиваются в места на плечах, где бо́льшее скопление мышц, и точечно давят на зудящие участки. Касания поднимают в голове мысль: «это нужно прекратить». Она горит кроваво-алым, пятнает каждую свободную ячейку в сознании и побуждает тело напрячься пуще прежнего. Чонвон сжимается на стуле, физически и морально испытывая на себе тяжесть стороннего давления.       Где-то над головой альфа громко цокает.       — Расслабь руки, выдохни посильнее и перестань так зажиматься. — с ноткой недовольства бросает Джей, сильнее надавливая на плечевые суставы, — Если у тебя сменился жизненный ориентир и теперь хочешь сандальнуться от мышечного спазма, то скажи сразу: некрофилия меня не интересует.              Расслабиться под грубоватыми прикосновения не получается. Чонвон расправляет плечи, но скованность никуда не уходит. Руки Джея проходятся от самого костлявого места на плече, переходят к изгибу шеи и отправляются на затылок, незатейливо щекоча кожу. Волосы встают дыбом от касаний, а вся область ниже головы восприимчива к ним настолько сильно, что сбивается дыхание. Положение, в котором он находится, странное и вместе с тем пугающее: крепкий альфа вне зоны досягаемости прикасается к шее, натурально прибивается к месту рядом с запаховой железой, и ненавязчиво испускает собственный аромат. Древесная сладость смешивается с послевкусием недоеденного ужина и кажется на одну десятую привлекательнее. Плавный, но твёрдый запах пошагово покоряет дыхательные пути.       Чонвон знает, куда всё ведёт.       Пальцы с бугорками грубых мозолей прикасаются к запаховой железе на шее. Едва прощупывающийся выступ под кожей при контакте и лёгком трении разогревается, под стимуляцией начиная испускать виноградный флёр по камере. Стоит учуять носом поток собственного аромата, который Чонвон в любых ситуациях старается строго контролировать, тело каменеет ещё сильнее. Джей наверняка замечает это, но не останавливается: пока одна рука невзначай разминает зону рядом с шейными позвонками, большой палец другой растирает раскрасневшуюся кожу активнее и «выдавливает» феромоны омеги наружу.       Скинуть на случайность или незнание невозможно: Джей слишком целенаправленно массирует самое уязвимое место у всех представителей вторичных полов, владеющих феромонными железами.       Хлопок на манер рождественской хлопушки разносится по камере. Рука на шее прекращает движение, когда Чонвон со всей силой отталкивает её от себя. Теплота чужого тела исчезает и этим дарует чувство освобождения. Он резко оборачивает, почти хрустя недостаточно размятой шеей, и впивается горящим от злости взглядом в непоколебимого Джея.       С губ почти срывается громкое и злобное «Какого чёрта?!», но они не размыкаются. Щёки горят от накатывающей ярости, кулаки сжимаются на коленях, царапая ногтями ноги. Этими же ногтями хочется вцепиться в лицо напротив.       — Не смотри на меня так: я сказал тебе расслабиться, а ты не послушал. — ровным голосом, будто бы не случилось ничего из ряда вон выходящего, поясняет мужчина, — Обычно на массаже так себя не ведут. Особенно омеги, когда остаются в компании альф.       Он специально ведёт носом, втягивая в себя образовавшуюся в комнате смесь ароматов. Кислота виноградного сока легла на мягкую основу чайного дерева, украсив дерзкой ноткой сладостный древесный феромон. Сплетение двух слабо сочетающихся друг с другом запахов сейчас не вызывает рвотного приступа, как обычно бывает, стоит учуять плохую совместимость у других людей. Воцарившаяся связь между запахами напоминает изготовленный вручную чай с кусочками высушенных ярко-салатовых ягод и от подобной ассоциации во рту невольно собирается слюна. Она стекает по языку вниз, в глубину глотки, и от обескураженности, атаковавшей Чонвона, он давится. Кашель застревает в горле, но глаза заволакивает маленькими каплями слёз.       Ужин, массаж, выпущенные феромоны — последовательность, в конечном итоге приводящая их к постели.       Джей смотрит без толики вины или сочувствия. Тёмный острый взгляд анализирует заалевшее лицо и скопившиеся в уголках больших глаз предпосылки к слезам, тщательно наблюдая за тем, как одна из них срывается с века и бежит по щеке.       Палец, ранее стимулирующий запаховую железу, ловит каплю на полпути к подбородку.       — Чувствительный. — только и произносит он, смакуя солёный привкус от слезы на языке.       Альфа облизывает собственный палец и неотрывно глядит на Чонвона. Фаланга исчезает за сухими губами, покрывается слюной, а после, с сочным чмоком, Джей вытаскивает палец и ухмыляется от извращённого удовольствия.       Чонвон берёт свои слова назад: всё, что как-либо относится к этому человеку, доводит его до края.       — Прекращай этот спектакль. — неожиданно даже для себя выплёвывает он, опуская глаза к полу, — Чем раньше закончим, тем лучше.       — Закончим что? Ужин в самом разга-       Чонвон без сожалений прерывает чужое незаконченное предложение.       — Займёмся сексом и разойдёмся. Эти прелюдия с ужином и «ласками» можешь оставить для кого-нибудь другого!       Сразу после их окутывает пелена тревожной тишины. Джей не бросает мгновенно ответную реплику, а по какой-то причине смолкает, не предпринимая ровным счётом ничего. Обострившаяся атмосфера не мучает, как прежде, и Чонвону поначалу не приходит в голову порыв проверить выражение лица альфы. Реакция Джея — последнее, что волнует в данный момент. Испытанное парой минут ранее унижение и попытка поймать на живца — это задевает. Чонвон может называть себя сильным человеком с характером, абсолютно невосприимчивым к посторонним раздражителям — жизненный опыт наглядно показывал, что переживать беды заточено в нём словно на физиологическом уровне. Однако Джей с самой первой встречи подвергал былые умозаключения сомнениям. Каждый шаг с его стороны несёт за собой разрушения, и когда кажется, что хуже быть не может, он доказывает обратное. Два дня прошло с прибытия альф в колонию, но эти пятьдесят с лишним часов смогли сломать примерно половину того, что разбивало Чонвона на протяжении последнего года.       Джей не самый жестокий и бесчеловечный человек. Но однозначно знает, какие именно методы использовать, чтобы достичь подобного уровня.       Накатывающий постепенно смех обескураживает. Чонвон поднимает голову и видит, как мужчина, не стесняясь, откровенно посмеивается, устремив взгляд к потолку. Смех напоминает тревожный сигнал сирены, предупреждающий об опасности, но никак не объясняющий, что конкретно при возникшей ситуации предпринимать.       — Какого чёрта? — захрипевшим тоном негодует Чонвон и хмурится. Красный оттенок начинает растворяться с его лица.       Джей, кажется, не слышит вопроса, продолжая глупо улыбаться и потирать лицо ладонями. Белозубая улыбка сверкает не хлеще начищенной монеты, а блик от торшера на верхних резцах добавляет странному оскалу больше оттенков сумасшествия.       — Безнадёжный бесогон. — с улыбкой выдыхает альфа.       Он отходит от стола к дивану, рядом с которым в тени прячется тёмно-серого цвета маленький холодильник. Дверца с вырвавшимся наружу светом открывается и выплёскивает поток холодного пара. Чонвон наблюдает за Джеем во все глаза: как тот присаживается на корточки, сгибается, роется на одной из двух полок и, что видится слабо, продолжает отмороженно ухмыляться.       Вопросы в голове льются рекой, и среди их разнообразия он не знает за какой ухватиться. Хочется вывалить всё и сразу, но найти нечто конкретное в состоянии слабого потрясения сложно. Единственное, на что Чонвона хватает: смотреть, как альфа возвращается к столу с пластиковой бутылкой в руках.       — Попей молока — мозги остудишь, — и ставит чистую кружку, куда сразу выплёскивает поток белого напитка.       Стакан подталкивают ближе, но Чонвон к нему не притрагивается: глаза застопорились на присевшем обратно Джее, который сейчас совершенно не похож на ту версию себя, что вылезла несколькими мгновениями ранее из панциря хладнокровного и элегантного в своей оболочке человека.       — Я позвал тебя сегодня не для того, чтобы заняться сексом. — объясняет альфа, складывая руки под грудью.       Чонвон сильнее хмурится и с долей отвращения поглядывает на плавающие на поверхности молока мелкие пузыри.       — Тогда для чего?       — Для разговора. Планировал узнать о тебе побольше, чем написано в трёхстраничном личном деле. Но слова из тебя вытягивать можно только провокациями. — он тяжко вздыхает, подняв взгляд над головой сидящего напротив омеги, — Ты со всеми так себя ведёшь?       «Даже не пытается скрыть намерения.» — мысль едкая, но правдивая, отчего зубы стискиваются. Чонвон повёлся на тщательно спланированную уловку и позволил на неё ответить.       Хочется отвесить себе же пощечину.       — Только с подобными тебе. — отвечает без промедление.       Лица альфы приобретает напускно-грустное выражение.       — Значит, я не первый. — медленно выдыхает Джей, сжав губы, — Омега задел мою гордость. Неприятно.       Он подталкивает холодный стакан ещё ближе, настырно предлагая выпить молоко. Лишь бы не терпеть выпытывающий взгляд дальше, пальцы обхватывают влажную поверхность кружки и подносят к губам. Топлённое молоко прохладным потоком струится по горлу в пищевод, оставляя псевдо-тёплое послевкусие.       Осадочный вкус напоминает о детском запахе — том, которым пахнут все дети до начала полового созревания. Тот, которым пахла Джиджин.       Он старается не показывать тень тоски, что пронеслась перед глазами, но чувствует, как от невольного воспоминания сжимается изнутри грудная клетка.       — Не относись ко мне так, словно я изверг. — добавляет Джей после того, как Чонвон ставит пустую кружку обратно на стол, — Моё прошлое, каким бы ужасающим ни казалось, касается исключительно моей жизни и ничьей больше. Здесь — в тюрьме — я стал совершенно иным человеком.       Джей, наблюдая за углубившейся складкой меж бровей омеги, продолжает свою мысль:       — Относись проще. Всё это — просто интрижка, из которой каждый пожнёт свою выгоду. И было бы неплохо, если бы я получал в свою сторону больше нежностей, чем штырей: всё-таки, я дал обещание помочь и, будем честны, моё поведение достойно восхищения.       Чонвон, скрипя зубами, может с последним согласиться. Несмотря на вовсю протестующий здравый смысл, Джей находится на перепутье между «последним ублюдком» и «человеком широкого жеста». Его отношение намного превосходит среднестатистические связи альф с омегами. Обычный преступник с присущим мышлением привык брать без плавных вступлений. Джей мог начать с насилия и им же закончить. У Чонвона нет цели оправдывать мировоззрение мужчины со своей башни принципов: альфа видит цель и стремительно избавляется от препятствий, несмотря на то, насколько жуткими могут оказать способы борьбы. Но в некотором плане Джей был лучшим вариантом. На одной полосе с Властелином, но далёк от извергов, коими являлись Донву, его бывший муж и родственники с их стороны.       Джей может протянуть руку помощи взамен на обесценивание собственных принципов.       Иногда игры могут стоить и свеч, и спичек, и вынужденных жертв.       Чонвон ничем не отвечает. Джей дальше тему не развивает. Оба принимаются за оставленный ужин. Стук палочек о стенки посуды звучит не громче, чем грохот быстрого ритма сердца, шум которого звенит в ушах омеги на манер церковных колоколов. Цель сегодняшней встречи была обозначена достаточно чётко, чтобы перестать нервничать, но успокоить раздражённую нервную систему так просто не выходит. Джей пока не заинтересован в сексе, однако Чонвону, вероятно, было бы легче, если бы было наоборот: чувство неизвестности беспокоит сильнее.       Быть готовым, по-видимому, являлось наставлением в сторону ментального состояния.       Но умение брать себя в руки — преимущество Чонвона с малых лет. Потому, сглатывая комок жареного риса с кусочками курицы, он возвращает их к беседе, впервые становясь инициатором.       Джей удивляется первому шагу с его стороны, но показать реакцию ярче не решается. Альфа легко подхватывает заданный ритм, перетягивает часть разговора на себя и медленно начинает исполнение собственных обещаний: узнать лучше.       — Условия у вас, откровенно говоря, скотские. — между пережёвыванием хрустящих долек яблока произносит Джей, — Но вопрос в том, устраивают ли они тебя?       Сразу вспоминается цветовая палитра колонии и сок её наполняющий.       — Разумеется. Как подобное может мне не нравиться? — саркастический ответ на рефлекторном уровне опережает иные варианты. В компании Джея подобная реакция не удивляет: это единственное оружие, кое-как способное удерживать между ними дистанцию.       — Мало ли. По твоей своеобразной природе догадаться, что приходится по вкусу, не легче, чем выиграть в русской рулетке.       — Никто не бредит мечтой существовать в тюремной «роскоши». Я не исключение.       — Как раз таки исключение.       Он хочет спросить, что конкретно это значит, но Джей, лишь взглянув на недоумевающее лицо Чонвона, отмахивается и прячет скверную ухмылку за бокалом вина.       Недосказанность от этого живёт между строк в дальнейших разговорах, если таковыми их можно окрестить: Джей подбрасывает поленья и самостоятельно их разжигает, пока Чонвон наблюдает за растущим пламенем и позволяет ему жить. Круг обсуждений замыкается вокруг тюрьмы и не выползает за отведённые границы.       Ни слова о жизни «до», ребёнке, статье, по которой его осудили на семь лет и упекли в колонию строгого режима. Джей ведёт себя, словно ничего из прошлого омеги не представляет для него никакого интереса. Альфа неспешно отпивает вино из бокала, пока Чонвон в сторону алкоголя особо не смотрит: нелюбовь к спиртному и подозрения, не добавлено ли каких веществ в напиток, вынуждают лишь со скептицизмом поглядывать в сторону бокала, но не больше.       Так проходит время: растягиваясь, словно нервущаяся крепкая паутина. Еда постепенно исчезает из тарелок, оставляя на стенках грязные следы. Чонвон утирает губы краем бумажной салфетки, пока Джей поднимается на ноги. Он наблюдает, как альфа падает на постель, раскинув конечности, и будто бы окончательно расслабляется после завершения ужина.       Чонвон следует примеру и также встаёт, но глаза то и дело мечутся в сторону закрытой двери. До отбоя приблизительно полчаса, сейчас заключённые наверняка заполонили душевые и постепенно готовятся ко сну. Если сейчас покинуть сектор «для элиты», он успеет до закрытия душевой и вполне успешно сможет затеряться в толпе с минимальными шансами вызвать какие-либо вопросы по поводу своего внезапного исчезновения с ужина. За дверью, скорее всего, всё ещё находится тот работник-бета, который проведёт обратно в камеру, и затем-       — Куда собрался?       Резкий вопрос прилетает прямиком в затылок и заставляет мгновенно притормозить. Чонвон оборачивается через плечо и смотрит на Джея. Тот подтянулся к изголовью кровати, вальяжно сложив руки на груди. Бровь, наполовину запрятанная за упавшей прядью тёмных волос, приподнята в вопросе, а в диковатом прищуре глаз во всю плещется отталкивающий огонь, которой неприятно кусает кожу на загривке мурашками.       — В свою камеру. — он отвечает тоном, наполненным сомнением. Ужин, судя по поведению Джея, подошёл к концу, какие-никакие, но разговоры состоялись, значит, на этом их вечерняя встреча изжила себя. Ничего иного от Чонвона больше не требуется.       Однако, судя по тени удивления, проскочившей на лице альфы, это далеко не так.       — А я тебя отпускал? — Джей хмыкает и взглядом пригвождает Чонвона к месту. Он не может, как планировалось ранее, исчезнуть за дверью без прощальных слов, и теперь задеревенелой фигурой стоит в центре камеры и пялится на альфу. На языке от очередного кома недопониманий сворачивается неприятный сгусток невысказанных претензий.       — Ты сам сказал: ужин — и на этом всё.       — Не переворачивай мои слова в свою пользу. — почти сразу его обрывает непреклонный голос Джея, — Я говорил про секс; что обойдёмся без него. Но про светский ужин и твоё дальнейшее путешествие обратно в крысиный уголок — ни разу.       Бунтарство в крови хочет кинуть в наглого мужчину парочку колких выражений и бесцеремонно покинуть комнату. Непонятная игра в «кошки-мышки» волочит смирение и принципы, словно мёртвую тушу по пустынной дороге, и только Джей в процессе получает от этого удовольствие. Чонвон не хочет заглядывать в рот и предугадывать события: прямолинейность должна быть во всём. И если Джей позиционирует себя таковым, то на деле это не всегда состыкуется с громогласными словами.       Чонвон прикрывает глаза, тяжело выдыхает и размыкает сухие губы:       — Тогда-       Мелодичный тон голоса за секунду тонет в грубости:       — Сюда подойди.       Чонвон с тревогой поглядывает на Джея. Чернота вместо зрачков пробуждает в сознание то, что пускает по ногам нервную дрожь и ломоту в пальцах. Настырный взгляд прибивает к полу и одновременно с этим вынуждает сделать шаг вперёд к кровати. Край свисающего одеяла касается колена, а протянутая татуированная рука цепко хватает за запястье и тянет на себя.       Мгновение — и Чонвон падает на упругий матрац. Спина соприкасается с прохладой постельного комплекта, затылок ощущает мягкость подушки, а рука, крепко держащая за запястье, меняет своё местоположение и резко, почти до боли, обхватывает за плечи и впечатывает под бок к горячему телу альфы.       Настолько запертым Чонвон себя не чувствовал никогда. Джей горит, словно печка, обжигает через одежду, но это волнует в самую последнюю очередь — мужчина слишком крепко держит и натурально приковывает к одному месту, не давая ни шанса на возможное сопротивление. Сила, что ощущается через касание, уже без преуменьшений пугает — если хоть один процент её потенциала возможно понять через прикосновение, то это не приведёт ни к чему хорошему.       Чонвон прекрасно знает природу таких касаний. Годы, проведённые на тренировках по тхэквондо, отточили в памяти и теле воспоминания о том, как больно могут ударить и приложить о мат. Помнит, как ввязывался в редкие драки в закоулке школы, и обрушивал удары на лица оппонентов.              С такой же силой Донву прижимал его к столешнице, пытаясь уйти от полосующего в воздухе ножа.       Стиснутое плечо ноет от крепкой хватки, и этот дискомфорт ясно отражается у Чонвона на лице. Но Джей, в открытую пялящийся на него, игнорирует заломленные брови и сжатые побелевшие губы.       — Ты сказал, что мы не будем заниматься сексом, но по итогу всё к этому ведёт? — он неумело ворочается на месте в попытках принять более-менее удобную позу, но из-за слишком тесного соприкосновения тел это удаётся с огромным трудом.       Джей, чья голова находится порядком выше и подбородком соприкасается со взлохмаченной макушкой омеги, вздыхает и цокает почти одновременно.       — А ты, видимо, лишь этого и ждёшь, если все разговоры сводятся к ебле. — пальцы на широком костлявом плече поочерёдно жмут кожу в играющем жесте, — Или мне рассказать, что взрослые люди могут лежать вместе далеко не с целью сношаться?       Чонвон на высмеивающее замечание хмурится сильнее, но больше ничего не говорит. Тело натянутой тетивой остаётся лежать, будучи плотно прижатым к альфе. Он не дёргает ни руками, ни ногами — толку ноль, если Джей так упрямо игнорирует чужое неудобство. Вдохи и выдохи двигают грудную клетку, адамово яблоко приподнимается и опускается при каждом глотке, веки механически прикрываются с каждым морганием, но на этом вся подвижность тела заканчивается.       Горячее дыхание касается волос на голове, опаляет светлую линию пробора, где выглядывает скальп, и вынуждает пожать плечами. Джей шумно и без попыток скрыть втягивает в себя аромат, осевший на Чонвоне: природную кислоту винограда, классический шампунь и запах незавершённого трудного дня. Нос слабо зарывается между тёмными прядками волос, проходится по сухости кожи и застревает на пару мгновений, чтобы во всю пустить в дыхательные пути смесь ароматов. Он притягивает Чонвона к себе ближе, хотя расстояние между их телами и без того практически отсутствовало, а после перемещает ладонь с плеча на изгиб талии. Пальцы подцепляют край тюремной кофты, приподнимают выше и оголяют небольшой участок кожи на торсе. Холодноватый воздух в камере мгновенно приземляется на оголившуюся часть тела, возвращая Чонвону почву под ногами.       Он хватает чужую руку, стискивает широкое запястье в ладони и отдёргивает от низа живота. Мышцы в теле каменеют и шум собственного сердцебиения слышится в ушах громче, чем могли бы звучать предсмертные вопли. Глаза устремляются выше и натыкаются на святой в своей простоте взгляд.       Поток необузданной злости вновь вскипает в его крови.       Чонвон не успевает рта раскрыть, как его опережает Джей.       — Мы просто лежим. — хмыкает он, оперевшись головой о руку, согнутую в локте, — Перестань так трястись.       Альфа упорно пропускает сквозь себя прожигающий взор глаз, натурально кричащий о готовности вцепиться в громкой и кровавой схватке, и свободной рукой давит на солнечное сплетение, прижимая к постели. Чонвон в несколько раз чувствительнее ощущает прикосновение к телу, а уж тем более фантомный ожог, оставшийся после. Его след, наполненный уродством, никак не помогает успокоить взбудораженные нервы. Отсутствие сна и хотя бы минимальной передышки между стрессом и физическими нагрузками во время работы проводят над его организмом невероятные ритуалы. Руки потряхивает от гнева, голова гудит от усталости и невозможности перестать думать, а прежний контроль над собственным запахом и вовсе ускользает из-под носа: виноград, обезображенный солоноватым привкусом от истощения, блекнет, но распускается по комнате, как фруктовая лаза. Слабый феромон окружает двуспальную кровать, пространство над лежащими мужчинами и медленно начинает пропитывать тонкий слой наволочки, на которой Чонвон вынужденно лежит. Он чувствует, что начинает пахнуть сильнее, но сил вернуть себе управление над телом не может и, признаваясь, не хочет.       Всё, на что хватает сил — закрыть зудящие от света и усталости глаза, в очередной раз позволив ситуации пойти на самотёк.       Джей укладывает руку на живот, дышит им и распускает в ответ свой запах: чайное дерево — насыщенное, сладковатое, стойкое, — господствует над испорченными ягодными нотками, заменяет собой воздух и позволяет омежьему феромону вступить в реакцию. Два аромата почти не сплетаются друг с другом, но находятся в непосредственной близости, чтобы образовать единый вакуум. Тот, который Чонвон вдыхает, сильнее зажмуривая глаза, и пропускает через себя.       Чай и дерево — вот, что вокруг. Ощущение горячего и крепкого тела по правую сторону, тяжёлая рука на поясе, шумное дыхание над головой — всё медленно рассеивается в сознании, теряет форму и вес. Четыре органа чувств разом теряют первозданные свойства, отключаются под гнётом вселенского изнеможения, и остаётся лишь один — обоняние. Нос концентрируется на застывшем смраде вокруг, ещё не вступившем в полноценную силу: остатки запаха от ужина, терпкая кислота откупоренной бутылки вина, стиральный порошок и кондиционер на постельном белье, пересоленная виноградная приглушённость, а на вершине цепочки — чай.       Чонвон любил тот, который весенними вечерами заваривала бабушка. Каникулярная пора в школе встречала деревенским домом и обязательно кружкой обжигающего чая, в коричневом цвете которого плавали собственноручно собранные травы и высушенные ягоды.       Он скучает по этому.       Покой, спокойствие, беззаботность, ночная темень, тепло и чай.       Так ощущалась спокойная жизнь.       Ностальгия утаскивает его в воспоминания. Они же переманивают в сети долгожданного сна, накрывшего так же плавно, как и упавший на тело плед, пахнущий теплотой и больше не колющий кожу.       Крепкая хватка на талии и вздох наслаждения за ухом остаются за границами наступившего покоя.

***

      Чонвон просыпается значительно раньше общего будильника и явно раньше Джея. За небольшим окном, едва выглядывающим из завесы штор, всё ещё висит ночная темнота, но теперь слегка разбавленная наступающим рассветом. Открыв глаза, он первым делом замечает светлеющую полосу на небе и расслабленное спящее лицо напротив.       Они заснули в одной постели, и, как выяснилось в моменте, в односторонних объятьях. За несколько часов сна рука Джея, лежащая на талии, так там и осталась. Однако изменилось положение тел: спина Чонвона слишком сильно прижималась к тёплой груди позади, две пары ног переплелись между собой, а лицо альфы уткнулось в растрёпанные волосы омеги у себя под носом. Стоило только осознать полусонным мозгом положение дел, Чонвон практически подскочил на месте, но в последний момент сдержал нервный порыв. Несколько минут заняло то, чтобы выпутаться из непонятно откуда взявшегося пледа, убрать с тела чужую руку и не разбудить своим подъёмом Джея.       Кровать не скрипела, пока он поднимался с постели и на слабых ногах плёлся к столу. Чонвон приземлился на отодвинутый стул и пустым взглядом уставился в то, что осталось от прошлого ужина. Скомканные салфетки, грязная посуда и ваза с фруктами смотрели на него в ответ, но молчали. А мысли в голове мужчины затыкаться не желали.       Хоть сон был непродолжительным — шесть-семь часов на вскидку, но впервые за время своего содержания в колонии его спина не отваливается, а шея не ноет от неудобного положения. Расслабленность, свойственная недавнему пробуждению, сохраняется в нём по сей момент, и такого Чонвон не чувствовал уже давно. Удобный матрац и подушка, в которую голова не проваливается, в пределах своих возможностей обеспечили комфортный сон. Но сказать ничего похожего о «партнёре» он не может.       Даже не внюхиваясь, Чонвон ощущает на своей одежде сильный запах сладкого чая и остатки одеколона, которым также пах Джей. При ночных объятьях в комнате более-менее успели устоятся их смешавшиеся феромоны. Чай и виноград соприкасались друг с другом, но не переплелись, и от этого у Чонвона внутри засело странное ощущение. То, насколько инородно чувствовался новый, двойной запах, в котором неотъемлемой частью выступал его природный аромат. Раньше, ещё до событий прошлого лета, виноград близко контактировал лишь с шалфеем — феромоном Кюнмо. Но те шесть месяцев перед расколом их семьи, в течение которых дом посещал лишь холод и отстранённость между супругами, постепенно освобождали запах Чонвона от травяной нотки. Лишь в процессе судебного разбирательства, когда омега содержался в следственном изоляторе и больше не встречался с бывшим возлюбленным, феромон окончательно очистился, вернувшись в первоначальную — чистую — форму.              Ощущать связь феромона с кем-либо спустя продолжительный период времени — крайне неясное и тревожащее осознание.       Чонвон забирается с ногами на стул и обхватывает костлявые колени руками. Лицо утыкается в неглубокую выемку и в таком положении он прикрывает глаза. Ночь с альфой — далеко от тех представлений, которые Чонвон успел построить у себя в голове. И тем более то, что произошло между ними, совершенно не состыковывалось с ассоциациями в сознании. Они не спали, хоть для осуществления подобного исхода событий у Джея на руках были все карты, и омега не знает как должен реагировать на это.       Было бы лучше, если прожитый вечер закончился сексом? Удалила бы их связь, присущая взрослым альфам и омегам, наплывающие сомнения и переживания из головы Чонвона? Проснулся бы этим утром он с относительной лёгкостью на душе и понял — стоили ли потраченные нервы этого?       На пути к ответам Чонвон по итогу врезается в тупиковую стену. Он не уверен, стало бы проще смириться с нынешним клеймом «подстилки», если бы оно себя оправдало соответствующими действиями. Ночь с сомнительным осуществлением физического контакта, где всё закончилось на считывании запаха с волос, заползшей под кофту рукой и крепкой хваткой на талии, не должна с раннего утра вызывать диссонанс. Но это происходит.       И Чонвон опасается, что самостоятельно вылезти из норы, стремящуюся в смертельную глубину, станет в разы сложнее.       Шорох со стороны кровати заставляет поднять лицо с колен. Джей, с недовольным видом открыв глаза, приподнимается на локтях и осматривает соседнюю половину кровати. Натыкаясь на смятую простынь и скомканный участок пледа, его взгляд рысью стреляет в глубину камеры, мигом приобретая ясность. Но когда замечает за столом обнимающего самого себя Чонвона, тяжесть слетает почти как перо со взлетевшей птицы.       — Не понимаю вас, жаворонков, — хриплым ото сна голос протягивает альфа, падая обратно на свою подушку, — Солнце ещё взойти не успело, но вы уже на ногах.       Губ Джея касается ухмылка, но слишком мягкая по сравнению с теми, которые Чонвону посчастливилось узреть ранее. Джей облизывает заалевшие и припухшие губы, громко вздыхая.       — Тяжко нам будет уживаться. — хмыкает он по итогу и прикрывает глаза.       Пальцы, теребящие складки на штанах, останавливаются после этих слов. Чонвон чувствует, как непривычно немеет язык, словно обожжённый, и ничего в ответ кинуть не может, хотя хочется. Взгляд замирает на улёгшемся обратно альфе, что теперь упирается согнутой в локте рукой о голову и внимательно разглядывает его на расстоянии.       — Ничего не скажешь?       Чонвон смотрит на него в упор, встречая точно такой же взгляд, но с меньшей долей напористости. Они вдвоём с завидным успехом могут посоревноваться в упёртости, но нынешние переполох в голове не даёт омеге воссоздать в голове очередную стену с шипами. Потому с сухостью и наполовину проглоченными звуками он выдаёт хрип:       — Доброе утро.       Джей беззлобно цыкает, отводя взгляд к потолку. В камере ничего не было бы видно, если бы не работающий ещё с вечера торшер рядом с кроватью. Плавное освещение мягко ложится на пол, затрагивает стык двух стен и почти устремляется к столу, за которым сидит Чонвон, но обрывается на полпути, так и оставив их сидеть в приятной световой приглушённости.       — И не поспоришь. — произносит альфа, — Не хочешь сходить всполоснуться? Я отсюда вижу пот у тебя на шее.       Чонвон недовольно хмурится от комментария. Проспать в отопляемой камере под пледом рядом с человеком, температура тела которого соизмерима с раскалённой сталью, для легко перегревающегося Чонвона означало предвкушаемое «жаркое» утро. Ткань кофты прилипла к спине, волосы на загривке увлажнялись осевшим потом, а лицо приятно горело от сохранившегося в теле тепла. Но ощущение липкости на коже раздражало, однако не так сильно, как самодовольно улыбающийся Джей.       — Не ссыкуй: тут рядом ванная, помоешься здесь и без лишнего столпотворения. — альфа кивает в сторону единственной двери, ведущей к выходу из камеры. Чонвон не слишком зацикливался на изучении сектора, в котором содержался Джей, пока его вели сюда прошлым вечером. Он помнит, что рядом находились две двери, и поначалу представлялось, что за ними оборудованы такие же одиночные камеры, как и эта. — Ей пользовались некоторые журавли, но по доброй воле уступили полностью мне.       Чонвон сухо хмыкает и опускает взгляд к полу. Кристально ясно, по какой причине и за какую цену у тюремных работников пробудилась запредельная щедрость по отношению к заключённому.       — По доброй воле, как же. — тихо шепчет он практически себе в колени.       Но даже несмотря на расстояние, Джей едва слышимую язвительность всё-таки улавливает.       — Что-что? — с притворной наивностью спрашивает альфа.       — Очень мило с их стороны.       Поднимаясь с кровати, Джей довольно хмыкает.       — Не могу не согласиться.       Он подходит ближе и становится аккурат напротив сидящего на стуле Чонвона. Без лишних слов касается локтя и как заспанного кота поднимает с места. Омега со внутренним сопротивлением, но всё же следует за действиями мужчины, аккуратными шагами ступая следом.       За спинами хлопает дверь и Чонвона проталкивают в небольшую ванную комнату, оборудованную совершенно в иной стилистике, нежели общие душевые. Светло-серая плитка на стенах с прибитыми полками и полотенцесушителем, небольшая ванна с полупрозрачной шторкой и душевой лейкой на держателе, скромная раковина, санузел и стиральная машинка с расположенной поверх сушилкой — каждый предмет мебели и техники заведомо выигрывает у обеднённой на качество общей ванного помещения. Небольшой, но однозначно новый коврик у входа щекочет ноги, а в глаза сразу бросается скромная обжитость комнаты. Он замечает средства ухода и личной гигиены на полках рядом с раковиной, стопку полотенец и халат на крючке, корзину для грязного белья в углу и наличие одежды в сушильной машине.       Чонвон надеется, что звук его скрипящих зубов от несправедливости и зависти Джей не слышит.       — Одежды для омег у меня в запасе нет, поэтому надень свою, когда закончишь, — слышится голос за спиной, когда Чонвон подходит к раковине, — Или можешь выйти в полотенце. Только потом не шипи, что я пялюсь.       Он не поворачивается к Джею и старается не обращать внимания на эту реплику. Включая кран, холодная вода брызгает на подставленные ладони и сразу смывает накопленную со вчерашнего дня грязь. Чонвон принимается ополаскивать лицо, чувствуя, как в его согнутую над раковиной фигуру вцепился Джей. Тот стоит в проёме, лениво облокотившись о косяк, но не стремится оставить омегу наедине с собой даже в ванной.       — Можешь закрыть дверь? — просит Чонвон, когда окончательно прокручивает кран и открывает глаза, игнорируя намоченные ресницы и капли на лице.       — А что, стесняешься? — альфа хмыкает и выпрямляется, но распахнутую дверь так и оставляет настежь открытой.       «Значит, не уйдёт» — он глубоко вздыхает в попытках смириться с очередным поражением в битве за собственные желания. Стащенным с рядом находящейся полки чистым полотенцем вытирает влажное лицо и руки, уже думая о том, что освежить полость рта удастся, скорее всего, только вечером — в общей душевой. Руки тянутся стянуть кофту, чтобы быстро промокнуть сильно вспотевшие участки тела и не лезть в ванну. Наличие альфы в комнате вместе с широко распахнутой дверью не столько смущали в стремление помыться, сколько оскорбляли. Понятие личного пространства в колонии в целом напрочь отсутствовало, оттого приходилось мириться с политикой чрезвычайной общности. Но одно дело делить пространство с представителями своего пола, показываться обнажённым перед теми, кто имеет то же строение тела, и совершенно иное, когда подобное приходилось осуществлять перед незнакомым и нелюбимым альфой. Во время отношений с Кюнмо они нередко проводили вечера, принимая совместный душ или нежась в ароматной пене, и предстать нагим перед своим возлюбленным было настолько обыденным, что не вызывало никаких сковывающих чувств. У них никогда не возникало вопросов, когда просьбу помыться вместе встречал отказ, и в дальнейшем это не приводило ни к одной ссоре или недопониманию. Кюнмо уважал границы и не переступал через них, ведомый собственными прихотями.       И то, что наверняка чувствуя исходящее от Чонвона напряжение, Джей не соизволил хотя бы отвернуться, о многом говорило и ещё больше подкрепляло мнение об альфе безрадостными фактами. Не расстраивает понимание, что его теперь записали в статус барёхи и воспринимали исключительно в качестве ходячего лона — с этим, на удивление, смириться удалось быстро, хоть и нелегко.       Лязгающее чувство в груди, мешающее сглотнуть горечь, родилось из-за отсутствия минимального человеческого уважения.       Он не ждал ни от кого в тюрьме золотых гор и лестных улыбок в свой адрес, прекрасно осознавая локальный менталитет, но был неприятно поражён настолько глубоко укоренившейся бестактностью. Эти почти четыре месяца от момента заключения во многом закалили характер, заставив привыкнуть к нетипичной для себя реальности. Только уровень неделикатности, что за этот небольшой промежуток времени успел показать Джей, успел обогнать в степени ужасности практически всё, с чем ранее Чонвон успел столкнуться в колонии. Напрягало его истинное безразличие; отсутствие эмпатии; горящий, но при этом мёртвый взгляд; слова, звучащие слишком довольно, вот только в их сути пряталось достаточно отрешённости от тех обыденных чувств, что свойственны людям. Джей отличился от Кюнмо, Властелина, Гончего и всех остальных людей. Но далеко не в самом лучшем смысле.       И невозможность определить его ни в какую категорию, чтобы хотя бы на шаг приблизиться к пониманию чужой личности, добавляет очередную порцию головной боли.       Чонвон пропускает через себя откровенные разглядывания, пока зачерпывает прохладную воду и омывает ей торс. Смывая слой пота и накопившейся грязи, телу становится легче, а в голове постепенно проясняется туман. По шее, вниз по груди и преодолевая слабовыраженные натренированные мышцы, капли спускаются к резинке штанов и впитываются в ткань. Она неприятно увлажняется и холодит пояс, но стянуть с себя ещё и нижнюю часть комплекта Чонвон не желает. Показаться перед альфой на восемьдесят процентов обнажённым не устраивает даже при мысли, что в обозримом будущем ему придётся разделить с ним постель уже по-настоящему.       Когда водные процедуры подходят к концу, Чонвон мимоходом кидает взгляд в сторону Джея: тот не стесняется улыбаться, словно удовлетворённый предоставленным видом, и тыкает языком во внутреннюю сторону щеки, стоит их глазам встретиться. От негодования руки не попадают в прорези рукавов с первого раза, и он едва ли не путается в кофте. Использованное полотенце точным броском попадает в корзину для грязного белья, упав на тёмную кучу одежды несуразным белым пятном.       Вместе с этим в коридоре прозвучал оглушительный звон будильника.       — До чего пунктуальный, — со хмыком произносит Джей и пропускает Чонвона на выходе из ванной. Хоть и относительная, но всё же свежесть на теле дарует мало-мальское желание прожить предстоящий день.       Ничего не говоря, Джей следует за Чонвоном и подталкивает в сторону коридора. Они минуют небольшой пролёт, проходят мимо редких дверей, в которых, скорее всего, никто не содержится, и спустя время приближаются к самой оживлённой по утрам зоне в тюрьме — общему спальному сектору. В коридоре, примыкающему к нему, стоит привычный утренний шум и витающая в воздухе прохлада, оставшаяся после ночи. Их вдвоём встречают ничего не выражающие лица надзирателей, один глазом наблюдающие за поднявшимися заключёнными, а другим поглядывают в сторону прибывшей пары. Чонвон издалека наблюдает за тем, как распахиваются двери камер и оттуда потоками вываливаются заспанные омеги, совершенно не обращая внимания на то, что поблизости присутствуют неожиданный гость в его компании.       Он делает шаг в нарастающую толпу, чтобы исчезнуть на время в своей комнате, как его хватают за запястье и останавливают, так и не дав сделать шаг.       — Я вернусь за тобой. Не скучай. — Джей шёпотом щипает за ухо и, будто на прощание, прикасается к хрящу тёплым, скользким и коротким мазком шершавого языка.              Чонвон отпрыгивает от прикосновения и убийственным взглядом вцепляется в усмехнувшегося альфу. Тот, прикусив нижнюю губу, покидает их сектор за секунды, так и не повернувшись к омеге спиной до своего окончательного ухода.       Рукав кофты стирает оставленный слюнявый след с уха и, взглянув после на смятый кусок ткани, лицо Чонвона перекашивает в омерзении. Когда силуэт Джея пропадает за серыми стенами, а слабый аромат чайной древесины испаряется в какофонии омежьих феромонов, сознание возвращается в обыденную обстановку.       И не давая новым мыслям укрепиться в голове, Чонвон ныряет в скопление проснувшихся омег в попытках добраться до камеры, а после вместе со всеми занять очередь к ряду керамических и плохо отмываемых умывальников.       Субботний день официально начался.

***

      Он знал, что так и будет.       Вернувшись в камеру сразу же после «расставания» с Джеем, на пороге его встретило гробовое молчание. Но взгляды, что впились в кожу мгновенно, говорили в разы громче всевозможных упрёков и ядовитых вопросов. Пока Чонвон собирал скромную партию вещей, чтобы со всеми отправиться в душевую, там же переодеться и почистить зубы, спина будто бы приняла на себя автоматную очередь. Соседи по камере рассматривали его как манекен на витрине магазина, и не стеснялись слишком громко втягивать в лёгкие исходящий от него аромат, уже не источающий исключительно виноград: остатки чая остались на коже даже несмотря на отсутствие в данный момент контакта с альфой. При выходе из камеры одновременно с Шихэ — «главным» в их комнате, — сложно было не почувствовать, с какой детективной внимательностью омега рассматривал его шею и затылок на наличие меток.       Поначалу это немного обескуражило, но Чонвон не был раздосадован: сам бы, скорее всего, проявил исследовательский интерес к омеге, который неожиданно пропал из поле зрения вместе с альфой, что подбивал к нему клинья. И сгибаясь над низко установленной раковиной и полоская рот от зубной пасты, он мог спустя какое-то время забыть о реакции сокамерников на его возращение.       Пока не наступило время зарядки.       В строю будто бы все взгляды были направлены на него одного. Без малого несколько дюжин омег, выполняя упражнения, натурально пытались забраться под кожу своими разглядываниями. Те двадцать минут, проведённые на свежем воздухе, Чонвоном воспринимались как пытка. Слабо гнущиеся мышцы неприятно гудели от растяжения, в волосах чувствовалась масленность, а фигуру, спрятанную за несчастной тонкой курткой, совершенно не жалели чужие глаза. Стоило нагнуться, чтобы разогреть ноги и услышать тихий хруст костей, он заведомо знал, что на его ягодицы со слишком большим увлечением пялились остальные люди. И среди них взгляд Джея был наименее напрягающим. Омеги и некоторые альфы с особым рвением впивались в его силуэт взглядами, наполненными самыми разными красками: вопросом, предвзятостью, недопониманием, голодом. Вероятно, ещё повезло, что не нашлось смельчака, кто попробовал бы завести с ним диалог на тему того, как прошла его ночь в камере у Джея.       Скорее всего, Чонвон не скупился бы на тихие ругательства.       Заходя в столовую, колючей зуд, что чувствовала кожа, никуда не делся. С деревянными руками он забирал с места выдачи поднос с завтраком и уже по привычке хотел было отправиться к столу в центре столовой, но остановился на полпути по двум причинам: затаившуюся злость на Властелина и прикосновение к плечу. Не пришлось даже оборачиваться, чтобы понять, что за спиной стоит Джей. Один только запах говорит о присутствие своего хозяина выразительнее всего.       — Ваши омежьи посиделки пора пресекать, — говорит альфа вкрадчивым тоном ему на ухо, — С сегодняшнего дня сидишь со мной. И только так.       Он подхватывает ладонью напрягшееся плечо и толчком направляет в другой конец помещения — к углу, где в один длинный ряд поставили три стола. Эта часть столовой освещалась хуже, чем основная её часть, и наполовину пряталась за прямоугольной колонной, пожирающей и без того небольшой запас света, который сюда поступал. За столами с обеих сторон сидели альфы и в количестве четырёх-пяти человек рядом мостились подсевшие омеги. В основном они прижимались к боку своего жавера, но некоторые, отбросив подальше правила поведения, усаживались к ним прямиком на бёдра. Проходя мимо редких парочек, не стесняющихся проявления своих чувств, к Чонвону вновь возвращался ком в горле и сжатие в груди, напоминающее скорый приступ тошноты. Подобная картина выглядела в несколько раз противнее, стоило альфе передать еду пассии «рот в рот», не страшась параллельно залезть руками под одежду или вовсе схватить за интимные части тела.       Силой воли Чонвон сдержал рвотный позыв глубоко в горле.       Джей подводит его к стульям, стоящих так, чтобы перед глазами открывался полный обзор на всю столовую. Скрежет ножек о пол тревожит утреннюю заторможенность многих за столом, заставляя альф поднять взгляд и увидеть, как их пахан усадил за пустой стул рядом с собой омегу, а после расслабленно приземлился на своё место.       — Чувствуй себя как дома, бездничок, — произносит Джей и оглядывает впившихся в них взглядами альф со свойственной себе холодной горделивостью.       Чонвон замечает, что места, находящиеся рядом с Джеем, пустуют, а самые близ сидящие к ним альфы находятся на расстоянии двух свободных стульев от них. Очевидно, что он держал дистанцию с подчинёнными ему людьми, но то, что никто даже не задался тихим вопросом, почему его вдруг усадили буквально под бок, немного удивляет.       Они принимаются за завтрак. Подогретая еда постепенно заполняет желудок, хоть голода Чонвон не чувствовал. Вчерашний ужин насытил его по сей момент и впервые за срок он не налегает на еду с тем рвением, какое было раньше. Даже неприятная по текстуре каша, ложась на язык, стала менее ощутимой в плане вкуса. А точнее, его отсутствия.       Перед ним с приглушённым стуком опускается небольшая кружка с дымящимся паром. Чонвон вопросительно смотрит на неё, невольно вдыхая аромат, в котором узнаёт чай со фруктовыми нотками. Он поднимает глаза на Джея, который расписную пузатую кружку ему же и отдал, и молча ожидает объяснения.       — Самый адекватный чай, который смог здесь откопать. — поясняет альфа, откинувшись на спинку стула, — Попробуй хотя бы. Для меня на вкус словно параха, но может тебе такая лабуда по душе.       Он кивает подбородком в сторону горячей кружки и выжидающе уставляется на Чонвона, который, игнорируя желание цокнуть языком, всё же подносит чай ко рту и делает небольшой осторожный глоток. Кипяток немного обжигает чувствительный язык, но это сразу заглушается разлившейся по горлу сладостью из-за добавленного сахара и привкусом груши. Он делает очередной, куда более охотный глоток и полноценно обхватывает кружку рукой, что согревается её теплом. Торчащая нитка чайного пакетика прилипает к смоченной верхней губе, лезет в рот, однако Чонвон её игнорирует в попытках насладиться вкусом обычного чая, которого не чувствовал будто бы сотню лет.       Джей видит, как омега натурально впился губами в кружку, и не сдерживает за зубами очередного высказывания:       — Как мало нужно тебе для счастья и хорошего настроения. — с долей ехидства фыркает он, — Может есть какие-то определённые пожелания в меню? Или склеившаяся жуйка тебя вполне устраивает?       Чонвон вопросительно выгибает бровь. По его недопонимающему виду альфа догадывается, что посыла он не уловил. Джей тяжко вздыхает, поднимая глаза к потолку.       — Напиши, чего хочешь поесть. Раздобуду нормальной еды, а то смотря на твой тощий вид, честно говоря, плакать хочется. — взгляд мужчины спускается на бёдра омеги под столом и на несколько секунд задумчиво задерживается на них. Через пару мгновений пристальных разглядывания Джей опускает ладонь на чужое бедро и, прощупав ногу с важным видом, оставляет её лежать там.       От ощущения властного прикосновения Чонвон поджимается на месте, закидывая одну ногу на другую, тем самым зажимая ладонь альфы между, и подвигается ближе к столу. Джей ухмыляется дьявольским оскалом, но руку первое время не убирает, а лишь ведёт ниже: обхватывает колено, очерчивает его выступающие очертания и возвращается в первоначальное положение, чтобы напоследок сжать упругую кожу, и в конце концов прекратить акт приставаний. Ложка в руках Чонвона на секунду дёргается, но невозмутимое выражение лица спасает от возможности привлечь постороннее внимание и позволить людям увидеть подобную сцену во время завтрака. Он украдкой глядит на свои сжатые в напряжении ноги, и сам не замечает как невольно вытянулся на стуле. Всё тело, с головы до пят, выровнялось, будто по струнке, а мышцы окаменели в защитном рефлексе. Впервые за долгие годы подобная нагрузка на мышцы напомнила о годах, проведённых на ринге и часовых изматывающих тренировках.       Чонвон соскучился по тхэквондо. Прошли годы с того момента, как он окончательно прекратил посещать и без того редкие занятия: учёба в университете высасывала огромный процент сил и времени, да и появившиеся отношения также требовали усердия, так что на какое-то время о борьбе пришлось позабыть. А когда университет остался за спиной, и связь с Кюнмо перешла в процесс создания семьи, вследствие чего появилась Джиджин, тхэквондо напоминало о себе лишь в качестве наград на полках в шкафу, крепких мышц под кожей и заработанных привычек. Он полностью посвятил себе родительству и вскоре ещё и работе, потому вспоминать о прошлом особо не удавалось. Но сейчас, когда жизнь перевернулась на солидные сто восемьдесят, воспоминания без предупреждений и стука проникали в сознание.       Тело всё ещё помнит о спорте, как глубоко он ни было бы засунут в дебри памяти.       Вероятнее всего, разгрузить мысли хотя бы одной тренировкой стало бы лучшей идеей за последнее время.       Глоток за глотком чай постепенно исчезает, как и небольшая порция завтрака, и в процессе Чонвон перестаёт акцентировать внимание на внешней среде. Думы о тхэквондо неожиданно крепко захватили его сосредоточенность, оттого настырный прищур со стороны другого обеденного участка он замечает не сразу. Лишь подняв расфокусированный взгляд чуть выше, Чонвон натыкается на Властелина, что сидит достаточно далеко, но его глаза находятся чересчур близко. Настырный взор без перерывов наблюдает с расстояния, что практически не мешает услышать звук работающих механизмом в чужой голове. Властелин рассматривает слишком громко и слишком заметно для того, чтобы его не поймать. Мироощущение опускает присутствие остальных заключённых в помещении и сохраняет в обозримом поле лишь их двоих.       Чонвон глядит в ответ, пряча искривлённый оскал за стенками кружки. Лицо Властелина максимально нечитаемое. Старший складывает руки на столе, не притрагивается к еде или кофе, не обращает внимания на рядом сидящих омег, словно тех и не существует. Лишь на мгновение его взгляд соизволил метнуться в сторону Джея, слишком отвлечённого негромкой беседой с напротив сидящим альфой, но по итогу возвращается обратно к Чонвону. Его глаза требуют ответов на вопросы, которые никто не задавал после их крайней встречи. И даже если бы и были озвучены, Чонвон не уверен, что позволил Властелину их услышать. Он никогда не был о старшем омеге высокого мнения, не стремился заглядывать в рот и смиренно надеяться на его симпатию, но последний разговор в грубом тоне с крайне нелицеприятными высказываниями оставил слишком глубокий шрам в памяти, чтобы смочь его игнорировать. Властелин не сдержал данного команде и всей колонии обещания, хотя был готов бить себя в грудь, доказывая, что всё будет по его правилам. Но реальность с подобным была несогласна. Чонвон отныне тоже.       Поэтому, выдерживая ещё пару секунд напряжённых переглядов, отводит взгляд в сторону Джея, который уже какое-то время наблюдает за ними.       — Телепатическая перебранка? — альфа перебрасывает взгляд на Властелина, бдительно следя за эмоциями на лицах двух омег по очереди.       — Если бы. — Чонвон хмыкает, отодвигая поднос с пустой посудой дальше от себя.       Джей после его сухого ответа странно кивает.       — Сразу видно: ни черта ты не знаешь об этом хряще. У него язык длиннее, чем день за Полярным кругом, а храбрости как у курицы. Всё, на чём гордость держится, это возраст и золотые.       Поворачиваясь, Чонвон вновь смотрит на Властелина, всё-таки удосужившегося прекратить пялиться в его сторону. Из-за новой позы не видно его лица, но, скорее всего, любопытства там не меньше, чем презрения.       В том, что Джей и Властелин друг друга искренне не терпят, не сомневается никто в колонии.       — Вы давно знакомы?       Джей долго не отвечает. Чонвона затянувшаяся тишина напрягает и, слабо сдерживая нетерпение, оглядывается на альфу. Его глаза с непонятным блеском зафиксировались на бывшем авторитете тюрьмы, и казались практически стеклянными. Он улавливает движение со стороны Чонвона и встречает чужой взгляд. От того, какая непостижимая глубина стрельнула в омегу в ответ, загривок окатил поток щекочущих мурашек.       Джей резко подвигает стул, на котором сидел Чонвон, к себе под бок. Громкий скрежет царапает относительную спокойную атмосферу в столовой, привлекая очередную порцию любопытных носов к их столу. Рука альфы вцепляется в талию, сжимает мягкий участок кожи на поясе, пока уха касается громкий шёпот и слишком тёплое дыхание.       — Больше, чем можешь себе представить. Такие люди в твоей жизни — сплошные паразиты, избавиться от которых — единственный правильный выход. — альфа притягивает Чонвона ещё ближе, натурально вжимая в себя, — Сплю и вижу, когда уже с него весь песок окончательно сдует.       Чонвон на Властелина не смотрит. Его тело еле заметно потряхивает от грубых и чересчур близких контактов. Джей держит крепко, практически вплотную, словно сдерживает от соприкосновения с чем-то посторонним, но в его хватке становится намного тревожнее, чем могло бы быть в моменте самого болезненного и ужасного падения. Кожа гудит под пальцами Джея, и это чувство далеко от того жара, что должна вызывать связь с альфой. Он незаметно вцепляется пальцами в сидушку стула и оттягивает себя на смехотворные миллиметры от Джея, лишь бы прервать пышущий между ними костёр давления, контроля и тревоги.       И стоит пальцам альфы лечь на подбородок, поднять, тем самым заставив взглянуть на Властелина ещё один раз, Чонвон убеждается, что привыкнуть к подобному отношению навряд ли будет в состоянии.       — Смотришь на него и даже немного жалко становится, да? Понимаешь же о чём я говорю. — Джей сжимает пальцами челюсть, сплющивает кожу, но настойчиво вынуждает смотреть на пожилого омегу, что поднимается со своего места с целью покинуть столовую после завершения завтрака.       Высокая, хорошо сложенная, но уже истощённая старостью фигура размеренной походкой удаляется в сторону дверей, оставляя за собой начавшую собираться шайку и гнёт неразрешённых проблем. Запах лаванды тухнет будто с каждым днём, пропитывается немолодыми годами, но всё ещё достаточно насыщенный, чтобы чувствовать его флёр в помещении. Властелин держит спину всегда ровно, но практически незаметно для большинства людей не наступает полноценно левой ногой на пол — слабая хромота, о природе возникновения которой ничего неизвестно. Морщины окружили кожу на лице, шее, руках и торсе. Как бы пожилой омега не пытался держать фасад вселенской всемогущности, года закономерно забирали своё. И в это число входила стальная хватка и способность держать под надзором абсолютно всех.       Властелин, сам того не планируя, сделал шаг назад.       Самолично отпущенный контроль.       Чонвон с силой отодвигает свой стул на место, вновь возобновляя дистанцию с Джеем. Ушная раковина натурально горит, а пальцы на руках слегка подрагивают, когда он обхватывает ими края подноса.       Без предисловий и прощаний Чонвон почти сбегает изо «альфьего стола», стараясь не оборачиваться на тихий издевательский хохот за своей спиной. Он знает, что Джей смотрит и присоединяется к коллективному насмехательству над его побегом. Размышления о том, что успели надумать остальные относительно этого внезапного действия, растворяются в голове наподобие морской пены на каменистом берегу. Сердце бешено колотится в груди от слишком близкой и неприятной близости, тем самым поднимая на ноги только-только улёгшийся гнев в отношении альфы.       Мириться с подобным — нечто на уровне покорения Аннапурна. Ошибки могут прощаться, но при этом грозятся стать летальными. К подобному не привыкаешь. Отдышка, учащённое сердцебиение, тремор по всему телу, предвкушение опасности — чувства, с которыми сталкивается даже самый опытный альпинист. Чонвону к ним путь закрыт. Год почти тотальной изоляции от альф и предшествующая этому травма не без последствий отразились в настоящем времени. Адаптация к новым условиям в мыслях казалась постижимой, хоть и с некоторыми трудностями. Однако сейчас Чонвон признаётся, что ошибался. От Джея и всего к нему ведущего воротит; слова, действия, желания, мнения, прикосновения — каждая из черт, что составляет его образ, подгибает ноги от накатывающей тошноты. Взгляда глаза в глаза хватает, чтобы сердце сбилось с привычного ритма и породило в смежном районе между грудной клеткой и глоткой неприятное ощущение скованности.       И выходя из столовой, чтобы с тяжестью в голове рухнуть на скамью под контролем рядом находящихся надзирателей, это чувство его не покидает. Он помнит о Джиджин, новоиспечённой цели, предвкушает относительно скорое будущее со своим ребёнком в безопасной обстановке. Ради этого пришлось страдать им обоим. Но Чонвон, сжимая ладони в кулаки в карманах штанов, обещает себе, что время вылечит и заставит освоиться в коконе дискомфорта.       Есть причина, по которой он действует по чужим правилам, подавляя свои.       Ради неё квест по самоуничтожению Чонвон готов проходить последующие три года.       И личным чувствам в ней места нет.

***

      Шанс встретиться в прачечной с Властелином мал, но никогда не равен нулю.       Когда началась рабочая смена, Чонвона внезапно перенаправили заниматься стиркой сданных постельных комплектов из-за как раз таки той самой омеги, которую он нашёл в душевой поздним вечером. В тот же день её госпитализировали в ближайшую городскую больницу и по причине отсутствия изменили распределение заключённых по постам. О состоянии её здоровья подчинённый Гончего ничего не рассказал, бросив лишь беспристрастное: «состояние средней тяжести, но жить будет». Со слабым чувством облегчения Чонвона из склада с продовольствиями отправили обратно в тюремный блок.       Прачечная находилась на первом этаже колонии в северной и самой дальней её части. Просторная комната, не располагающая окон или хотя бы небольших форточек, тонула в традиционно пугающем блекло-зелёном освещении. Ряды стиральных машин, а на них — сушильных, наполовину закрывали собой глянцевую бледно-голубую плитку с заплесневевшими линиями гипсовой штукатурки между. В помещении разит привычным запахом порошка и слегка затухшей влагой, что вылетала наружу из старых стиральных машин, давно не видевших чистки. У самой двери в две огромные кучи были скинуты грязные комплекты постельного белья, что разноцветными тряпками накиданы друг на друга. В команде с Чонвоном было ещё двое омег и расфасовка белья по барабанам не заняла слишком много времени.       Пока по прачечной разносился скрип крутящихся барабанов и плеск мыльной воды, они втроём замачивали в глубоких тазах оставшиеся партии простыней. Прохлада набранной воды морозила руки и неприятно стягивала кожу от добавленного жидкого порошка, но это было сущими мелочами. В процессе стирки двое омег формально переговаривались друг с другом, обсуждали животрепещущие темы, но Чонвон их совершенно не слушал. Опустевший от задумчивости взгляд зафиксировался на плиточной кладке пола. Руки механически тёрли между собой ткань, ополаскивали её в другом тазу — с чистой водой, а после более-менее тщательного отжима кидали в сушильную машину с громким влажным хлопком. Так партии грязного белья постепенно уменьшались, ладони полностью заледенели, а все мысли на время поставились на паузу. За этим он не заметил, как тихо скрипнула дверь за спиной и в прачечной появилось ещё два человека.       — Гиена! — резанувший слух голос заставляет Чонвона резко обернуться, едва не свернув шею. У входа, оперевшись о стену в нахальной позе, с провокационной улыбкой стоит Юбин, а рядом с ним в более собранном положении расположился Властелин. Взгляд, которым пожилой омега упёрся в поднявшегося с корточек Чонвона, пропитан чрезмерной резкостью и чем-то, что напоминает неутолимое любопытство.       Чонвон по привычке хмурится и, не скрывая отсутствия радости от их встречи, в лоб задаёт вопрос:       — Зачем пришли? Ваша смена точно не здесь.       В пару шагов Юбин оказывается перед ним. Небольшая разница в росте теперь ощутимей, и взгляд подошедшего омеги снизу вверх, говорящий о готовности вытягивать из чужой души нити, одновременно вынуждает напрячься и не позволять смеющейся ухмылке появиться на губах.       — Быстрая ты псина! — передние зубы с налётом проедающего кариеса виднеются через приоткрытые в широкой улыбке губы, когда Юбин почти встаёт впритык, — Сначала «нет да нет, никакого альфьего хуя в моём гудке не будет», а теперь!.. За один, сука, день в шконке у Джея оказался!       Юбин дерзко дергает за ворот кофты, оттягивает ткань и с неподдельным интересом берётся разглядывать открывшуюся шею, ключицы и оголившуюся часть груди. Его пальцы тянут кофту ниже в попытках найти следы со слишком резкими движениями рук, но Чонвон спустя секунду оцепенения хватает запястья омеги и одёргивает от себя. Кофта хрустит, нитки рвутся и ворот неестественно растягивается, деформируя одежду.       Некогда сидящая по фигуре кофта теперь наполовину оборвана на грудине.       Он отскакивает от Юбина и дёргано запахивает растянутую кофту в попытках прикрыться.       — Какого чёрта ты творишь?! — разгневанный тихий голос вырывается из горла, — Совсем с головой не дружишь?!       От накалившейся в один миг обстановки ощутимо электризуется воздух. Двое омег, занимающихся вместе с Чонвоном стиркой, отходят в сторону и прячутся между рядами стиральных машин, лишь бы не оказаться внезапно втянутыми в чужую потасовку. Властелин, непоколебимой статуей возвышаясь у двери, складывает руки на груди и не способствует разрешению ситуации. По крайней мере, не усугубляет и без того сложное положение.       Юбин проводит рукой по своим рыжим волосам, откровенно усмехаясь.       — Чего стесняться? Все видели, как ты верной собачонкой пошёл за ним из столовой вчера вечером, и после, на отбое, твоя койка и вовсе пустовала. А теперь как голубки обжимаетесь. Честно говоря, думал, что он тебя прям на том столе и разложит. Да и ты не слишком-то был против.       Омега вразвалочку приближается, не обращая внимания на резвое сопротивление Чонвона. Рука натягивает ворот кофты едва ли не на шею, лишь бы не светить нагим кусочком тела, где, несмотря на дотошность Юбина, нет ни следа, оставленного Джеем или кем-либо ещё. Чонвон чувствует себя вынесенным на показ грешником, в которого никто, даже самый отпетый безбожник, не постесняется кинуть камень обвинения. Ощущение затравленности образует в горле ком, но несмотря на зарождающееся першение, он позволяет наступлению выйти в первые ряды:       — Ты себя слышишь?! — взгляд темнеет от стремительно накатывающей злости, и Юбин от удивление на мгновение приподнимает брови, — Что бы меня ни связывало с Джеем, это вас не касается. Вы самостоятельно кинули меня к нему, лишь бы не брать ответственность за собственную безответственность! Толку от вашего пафоса, если на деле он укатывается под лавку вместе с вашей переменчивой храбростью?!       От полукрика на прачечную падает тишина. Юбин со странным выражением лица замирает, закидывая руки, исполосованные шрамами, за голову, и во все глаза смотрит на Чонвона, что сейчас мало чем отличается от загнанного в угол животного. Двое омег вовсе стихли и будто бы перестали дышать. Воздух замирает вместе с ними.       И пока Юбин с заискивающим выражением лица оборачивается к Властелину, пожилой мужчины делает шаг вперёд.       — Он позволил тебе зубы из пятой точки вытащить? — хриплый голос отражается от плитки и стреляет в уши взбудораженному Чонвону, — Ты забываешь, на кого сейчас гавкаешь. Тебе задали вопрос — отвечаешь и не пререкаешься.       Властелин останавливается аккурат напротив Чонвона и прячет руки в карманах штанов. Его покрытые холодной пеленой глаза с мутной радужкой пренебрежительно спускаются с лица на грудь омеги. Как бы сильно Чонвон не натягивал на себя растянутую кофту, упрямая ткань не могла полностью скрыть глубокую тень, лёгшую на кожу. Властелин внимательно и без зазрений совести заглядывает в небольшую расщелину, гуляет взглядом по груди и выступающим линиям тонких ключиц. В какой-то миг в его взгляде вспыхивает то плотское вожделение, с которым Властелин привык смотреть на привлекательных и молодых омег в колонии. Такой взгляд Чонвон видел, когда бывший король тюрьмы пялился на Сохёна.       Приблизительно таким же взглядом на него смотрел Джей в их «официальное» знакомство.       С каждым новым отступлением стена становится всё ближе. Властелин наступает практически на носки кед, даже не пытаясь скрыть, что задвигает Чонвона в тупик. Лишь когда прохлада плитки касается спины, он понимает, что самолично позволил себе ступить в самый очевидный и глупейший капкан.       — Удивительно. — Властелин хмыкает, задумчиво уставившись в боковую часть шеи Чонвона, — Такая бешенная в жарке зверина, как Джей, и ни разу не вцепилась в тебя зубами… Обычно его биксы ходят разукрашенными и на ломанных ногах. Видимо, и впрямь поверил в твою исключительность.       Последнее предложение он выплёвывает с искреннем отвращением. Юбин за его спиной противно хихикает, расплываясь в улыбке. Но не считаю этого, никакого шума в прачечной больше нет. Чонвон с пожаром во взгляде вцепляется с Властелином в напряжённое, но красноречивое молчание. Немая игра в гляделки выводит омегу из себя, особенно сильно подливает масло в огонь хитрая ухмылка на губах пожилого мужчины, стоит тому уловить нервное движение чужого кадыка.       — Пришли на меня поглазеть? — Чонвон едва ли не выплёвывает эти слова, скукоживаясь на месте, — Надеюсь, сполна насладились.       Властелин громко выдыхает неприятно пахнущим сигаретным флёром. Мужчина оборачивается через плечо, вновь безмолвно переглядывается с Юбином, передавая по мысленному каналу что-то своё. На тонких потрескавшихся губах с редкими красными крапинками от укусов оседает ленивый оскал, не предвещающий ничего хорошего.       — Так мы всего и не видели.       Властелин резко опускает руку Чонвону на бедро — туда, где кожу плотно обхватывает резинка штанов. Мозолистые пальцы подцепляют легко поддающуюся ткань, забираясь почти под кромку белья. На лице пожилого омеги расцветает улыбка предвкушения, смешанная всё с тем же голодом в глазах. Он обхватывает синтетическую ткань и намеревается потянуть вниз, чтобы раздеть Чонвона ещё и снизу. Чтобы унизить пуще прежнего и плотнее втоптать в густую лужу маслянистой грязи.       Но Властелина останавливает хлопок.       На морщинистой коже щеки быстро наливается красным след от ладони. От пощечины его голова с глухим хрустом в шее поворачивается в сторону. Он, ведомый силой удара и отсутствием подготовки к подобному манёвру, будто бы на ватных ногах отшатывается назад, слегка спотыкаясь. Властелин поражённо распахивает глаза, позволяя непоколебимо-гордой маске слететь с лица.       Где-то позади на мгновение перестаёт дышать Юбин. Краем глаза Чонвон замечает, как с рыжей копны волос пропадают закинутые руки, что теперь безвольно повисают вдоль тела. Слышатся тихие удивлённые и напуганные вздохи тех двух омег, отныне пуще прежнего прилипших к стене. Но это Чонвон пропускает мимо.       Мерзко.       Всё, что вело дороги к Властелину, покрылось плесенью. Каждое лицо, находящееся в его подчинении; наглые повадки и высокопарные речи; развязная, но строгая походка, напускное безразличие, пустые обещания, слабое понятие стойкости, его пошлая вседозволенность. Частички, складывающие портрет воедино, гноятся, тем самым очерняя и без того уродливую картину. От одного взгляда на лицо Властелина в груди вспыхивает очередной пожар неумолимой ярости, которая разрешает демонизировать каждую мелкую деталь, складывающую образ пожилого мужчины.       Чонвон не боится ненависти, но почти никогда не давал ей затуманивать здравый смысл и редко позволял превращаться в таковую из начальных точек: презрения, недопонимания, плохой совместимости с другим человеком, неприятного первого впечатления.       Но прожитый словно на девятом кругу ада год научил принимать пламенно-алое чувство в свои объятья по первому же зову.       Он ненавидит Донву, ненавидит Кюнмо, ненавидит Гончего, ненавидит податливую элитарную шайку, ненавидит Джея.       Ненавидит Властелина.       Всё, что связало его с тюрьмой и привело за решётку, не вызывает ничего, кроме периодической апатии или бесконтрольной ярости. Каждый день наполнен смесью из двух единственных компонентов, что в дальнейшем способствовали лишь одному: желанию исчезнуть. Не жить, не умирать — лишь раствориться в воздухе, впитаться в землю и расплыться по воде, будто бы его никогда и не существовало. Та цель, что не позволяет ломаться окончательно после цикла нескончаемых падений, блекнет, но не перестаёт сверкать. Хотя Чонвон не соврёт, если скажет, что в искренности того света порой сомневается.       Люди ломали Джиджин, следом сломили его. Произошедшее не пройдёт ни для кого из них бесследно, словно никакого круга насилия в помине не осуществлялось. Скорее всего, ещё маленькая девочка не понимает сути трагедии и последствий того, что сделал её дядя, но Чонвон знает, что детское неведенье останется с ней лишь на время. Джиджин вырастет, выкроит из памяти случившееся и тогда их жизнь застопорится снова. Никто не сможет стереть из их воспоминаний сокрушительное горе, тем более из головы Джиджин.       Даже несмотря на месть и исход совершённого преступления в лице тюремного срока, Чонвону легче не стало.       В тот июньский день умерли сразу трое. Но крышку гроба заколачивали лишь на похоронах Донву.       Чонвон не боялся отвечать обидчикам, однако это никогда не приносило утешения. Справедливость внезапным образом не воплощалась в жизнь и та в последующем не выходила под лучи солнца, предвкушая лучшее «завтра». Каким бы дальнейшим сценарием не писалось будущее, чёрная клякса оставалась в памяти, сопровождала на протяжении каждого дня, не давала спать по ночам и являлась в ночных кошмарах, заставляя возвращаться в ту самую пору снова и снова. От того, что он вычеркнул из жизни Кюнмо, с души не ушла горечь; после убийства Донву облегчение не поцеловало его в лоб; от пощёчины Властелину легче не стало.       Месть не лечит.       Она восстанавливает нарушенные границы, но на этом целебные свойства заканчиваются.       По опыту жизни Чонвон понял, что зализывать раны всегда больно и всегда долго. И далеко не каждая перерастает в рубец.       Он дышит слишком шумно для такого тихого помещения. Лицо и шея покрываются красными пятнами от возмущения, злости и выработавшегося адреналина. Чонвон во все глаза наблюдает, как Властелин возвращает голову в исходное положение и разминает покосившуюся слегка вбок нижнюю челюсть.       — Ты конченный на голову, сука! — крик на грани поросячьего визга доносится от Юбина, стремительно сокращающего расстояние между ними.       Рыжие крашенные волосы мелькают на фоне тёмной прачечной почти как пламя. Юбин тормозит по правую сторону от Властелина и выглядит натурально поражённым и рассердившимся. Вена на вспотевшем лбу омеги взбухла, губы побледнели, а руки плотно сжались в кулаки.       — Переходишь черту дозволенного, гиена! За твоё ебнутое поведение ещё можно было спустить монету, но за такое!.. Я тебе руки повырываю с корнем, босня!       Юбин заносит кулак над головой Чонвона, но тот резво уклоняется от наступающего удара. Лицо омеги напротив перекашивает ещё большая злость, и он с боевой решимостью подлетает ближе. Ступню, готовую врезаться в открытый для атаки живот, Чонвон ловит на рефлекторном уровне — так, как учили ещё на секции по тхэквондо, и пользуясь замешательством со стороны Юбина, со всей силы толкает его к противоположной стене. Омега с громким болезненным выдохом, выстрелившим из груди, влетает в ряд гудящих стиральных машин. Прачечную озаряет грохот и несколько работающих машинок угрожающе потрясываются, вот-вот готовясь либо сломаться, либо рухнуть.       Юбин уязвлённо воет, потирая ушибленный копчик, и шепчет ругательства, суть которых Чонвон наполовину не понимает. Вскоре вопль заменяется приглушённым рыком, когда он выныривает из кратковременного омута боли. Рыжие пряди прыгают на голове, стоит ему устремиться вперёд, но к этому времени Чонвон на негнущихся ногах выползает из угла, пихнув плечом рядом стоящего Властелина, и подбегает ближе к двери: лишиться шанса отступить или хотя бы позвать на помощь было бы максимально нерациональным решением. Он игнорирует лишённый жизни взгляд самого старшего омеги в помещении, что не изменяет привычке: бездействовать и позволять другим людям брать на себя ответственность за его действия. Но думать о скотском характере Властелина не позволяет время и обстановка.       Чонвон сосредоточен на Юбине, несущемуся на всех порах в его сторону.       Запыханное дыхание омеги звучит в ушах параллельно крутящимся барабанам стиральных машин. Выпущенные феромоны винограда и апельсиновой цедры наполняют прачечную горечью, терпкостью и наверняка душат незадействованных в драке омег в помещении. Но никто из них не обращает на плохо сочетающиеся друг с другом запахи никакого внимания.       Юбин сшибает короткими ногами два таза с водой, отчего мыльная муть разливается по плитке. Комки мокрого тяжёлого белья мнутся под подошвой кед омеги, и тот чудом не поскальзывается на самостоятельно созданной луже. Чонвон замечает траекторию его движений, предвкушает удар прямиком в челюсть, а следом — удар ногой в район рёбер или нижнюю часть живота. Юбин во многом предсказуем и совершенно не смекалистый в драках. Однообразный сценарий нападений, который Чонвон познал ещё в школьные времена на потасовках между уроками, изучен за многолетний бойцовский опыт вдоль и поперёк.       Это способствует тому, чтобы в третий раз увернуться от летящего кулака, и в ответ ударить пяткой по коленной чашечке. Нога прилетает в оттопыренное колено практически со свистом от скорости движения — Чонвон бьёт быстро, метко и без размышлений о последствиях. Юбин с волчьим воем падает на более-менее живое колено, теряя из поле зрения наступающий взмах другой ногой, что впечатывается в грудину и окончательно валит его на скользкий пол.       Холодная мыльная влага мгновенно впитывается в одежду, обволакивая кричащего от боли Юбина прохладой и кусающим чувством побеждённости. Чонвон возвышается над ним без грамма сожалений на лице и ничего не говорит. Пристальное наблюдение за физическими страданиями лежащего на полу мужчины говорит громче любых слов.       — Я вырву твою бошку, сука! — Юбин орёт, хватаясь за колено, куда прилетел первый удар, — Блять, заявлюсь к тебе в камеру и тресну лицом о койку!.. И похуй мне на твоего ёбаря и что он мне сделает! Конченное отродье!..       Чонвон поднимает безразличный взгляд и смотрит на Властелина. Тот удостаивает Юбина лишь коротким взором, не выражающим ничего, что можно было бы выдать за сочувствие, вину или сопереживание. Старший с преспокойный видом сосредотачивает внимание на Чонвоне, бегло оглядывает его лицо, но в итоге пялится на неестественно глубокий ворот кофты, что теперь спустился ниже, чем был ранее. Половина груди оказалась открытой напоказ, полностью оголив вставший от внезапной активности сосок на левой груди и угол плеча, а сбившийся край кофты обнажил нижнюю часть живота. Властелин всматривается в бледную кожу с редкой россыпью родинок на торсе, очерчивает острыми глазами натренированные мышцы и тянущийся вертикально шрам от кесарева сечения.       На губах Властелина вновь появляется странная ухмылка.       Краем уха Чонвон улавливает возню за стеной. Он поворачивает голову как раз в тот момент, когда дверь в прачечную с оглушительным стуком о рядом находящуюся стену распахивается, и в проходе возникает три фигуры, облачённые в тюремную рабочую форму. Надзиратели с присущим суровым видом отдают приказ всем повернуться к стене лицом и закинуть руки на затылок, но единственными, кто указанию не следует, остаются Юбин и неизменный в своей привилегированности Властелин. Спустя несколько десятков секунд на руках ощущается холод наручников, а следом на воротнике чувствуется сильная хватка чужой руки. Надзиратель отрывает Чонвона от стены и пихает к выходу, также как и двух последующих омег, коим не повезло стать свидетелями драки.       В паре поворотов от прачечной находилась комната временного содержания для особо буйных заключённых, куда Чонвона, словно бесхозного котёнка, бросают с сердитым ворчанием.       Он слышит поворот ключа в замке, быстрый топот армейских ботинок о пол и вскоре — мёртвую тишину. Чонвон падает на единственную в камере длинную скамью с облупившейся краской, облокачивается о прохладную стену и в кое то веке позволяет себе прикрыть глаза. В голове, словно табун лошадей, проносятся одна за другой хаотичные мысли. Возбуждённость после драки не уйдёт в ближайшие полчаса, как и жар, временно атаковавший тела, несмотря на невозможность кофты должным образом его согреть. Он не думает о тех последствиях, что лягут на плечи после разбирательств в причинах потасовки. Административное наказание, штраф, дополнительные часы работы или вызов на ковёр к Гончему — всё остаётся в туманном будущем, границы которого в данный момент совершенно незримы. Сознание всё ещё находится в состоянии готовности защищаться и отпускать ответные удары, но с каждой протекающей минутой кипение внутри груди постепенно спадает. Ноги перестают ощущать в себе обманчивую лёгкость, под веками устаканивается картинка недавно произошедших событий, и за пару минут, что успели пройти, Чонвон выпустил из внимания, как завалился набок на неудобной деревянной мебели. Плечо неприятно кольнуло торчащими щетинами треснувшей краски, но несущественная мелочь осталась проигнорированной.       В захвате смертельной усталости Чонвон не замечает, что мышцы медленно расслабляются, погрузив его во внеплановую, но чрезвычайно нужную сейчас дрёму.

***

      В изоляторе Чонвон проводит в районе полутора часа. Когда по металлическим прутьям оглушительной трелью стучат дубинкой, а в замочной скважине слышится лязг ключей, он уже ровно сидит на скамье с послушно сложенными руками на коленях. Пришедший надзиратель с холодным отчуждением подходит ближе, успев кинуть лишь пару формальных фраз и озвученную просьбу вытянуть руки вперёд.       Он не сразу замечает, что в дверном проёме высокой фигурой возвышается Джей.       Долетевший до носа сладкий древесный аромат заставляет удивлённо повернуть голову в сторону выхода. С завтрака альфа успел переодеться в типичную тюремную форму, если не считать висящего на шее кулона и часы на запястье, что запрещены для носки внутренним уставом. На бёдрах висит повязанная кофта, которую омега уже видел ранее — в первый день их «знакомства». Закатанные рукава открывают взору относительно знакомые узоры татуировок, среди которых Чонвон узнаёт переливающуюся красными и чёрными красками чешую восточного дракона.       — Я знал, что ты с нехилой перчинкой в характере, но чтобы рамситься со своим «коллегой» и выбить ему коленную чашечку — это нечто новое, — Джей поражённо присвистывает, наблюдая, как с рук омеги быстро снимают наручники, — Бойцовский клуб бредит и стонет по тебе.       Чонвон кидает наполовину раздражённый и одновременно с тем уставший взгляд в сторону альфы. Об инциденте в любом случае узнало бы всё начальство и заключённые, но появление Джей в изоляторе вместе с надзирателем через столь короткий срок всё равно удивляет.       — Зачем пришёл?       Надзиратель подталкивает за спину к выходу, где его за руку к себе тянет уже сам альфа. Тот сразу же принимается рассматривать внешний вид омеги, совершенно точно не входящих в презентабельную категорию. Чонвон более чем уверен, что Джей сдерживает цоканье за зубами, вместо этого подтягивая его ближе к стене и заслоняя собой в попытках прикрыть.       — Мастер глупых вопросов. — Джей хмыкает и берётся поправлять растянутую кофту на груди омеги, — Вытаскивать тебя на свежий воздух. Не думаю, что моститься на деревянной балке в сырой вонючей комнате поможет проветрить твою буйную голову.       Чонвон хмурится, но ничего не говорит. Надзиратель, напоследок звякнув наручниками, удаляется подальше от пары, на полпути сказав, что на всё про всё у них сорок минут. Он не фиксируется на том, что Джей, примиряя амплуа псевдо-принца на белом коне, на первых порах пошёл его вытаскивать из изолятора значительно раньше положенного времени.       — Помотало тебя знатно. — будто бы со знанием дела произносит альфа, по итогу бросив затею попытаться натянуть негодную для носки кофту на Чонвона, чтобы прикрыть добрую часть тела, — Та рыжая бестия зубов не пожалела.       Джей развязывает на поясе чёрную кофту и, проигнорировав явное недовольство на лице Чонвона, натягивает ту поверх испорченной одежды. С отцовским ворчание он продевает тонкие руки омеги в рукава и в конце дёргает подол кофты, натягивая ту почти на самые тазовые кости. Сохранившееся на ткани тепло мгновенно ласкает порядком замёршую кожу и окончательно закрывает чувство наготы, сидящее в голове добротный час. Сразу же за ощущением долгожданного тепла поступает и осевший аромат самого Джея: смесь природного запаха, уличного ветра и тонких ноток парфюма. Он приседает на тело вместе с мягкостью ткани и, к мелкому недовольству Чонвона, слишком хорошо ложится на его собственный: ослабший после эмоционального выброса виноград принимает в объятья более насыщенный запах, не вызывающий мгновенного отторжения.       На последней поре Чонвон замечает, что натягивает рукава на промёрзшие пальцы и поправляет воротник, чтобы плотный ободок оказался ближе к сгибу шеи. Лишь с самодовольной ухмылкой Джея и прикосновению к локтю омега ловит себя на постыдном порыве.       — Пошли, время не резиновое. — альфа тянет за руку в глубь коридора по направлению к центральному выходу.       Когда они оказываются на улице, встретившей их внезапным солнцем, но гуляющим колючим ветром, их настойчивыми взглядами встречают расставленные по постам надзиратели. Стоящие вдоль ворот и охраняющие широкую внешнюю территорию, они не пропускают мимо себя ни одного постороннего движения. Одинаковые на эмоциональную окраску лица наблюдают за движущимся тандемом альфы и омеги, но различая среди них Джея, вместо активного наступления замирают на позициях и позволяют главному взяточнику проявлять излишнюю независимость. Наступающий четвёртый месяц заключения отзывается в Чонвоне очередным напоминаниям, чего на самом деле стоит порядок.       Они заворачивают на задний двор, где в тени навеса и высокого забора, огораживающего спортивное поле, прячется курилка. Сюда в рабочие часы часто захаживают заключённые и распределённые по тюремному блоку рабочие. Небольшая бетонная коробка с голыми стенами и полом, усеянным брошенными бычками, пустыми зажигалками и коробками использованных спичек. На неровной шпаклёвке виднеются разноцветные надписи, оставленные кем ни попадя, и их содержание громко заявляет о том, кто любит чёрные деньги, предпочитает дезоморфин гашишу, и отличается поразительной глубиной глотки. Никакой свет, за исключением редкого солнца, не просачивается в узкую щель вместо входа, и в полутьме вместе с душащий запахом сигарет Чонвон остаётся с Джеем наедине.       — Курнёшь? — альфа ловким движением руки выуживает из кармана пачку и зажигалку. Тонкое голубое пламя поджигает край выуженной сигареты и отпускает в воздух первый поток дыма. Джей опирается на стену позади и терпеливо смотрит на Чонвона в ожидании ответа.       Первый и последний раз Чонвон пробовал курить в шестнадцать лет с рук кузена во время зимних каникул. Горький привкус, обожжённые фаланги пальцев и будто бы намертво запечатлённый на коже табачный запах оставили в памяти лишь осознание, что многолетнее любопытство себя не оправдало. Его хватило на неглубокие осторожные затяжки и одну полноценно выкуренную сигарету, но этого было достаточно, чтобы опровергнуть все услышанные ранее оправдания курения: это не рассеивает мысли, не расслабляет мышцы, не помогает успокоиться после нервного дня и вызывает привычку далеко не сразу. Ещё в шестнадцать он оставил желание курить в дальней полке и больше не возвращался к этой затее, даже несмотря на усилившийся стресс в жизни и столкновение с суровыми реалиями.       Чонвон не любит табак и всё, что с ним связано.       — Давай.       Этот порыв ничего не значит.       Джей подкуривает со своей зажжённой сигареты ту, что Чонвон держит между пальцев. Огонёк с посыпавшимся пеплом периодически вспыхивает, следом ослабляет яркость, роняя под ноги тлеющие крохи выкуренного табака. Дым с каждым осторожным вдохом проникает в лёгкие и наполняет дымом, и Чонвон, прикрывая глаза, с медленным выдохом выпускает его наружу.       Они с Джеем делят пространство, подпирая противоположные друг другу стены, и под аккомпанемент тихих выдохов и треска догорающей бумаги молчат каждый о своём. Тяжесть от инцидента в прачечной и услышанных от Властелина и Юбина слов давит, но открывать рот и делиться мыслями на этот счёт с Джеем он не хочет. Куча невысказанных претензий остаётся где-то под языком, несмотря на сильное желание выплеснуть всё накопившееся наружу. Чонвон позволяет себе посмотреть на альфу, но ответного взгляда не встречает: Джей гипнотизирует замусоренный пол и механически подносит ко рту наполовину докуренную сигарету. Долго осматривать скрытый в тени силуэт мужчины Чонвон не может, потому, кутаясь в объёмную тёплую кофту, перенимает настроение альфы и снова возвращается в царство губящих размышлений.       Но длится оно недолго.       — Если тебя что-то нужно, можешь сказать. — Джей внезапно разрывает молчание, выбрасывая окурок на пол.       Чонвон поднимает голову с недопониманием.       — С чего вдруг?       — Я слышу, как в твоей голове постоянно гудят мысли. Порой нужно уметь засовывать переживания в одно место и мочь изливать душу. — альфа подходит ближе и опирается боком о стену рядом с Чонвоном. Он наблюдает за тем, как омега втягивает дым в лёгкие с отрешённостью на лице. — Тем более, если это касается того хрыща.       Чонвон понимает, что речь идёт о Властелине, и сразу полагает, что Джей догадывается о сути недавней драки. Пусть он не говорит об этом прямо, альфе не меньше всех остальных людей в колонии интересно узнать нечто новое о личности Властелина. Хоть Джей знаком с королём наркоимперии явно не первый год, даже абсурдные слухи можно принять во внимание.       Омега медленно кивает, ничего не отвечая. Сигарета обжигает пальцы и опавшие крохи сгоревшей бумаги приземляются на согнутые фаланги, постепенно уменьшая длину табачного фильтра. Джей остаётся стоять рядом в ожидании, вновь возобновляя тишину между ними.       Чонвон не планировал вмешивать в свои дела никого, в том числе Джея, даже если тот стал катализатором большинства неприятностей, выпавших на его тюремную жизнь. Ситуация с Властелином, шайкой, неприятная стычка с Гончим и презрение от остальных заключенных-омег должно оставаться исключительно в его круге ответственности без вовлечённых в него посторонних лиц. И он верит, что поставить жирную точку во взаимоотношениях с бывшими «сокомандниками» сможет самостоятельно. Но предложение Джея закрепляет в голове на булавку и обводит красным маркером.       Дают — бери.       Важно лишь подгадать нужное время.

***

      Сегодняшний день во многом возвращает в тот злополучный четверг, когда на территорию колонии строгого режима для осуждённых омег перевели альф из другой провинции. Тюремные рабочие за место базовой прогулки вывели их на спортивное поле с целью «размять кости». Чонвон, видя ряды трибун и болтающуюся на земле волейбольную сетку, невольно вздрагивает, стоит прогнать в памяти воспоминания о столкновении с Джеем. Тот самый верхний ряд и кресла практически в самом центре вызывают отторжение и побуждают сердце быстрее качать кровь от неприятных ассоциаций. Идя в толпе, он отводит взгляд от того места, с которого и началась вся вереница проблем, и искренне мечтает, что никогда подобного ужаса в груди не почувствует.       Но рука Джея, в хозяйской манере закинутая на плечо, хрупкую мечту разбивает по щелчку пальцев.       Они идут в самом конце строя и слишком неохотно подгоняются позади идущими охранниками. Порядком успокоившийся с обеда ветер лениво ласкает волосы и облизывает лицо, но не холодит настолько, что хотелось бы зарыться в тепло одежды. После завершения рабочей части дня заключённым предоставляли возможность на несколько минут отлучиться в камеры по личным нуждам под сопровождением сотрудников тюрьмы, в том числе — с целью переодеться. Чонвон, половину дня кутающийся в выданную Джеем кофту, к отлучившимся омегами решил не присоединяться. Кофту, что первое время болталась на теле рванной тряпкой, он стянул и без сожалений отдал охраннику для дальнейшей утилизации. Одежда Джея мягко согревала и неплохо пахла, что в какой-то момент расставаться с ней было в тягость, потому Чонвон, переведённый для дальнейшей отработки оставшихся часов на склад с продовольственными запасами, со слабым чувством стыда поправлял на плечах большую для него кофту и не решился возвращать её хозяину.       Джей, встретив его в общей толпе заключённых и заметив несменившийся прикид, не сказал ни слова. Лишь положил руку на чужое плечо, ненавязчиво поправил скатившийся воротник, и повёл к самому концу строя, чтобы отправиться на прогулку.       Альфы как гости, слишком буквально воспринявшие фразу «чувствуйте себя как дома», для сегодняшнего времяпрепровождения на игровом поле выбрали футбол. За отсутствием ворот на дальние части площадки они решили поставить самых жухлых альф в качестве цели для поражения, хоть поначалу ставка рассчитывалась на кусающих колкими словами неприступных омег. Однако красноречивый взгляд от Джея и давящая на периметре всего поля недовольная аура Властелина поумерили их пыл и желание восстановить задетое эго. Сдутый на добрую часть мяч застал лучшие времена, и перелетая из одного угла поля в другой, нередко оставлял на резиновом покрытии земли ошмётки ткани, из которой и сделан полуживой мяч. Грохот ворот оглушал восторженные крики победивших в очередном раунде, а после заглушал летающую в воздухе брань от тех, кому не повезло продуть желанный гол.       Чонвон, ведомый рукой и энергичной походкой Джея, умостился на краю самого высокого ряда — на семь сидений дальше от того, где когда-то «повстречал» альфу в его первый день. Оставленное рядом с ними пространство, на которое никто не посмел посягнуть, давало слабое ощущение изоляции и личного недосягаемости, если не считать Джея, позволившего ладони спуститься с омежьего плеча на округлость бедра. Тёплая ладонь нерасторопно мяла самую мягкую часть кожи, а пальцы так и хотели заползти под резинку штанов, чтобы пробраться дальше, но очевидные ёрзанья Чонвона на месте и его попытки отодвинуться подальше успокаивали очередной извращённый наплыв.       Расстояние между их телами настолько минимальное, что Чонвон без преувеличений чувствует ритм биения чужого сердца и периодичность дыхания, порой опаляющего ухо, пока Джей насмешливым шёпотом делился мнением насчёт развернувшейся перед глазами псевдо-футбольной игры. Бедро альфы плотно прижалось к сжатым друг с другом ногам Яна, и при попытке сдвинуться ситуация становилась на грамм хуже. И привела по итогу к тому, что Джей самостоятельно закинул ноги Чонвона к себе на бёдра и прижал рукой с целью прекратить сопротивление. Нескромная поза выводила на новую порцию негатива, но противиться слишком настойчивому телесному контакту было физически и морально тяжело: Чонвон остаток дня чувствовал себя не лучше выжатого лимона, и сил даже для того, чтобы в пассивной форме поддерживать диалог, почти не осталось. Пара минут, проведённых в таком положении, поспособствовали вынужденному привыканию, и спустя время слишком откровенное положение перестало вызывать стремление сбежать от сжигающего позора.       Он наблюдает за скользящему по полу мячу, что периодически прилетает по «воротам» — по трясущимся от страха альфам, в чьи конечности и поджатые в испуге животы с громкими восклицаниями отправляли очередные голы. Их тихое скуление было неслышимым, а искривлённые в боли гримасы прятались за громкими аплодисменты от омег, что со своих мест поддерживали футболистов. Некоторые заключённые поднимались с мест при каждом выигрыше и стремглав бежали через поле с порцией страстных поцелуев к «избранным», вешались на их вспотевшие шеи и с хитрыми улыбками шептали что-то на ухо. Воздух подхватывал общий пыл и жар, вмешивая в это апрельскую свежесть с прилетевших откуда-то цветочным мотивом, начавшим предвещать скорое, настоящее наступление весны.       Обычно весна — по словам давно отбывающих срок заключённых — являлась порой, когда стартовала «пара личняков». В период с середины апреля по начало мая многие осуждённые выпрашивали перенести запланированные на несколько месяцев вперёд встречи на весенний период, чтобы повидаться с членами семьи. Но чаще всего — с супругами. Основополагающей причиной для этого служило наступление течек у большинства омег, и многие из них стремились хотя бы раз в год провести её в компании с законным любовником. Отдельные комнаты, созданные для подобного рода встреч, были расположены в основной части колонии, но изолировались по всем фронтам: низкая слышимость, установленные вентиляционные шахты, хорошее проветривание и непривычно комфортная мебель. Долгосрочные свидания, рассчитанные на трое суток, омеги проводили в компании супругов, а после возвращались со свежим взглядом, разукрашенным телом и смешанным ароматом, который чувствовал каждый человек в колонии.       Омеги составляли списки и вставали друг за другом в очередь, чтобы попасть в ограниченные по количеству комнаты, и не стремались для этого порой давать взятки вышестоящим персонам в тюремной иерархии. Некоторые расплачивались деньгами, протащенными драгоценностями, но самым популярным и доступным вариантом был секс. Нередкими являлись случаи, когда на встречу с человеком, по закону являющимся единственным сексуальным партнёром, заявлялись с посторонними метками и остатками чужих феромонов.       По этой причине многие омеги в весну становились официально холостыми и подписывали документы на развод.       В колонии строго режима существовал определённый порядок правил, из которых ярким пятном для большинства оставалось одно: каждому заключённому разрешалось три краткосрочных и три долгосрочных свидания в год. Осуждённым по особой строгости позволялось видеть исключительно членов семьи, но добиваться встреч порой приходилось окольными путями: стопки заявлений на заполнение, попытки организации встречи, договорённость с начальством и близкими людьми, чтобы можно было осуществить свидание. Для трёх часов личного времени на краткосрочных встречах проделывалась колоссальная работа, но выделенное время всегда пролетало как сквозь пальцы. За три месяца отсидки у Чонвон было лишь два краткосрочных и одно долгосрочное свидания: по отдельности с каждым родителем и старшей сестрой. Он получал передачки, письма и вещи, связанные с Джиджин, и те несколько минут тесных слезливых объятий, от которых потом приходилось отходить часами. Семья интересовалась буднями в тюрьме и как прошла адаптация, делились событиями в своей жизни и не забывали рассказывать о подробностях того, с какой неостановимой скоростью росла пятилетняя Джиджин. Что с недавней поры её перевели в новый детский сад — рядом с домом родителей, и секция по футболу, куда она неистово хотела попасть, отзывалась в маленькой девочке неподдельной искрой восторга. Они обменивались каждый своей реальностью, вспоминали прошлое с редким возвращением во времена, когда судьба разделила их на две разные социальные категории, и верили, что будущее и вправду станет лучше.       Этого Чонвону не хватает.       Крайняя встреча была с матерью в середине марта. Тогда госпожа Ян передала ему те самые фотографии Джиджин, запрятанные в банку из-под бальзама, и несколько напутствий. Несмотря на свою излишнюю строгость и внешнюю абстрагированность от всего мира, Чонвон с болью в сердце обнимал мать, так редко позволяющую себе горькие слёзы в момент слабости. Обычно статная, непоколебимая, совершенно уверенная в себе женщина при взгляде на тюремную форму и постаревший на несколько лет взгляд сына первой шла на встречу крепким объятьям, со словами сожаления приглаживала затылок в попытках вжать в себя и никогда не отпускать в пучину той жизни, которую никогда не могла представить для своего ребёнка. Они просидели три полных часа, а после расстались на закате, когда время истекло и госпожу Ян вывели надзиратели из комнаты, в которой Чонвон на долгие пять минут остался в компании собственных мыслей. Он скучал по семье, по родному дому и прежней жизни, которую уже никогда не сможет вернуть. Приговор в семь лет вычеркнул из списка желаний огромное количество планов, целей и амбиций, а самое главное — причину, почему Чонвон хватался за эту самую жизнь.       Он вычеркнул его дочь.       Чонвон не увидит первые этапы её взросления, поступление в школу, проявившиеся таланты, первые достижения; не услышит её сокровенные тайны, рассказанные за ужином, сформировавшиеся взгляды и мнений, истории за прошедший день, принёсший Джиджин новой опыт. Семь лет практически полного неведенья, с которым никто не сможет ничего сделать. Он собственным решением отгородил дочь от правды, не желая посвящать её в пучину тех вещей, с коими не должен сталкиваться ни один ребёнок на планете.       Джиджин не знает, что он в тюрьме. Не знает по какой причине. И тем более не подозревает, почему она в одночасье потеряла сразу обоих родителей и половину своей семьи.       Единственные ниточки, связывающие Чонвона с дочерью — рассказы родителей и старшей сестры во время прошедших свиданий и трёх телефонных звонков, рассчитанных на жалкие пятнадцать минут. Он узнаёт мелкие детали больших достижений, воспроизводит картинки в голове и изредка может видеть и сравнивать по отправленным фотографиям, насколько за год выросла Джиджин. В кошмарах нередко приходят мотивы, в сюжете которых он в очередной раз теряет свою дочь, но уже без права вернуться, исправить ситуацию и построить заново разрушенные мосты. Чонвон привык просыпаться по ночам с редкими каплями слёз на ресницах и приколачивать на гвоздь мысль: это не плохой сон. Это возможное будущее.       И сделать с этим он навряд ли что-то сможет.       Язык быстро проходится по пересохшим губам, постепенно начавшим холодеть от ветра. На поле царит вакханалия: ворота дребезжат от очередного попадания мяча по нему, скрип обуви о землю сопровождается агрессивно-мотивирующими криками, а на воротах успели смениться «вратари» — первая партия альф с бледными лицами привалились к сиденьям с неподдельной вымученностью на лице. Восседающие на трибунах заключённые с возбуждённым интересом наблюдают за игрой, порой кричат восторженные слова и сочиняют на ходу глупые несуразные стихи в знак поддержки. Чонвон взглядом сканирует общую оживлённость и на этом фоне ловит себя на мысли, что стать частью подобного никогда не сможет.       Джей со скучающим видом наблюдает за активной игрой, выводя одной рукой, что лежит на плече омеги, неясные узоры. Левая рука альфы покоится на бедре Чонвона, иногда сползает к колену, чтобы погладить выступающий рельеф сустава, но после возвращается обратно. Чонвон смотрит на узоры татуировок, что украшают пальцы Джея; линии колец с минималистичным дизайном; поднимает взгляд и натыкается на цепочку, свисающую с шеи, а после встречает подсвеченный закатным солнцем острый профиль. Челюсть, казавшуюся ещё в первую встречу чрезвычайно отточенной, видится напряжённой, придавая без того суровому выражению лица ещё бо́льший грозный вид. Губы Джея слегка поджаты, но выглядят гораздо пухлее, чем обычно, и наверняка ярче, чем у самого Чонвона, сейчас поджимающегося от накатывающего холода. Тёмные волосы упали на гладкий лоб, позволив ветру играть с прядками, гонять их и щекотать тем самым виски́.       Когда Джей поднимает руку, чтобы с тяжёлым вздохом поправить непослушные волосы, их молчаливый союз ставится на паузу:       — Я могу попросить тебя кое о чём?       Альфа с удивлением оборачивается на заговорившегося Чонвона. Пальцы замирают над ухом, куда он успел заправить некоторые пряди. В глазах Джея мгновенно появляется вопрос вперемешку с предвкушением, и он, оглядев быстрым движением глаз весь силуэт омеги, слабо улыбается уголком губ.       — Смотря что.       Та рука, что до этого мягко оглаживала плечо, теперь касается пальцами ушной раковины Чонвона. Джей в игривой манере обводит рельефы хряща, крутит между подушечками мочку и в попытках пощекотать невосприимчивого к подобному омегу проходится пальцами за ухом.       Чонвон бегающим взглядом оглядывает окружающих людей, подмечая, что все увлечены футбольной игрой, включая многих охранников, что расположены на поле. Он во второй раз облизывает губы и, глянув на Джея, что поймал скольжение чужого языка, тихим голосом шепчет:       — Это довольно личное, и я не особо уверен, что могу просить о подобном.       Брови альфы слегка взлетают вверх. Джей подтягивает Чонвона ближе, прижимая к собственному телу, заставляя безболезненно столкнуться головами. Альфа распускает слабую улыбку шире с предвосхищением какого-то озорства.       — Заинтриговал. — с веселящейся ноткой говорит он, — Проси что хочешь, но предупреждаю сразу: за бесплатно никто не работает. Такой торгаш, как я, тем более.              По играющим бровям Чонвон сразу улавливает суть той цены, которую ему в дальнейшем назначат. Он чувствует неприятное ощущение в животе и мышечную слабость в ногах, но отодвигает тревожное ожидание разочарования подальше — в данный момент мысли совершенно о другом.       Превозмогая протест в голове, омега укладывает руку на спину Джею и придвигается чуть ближе — так, чтобы лица оказались напротив друг друга. Он мгновенно ловит потемневший взгляд альфы, успевший соскочить ему на губы, и стараясь не увернуться сразу же после такого смелого манёвра, произносит:       — Сможешь организовать мне внеплановую встречу с родственником?       Джей за секунду теряет краски надежды, но оборвать тесную физическую связь не стремится. Его взгляд в момент становится осознаннее и пелена наступающего азарта уступает почти профессиональной серьёзности.       — С кем и зачем? — спрашивает альфа, следом запуская татуированную ладонь в чужие волосы.       — Со старшей сестрой. — сразу отвечает Чонвон, — Её зовут Чэнни, у нас уже была одна встреча в конце января, поэтому наверняка записана в журнал свиданий. У меня исключительно личные семейные вопросы к ней.       Личных вопросов за неполные три месяца накопилась уйма. Чонвон многим хотел бы поделиться с сестрой, но первопричиной каждой встречи, которую ему организовывали с родственниками, являлась Джиджин. Это прекрасно понимала вся семья и практически всегда начальной темой для разговора была конкретно она.       Джей с понятливым видом медленно кивает, пропуская между пальцев охолодившиеся от ветра волосы омеги. Он выглядит так, словно по скромному объяснению от Чонвона понял всю причинно-следственную связь озвученной просьбы.       — Про дочку хочешь что-то выведать? — сразу вопросом в лоб стреляет альфа, опуская взгляд на чужие ноги, лежащие на его бёдрах. Тон скучающий, но такой, словно стремится докопаться дальше, однако тормозит себя на низком старте.       Чонвон с поджатыми губами кивает и невольно поддаётся приятному недомассажу на затылке.       — Это тоже.       Джей хмыкает и возводит взгляд к небу. На лице альфе воцарилась задумчивость в процессах разделения мыслей на «за» и «против». Чонвон наблюдает за этим с кроличьей осторожностью, про себя молясь, чтобы ответ, который он услышит, не убил возникшую в груди надежду.       Ему нужна эта встреча. Как родителю, как изолированному в тюрьме человеку, как младшему брату, нуждающемуся в поддержке, как омеге.       Суть завёрнута в обёртку, раскрыть которую перед Джеем категорически нельзя.       Несколько десятков секунд, проведённых в молчаливом ожидании, омега встречает с бешенным стуком сердца и хрустом поджимающихся пальцев. Он не замечает, как почти до боли давит на фаланги, и с орлиной зоркостью выслеживает каждый взмах ресниц на веках Джея.       Альфа оборачивается к нему с нейтральной маской на лице, но замечая бледность, успевшую атаковать Чонвона за небольшой промежуток времени, не сдерживает ехидной ухмылки.       — Ладно, организую, фигня вопрос. — хмыкает он, с превеликим довольством встречая тихое облегчение со стороны Чонвона и короткую, но всё же мелькнувшую благодарность в его взгляде, которую омега сразу же спешит скрыть, — Но у меня своё условие, от которого отвертеться не получится.       Джей притягивает к себе за затылок и возвращает то положение, в которое мгновениями ранее их поставил Чонвон. Губы находятся в мизерном расстоянии друг от друга, и глаза, расположенные аккурат напротив, не могут позволить омеге в неловкости отвести взгляд, чтобы не сталкиваться с тем настроем, который на него выливает вновь загоревшийся страстью мужчина. Горячие дыхание опаляет кончик носа и дрогнувшие губы, вынуждая рефлекторно пройтись по чувствительной коже языком, лишь бы стереть с них яркое пламенное ощущение чужого присутствия. Чонвон в очередной раз ловит чересчур явное желание в зрачках Джея, и не сможет соврать, если скажет, что не заметил насколько глубоким ему показался тёмный взор орлиных глаз.       — Какое? — он сглатывает скопившуюся от стресса на языке слюну и бегающе скользит по острым скулам и теням от ресниц, что легли на тонкую кожу альфы.       Джей улыбается — так, как умеет только он. Чонвон в жизни не видел настолько самоуверенных, бросающих вызов ухмылок. Они нагоняют тревоги, предвкушения, непредсказуемости и странного ожидания, которое не знаешь — разочарует тебя или поведёт за собой в омут неизведанных мыслей. Показавшиеся из-под верхней губы небольшие клыки с заострёнными концами, которыми альфы по устоявшимся традициям протыкают запаховые железы своих пар, нагоняют опасений, но для Чонвона это уже не удивительно — весь Джей пробуждает в нём это чувство загнанности.       Заключённые единым голосом сказали бы, что Джей хищник, а Чонвон — его пойманная жертва. Но даже несмотря на статус их отношений, разделить подобную точку зрения омега не может.       Джей пугает. Однако Чонвон его не боится.       Пугают лишь последствия чужих желаний.       Альфа опаляет кожу выдохом. Чонвон ловит его с непонятным для самого себя вожделением и впервые не пугается опустить взгляд на красноватые, слегка опухшие губы. Он ждёт слов, хоть и догадывается об их сути.       И Джей шепчет:       — Пометь своими феромонами все вещи, которые есть у меня в камере. — тихо, почти интимно произносит альфа, — Комнату, одежду, постель, меня — я хочу чувствовать этот запах на каждом углу.       Сердце пропускает приблизительно два удара.       Чонвон поднимает загипнотизированный взгляд с губ на глаза альфы, и встречает точно такой же. Ресницы Джея трепещут, мелко поддёргиваются при каждом моргании, но стойкость за ними не теряется, даже при тишине, что спустилась на них после озвученного условия. Рука на затылке держит крепко, не стремится отпустить, но поглаживания по волосам прекращаются, когда Чонвон с заметным движением кадыка с притуплением смотрит вниз. Его ноги на бёдрах Джея, одна из рук покоится вблизи тазовой кости и пальцы касаются пояса штанов. Они дважды разделили трапезу, выпускали запахи перед друг другом, спали в одной постели практически в обнимку. Это не тот уровень отношений, что должен связывать альфу и омегу, не имеющих никакой связи. Они не друзья, не коллеги, не возлюбленные, не члены семьи.       Но они это делают.       И это Чонвона тоже не пугает.       Подобные последствия отчего-то не настораживают.       Вероятно поэтому, превозмогая чересчур громкий стук сердца, что совместим с барабанной дробью, Чонвон заторможенно кивает, давая своё согласие.