Падать ниже дна

      Ощущение бешено колотящегося сердца всегда было неприятным. Грудная клетка, и без того ходящая ходуном от возникшего беспокойства, принимала на себя дополнительный груз паники, стоило сознанию сфокусироваться на тревоге и полноценно принять её во внимание без возможности утихомирить. Сталкиваться с подобным равносильно тому, чтобы осознать беспомощность над собственным телом и просто принять участь «твари дрожащей».       Таковой Чонвон себя считает.       В его руках горит экран телефона. Открытая контактная книжка. Список номеров. Палец, замерший над именем старшей сестры.       Последний звонок с Чэнни датировался девятым февраля. Двумя месяцами ранее.       В день его тридцатого дня рождения.       Те пятнадцать минут телефонного разговора, разделённого параллельным шумом в камере, на миг вернули Чонвона обратно в атмосферу прежней жизни. Той, где не произошло никакой катастрофы и он не отбывает внушительный срок в тюрьме. Чэнни скромно поздравила его с праздником, обещала передать подарок через мать, что должна была приехать в колонию в следующем месяце, и коротко, но ёмко расспросила о том, как Чонвон себя чувствует в новой среде обитания. Лишь пятнадцать жалких минут разговора, но пробудили внутри бурю эмоций, что он не мог усмирить на протяжении последующих нескольких дней. По окончании звонка он долго приходил в себя, буквально собирая мысли в единую кучу с целью элементарно продолжить незаконченный день. Работать с мыслями о том, что в другой части страны его семья существует без него, восполняет пустое родительское кресло ради того, чтобы Джиджин не чувствовала себя покинутой, было невозможно. Но превозмогая душевную тягость и напор со стороны тюремных надзирателей, Чонвон окунался в работу до тех пор, пока не наступало время отбоя.       Не спать из-за тревог тоже стало частью какой-то обыденности.       Тюрьма заставляет много думать. О жизни, судьбе, собственном месте в этой системе, будущем, сломанных надеждах и о том, чего на самом деле стоит слабое понятие свободы. Она, как ни крути, всегда относительна. Можно обкладываться моралью и справедливостью, заявлять, что содеянное пошло на благо, что помогло восстановить баланс, но слова по итогу так и остаются словами. Даже перед блюстителями той самой справедливости Чонвон был безоружен. Взгляды адвокатов, прокурора, непреклонного над причинами судью — всё твердило о том, что совершённое убийство, несмотря на причины, оставалось жестоким преступлением, не терпящим снисхождения. Ещё в кабинете следователя Чонвон задумался об этом. Ему грозил срок намного больше оглашённого.       Четырнадцать лет в колонии строгого режима с правом на досрочное освобождение после девяти лет отсидки.       Но дальнейшее разбирательство скосило пугающую цифру наполовину. Тогда Чонвон не знал: радоваться или плакать.       Четырнадцать лет говорили о тотальной смене стиля жизни и мышления, потери той связи, что существовала в их взаимоотношениях с Джиджин, о точке невозврата в истории их семьи. Но также говорили о возможности осмыслить всё «от» и «до». Чонвон помнит ту ночь едва ли не по секундно. Каждое своё действие и сказанное слово. Всё отпечаталось в памяти на манер татуировки, которую не возьмёт ни один лазер.       Он действовал на эмоциональном порыве. Но не сказать, что это поспособствовало ухудшению ситуации.       Чонвон бы убил Донву в любом случае. Не важно: будучи рационально трезвым или тотально шокированным произошедшим.       Но в любом случае, тюрьма и вправду стала местом, пробудившим бесконечный механизм обдумывания каждой мелочи. Чонвон не помнит практически ни единого раза, когда его рассудок отступал от дум дольше, чем на десять минут, если не считать сна. Но даже во время отдыха тревоги не покидали его голову — частые кошмары стали постоянными гостями в сознании. Каждый день начинался с анализа: чего ожидать, как поступить, что сказать, если спросят о чём-то неоднозначном? Он думал днями напролёт, сплетая эмоции и мысли воедино, что, скорее всего, и породило следующее по пятам ощущение нескончаемой тревожности.       Чонвон был на грани переутомления от собственного мышления.       События накапливались как снежный ком: убийство Донву, судебное разбирательство, развод, заключение в тюрьму, вовлечение в шайку Властелина, знакомство с Джеем, продажа собственной относительной свободы в угоду вероятности освободиться раньше срока. И мысли о Джиджин. Постоянные, яркие, беспокойные — такие, какие Чонвон на протяжении целой жизни старался избегать. Ему не нравился их нескончаемый поток, но одновременно с этим он боялся упустить хоть один всплеск воспоминаний, сохраняя каждый в своей голове почти на манер сокровища. Они спасали от едкого страха за будущее, но и топили, словно немощного слабого котёнка.       Он заложник в собственной голове. И выходов из тупика перестал видеть уже достаточно, чтобы смириться с участью ведомого.       В комнате, отведённой для телефонных звонков через таксофоны и прозванной в быту «переговоркой», Чонвон находится под наблюдением двух охраняющих: одного надзирателя, что привёл его сюда практически сразу же после завершения прогулки, и второго должностного лица, сосредоточенно ждущего момента, когда Чонвон начнёт звонить. Все телефонные разговоры, будь они совершены с личных гаджетов или общего пользования, прослушивались и записывались во избежание контрабанды, организации побега или передачи конфиденциальной информации. Присутствие «нежелательных» людей уже не смущает настолько сильно, как это было в первый месяц отсидки. Всё, что будет сказано и услышано свободной парой ушей, воспринимается как обыденный фактор, где личным границам давно нет места. Чонвон прибивается плечом к стене между двумя таксофонными перегородками и в контрольный раз пробегается по контактам в телефонной книжке.       Первый гудок озаряет гробовую тишину переговорки.       Телефон поставлен на громкую связь и протяжные звонкие гудки почти рикошетом отскакивают от углов прямиком в центр. Вся комната будто замерла в нервном ожидании, и уловить в ней хотя-бы мелкий намёк на посторонний шум практически невозможно. Возможно по причине того, что Чонвон перестаёт замечать всё остальное.       — Чонвон?       Тихий, осторожный и удивлённый голос просачивается в вакуум переговорки. Лёгкая хриплость, звучащая в родном тоне, пробивает тонкую стену сдержанности внутри: Чонвон поджимает бледные губы и старается не захлебнуться в оборванном вздохе. Два месяца, наполненные невозможностью снова связаться, вытекают наружу через готовящиеся вот-вот обрушиться слёзы. Прикрытые веками глаза щиплет, а ресницы в напряжении подрагивают, будто листья на ветру, и Чонвон впервые за последние месяцы рад, что выражать истинные эмоции всё ещё в состоянии.       — Чэнни, — шепчет он, хмыкая от щемящей грудь радости, — Привет.       На том проводе раздаётся громкий вздох облегчения. Чонвон представляет себе выражение лица сестры, его запрокинутую в неверии голову, большие и яркие глаза с тёмными радужками, всегда смотрящие так, что выворачивало душу. Он помнит её одновременно в двух ипостасях: до момента его заключения и во время тюремных свиданий. Она успела отстричь волосы, дважды перекраситься, стать более расслабленной в выборе стиля одежды и заметно вырасти. Не в плане физического взросления, сколько в эмоциональном и психическом. Чэнни взяла на свои плечи заботу о его ребёнка, помогала их родителям не сойти с ума окончательно на почве горя, выступала защитным фронтом всей семьи, пока бывшие родственники не скупались на попытки втоптать их в грязь. Последние полтора года дались ей тяжело. Но несмотря на кипу жизненных испытаний, он слышит счастье в её хриплом голосе.       — Даже не верится, что это звонок от тебя, — тихо произносит она, также шмыгая носом, — Я так скучала, боже!..       Чонвон согласно мычит и подносит свободную руку к начинающим активно слезиться глазам.       — Я скучал больше.       Чэнни смеётся, и Чонвон подхватывает эту лёгкость, воцарившую в некогда безжизненной комнате. Больше не существует серых стен, холодных решёток, всевидящих глаз наблюдателей и веса тюремной робы на теле. Всё сворачивается в хрупкую фантазию, где он стоит в гостиной их отчего дома и в привычной братско-сестринской манере перекидывается с Чэнни репликами. Словно ничего не менялось.       Словно вся их жизнь поставилась на паузу в самый беззаботный момент.       На том проводе Чэнни громко выдыхает, справляясь с потоком слёз, и через него негромким, лишённым особой радости голосом продолжает:       — У нас всего пятнадцать минут, а мне столько хочется тебе рассказать. Вроде бы прошло не так много времени, но по ощущениям прошла целая вечность.       Чонвон коротко посмеивается и вытирает дорожки горячих капель с порозовевших щёк.       — Для меня всё тянется ещё медленнее, но я стараюсь об этом не думать. — тихо говорит он, прислоняя телефон к уху ещё ближе, — Я клянусь, что у нас ещё будет время обсудить всё, что успело случиться.       Произнося эти слова, Чонвон отчасти обнадёживает себя, однако одновременно с этим утяжеляет груз на душе. Давать обещание, сдержать которое может быть слишком сложно, он не хочет. Особенно человеку, занимающему неописуемо важную роль в его жизни. Их отношения, несмотря на стереотипы о том, что обе омеги не уживаются в одном пространстве, были наполнены доверием и безграничной любовью. Чонвон с малолетства знал, что за спиной Чэнни можно спрятаться и без угрызений совести стать тем, кого нужно защищать. И несмотря на годы, успевшие пройти с их детства, ничего не изменилось. Даже если Чонвон успел стать супругом и папой, достаточно повзрослеть и обогнать Чэнни в росте на целую пол головы, рядом с ней, даже не глядя на солидные тридцать лет, душа чувствовала себя маленьким мальчиком, нуждающимся в своей сестре.       Так было в пять лет.       Так продолжается по сей день.       Но брошенное, словно ничего не стоящее обещание, виснет ощутимым грузом на сгорбленных плечах. Даже при сильном желании и уверенности в том, что Чэнни не осудит его ни за какой поступок, язык не повернётся прямо рассказать о его взаимоотношениях с Джеем. Человеком, являющимся важной фигурой в криминальном мире; подогнувшим две, если не больше, колонии строгого режима под свой ритм; вынудившего его усадить принципы, гордость и самоуверенность на последний ряд, чтобы подцепить на крючок, а после высосать из безжизненного заключённого-омеги все те соки, что ещё таились глубоко внутри. И тем более Чэнни не должна знать о том, что уровень оказанного сопротивления был настолько ничтожно мал, что заслуживал лишь осуждения. Чонвон знает свой характер и умение отстаивать своё до победного, однако ситуация с Джеем перечёркивала весь его послужной список ярко-красным маркером. Джей сделал десять шагов, а Чонвон, вместо того, чтобы нестись от него сломя ноги, робко пошёл навстречу. Так, словно хотел этого, но скрывал всё под маской недотроги. Так, будто вся его непробиваемая личность строилась на том, чтобы в конечном итоге быть захваченной в плен более сильного и респектабельного человека. Альфы.       Всё упирается в социальную природу.       Чонвон её искренне ненавидит.       Но сильнее этого он ненавидит маленькую, однако всё ещё существующую вероятность того, что Чэнни не поймёт. Она может сделать вид, что понимает причины его мнимого согласия, но на деле убедится в том, что Чонвону проще сдаться и раствориться в руках того, кто сильнее и определенно имеет фетиш на снятие ответственности с чужой шеи. Если эта мысль пойдёт дальше, минует родителей, ближайших друзей и родственников, бывших коллег, и по итогу осядет в голове Джиджин, Чонвон знает, что не выдержит. Дочь не знает ничего, что ему пришлось совершить, чтобы нарушить многолетний цикл насилия. Но скрывать этого до конца своих дней он не сможет, как бы ни хотелось. И вместе с тем он не может вкладывать в её сознание ту точку зрения, которой придерживается сам: Джиджин вырастет, узнает правду и самостоятельно составит портрет ситуации из полученной информации. А если в это вмешается мнение о том, что он был слишком слаб, чтобы держать голову прямо и не подгибаться под лишённого эмпатии мужчину, Чонвон грозится потерять и ребёнка, и надежду на светлое будущее со своей семьёй.       Поэтому лучше держать рот на замке. По крайней мере до той поры, пока скрывать не станет слишком тяжело и совестно.       — Это, наверное, эгоистично, но я хочу этого прямо сейчас. — произносит Чэнни, тихо шурша чем-то на заднем фоне. Чонвон знает её привычки: беспокойство и нервное возбуждение побуждают её теребить что-то в руках.       Она волнуется не меньше его самого.       — Если считаешь свою любовь ко мне эгоизмом, то так уж и быть. — не слишком громко говорит он, прижимаясь к стене между телефонными будками в поисках физической опоры для ослабевшего в одночасье тела, — Но я звоню тебе немного по другому поводу.       Ноготь начинает царапать заднюю панель телефона, а доведённая до крайней чувствительности кожа ощущает на себе взгляды надзирателей в несколько раз ярче. Перед глазами предстаёт образ сидящей за кухонным столом Чэнни, играющую в детской Джиджин в её цветастой пижаме, отдыхающих на большом диване родителей и высокую, властную и вселяющую трепещущий ужас куда-то под кожу фигуру, стоящую в проёме неприлично богатой камеры, где его будут ждать сегодня ночью.       Губы с едва заметной дрожью размыкаются прямо над динамиком.       — Ты сможешь приехать в ближайшие дни на свидание?       Даже не видя этого, Чонвон знает, что Чэнни замирает. В трубке перестаёт слышаться её прерывистое из-за слёз дыхание, шелест исчезает из поля слышимости, а атмосфера в разговорной сразу же теряет оживлённые краски, вновь возвращаясь в свою привычную тюремную суровость. Ту, в которой он заперт, словно мышь с переломанными лапами, а вокруг витают всевидящие совы, скрыться от которых можно будет только чудом. В существование чудес Чонвон не верит уже достаточно давно, чтобы не чувствовать испуганного замыкания в груди.       — Чонвон… — выдыхает Чэнни с поражённым чувством в голосе, — Я готова, но разрешение на встречу не одобрят так быстро. На это нужны недели, если не месяцы. Ты сам это знаешь.       Она говорит с нескрываемым сожалением и житейской твёрдостью. Законы, распространяющиеся непосредственно на колонии строгого режима, обязывали тщательно проверять гостей, напрашивающихся на встречи к заключённым. Узкий список тех, у кого было право на свидания, стягивался длительным ожиданием для получения одобрения. И не всегда получалось так, что просьбу сможет одобрить кто-то сверху. Короткие телефонные звонки раз в месяц, пара встреч в течение года — всё, что было позволено. Чонвону в его условиях не на что было жаловаться: у него есть семья, готовая на многое ради него. У большинства омег, заточённых здесь, на свободе не было ничего, кроме травмирующего прошлого и предстоящей неизвестности. А в нынешних условиях он вставал на пару ступеней выше на лестнице несправедливости.       — Да, но… — с тяжёлым чувством в горле говорит он, — Скажем так, у меня появились некоторые преимущества. Поэтому могу позволить себе немного наглости и попросить тебя приехать как можно скорее.       На том проводе Чэнни напряжённо молчит, кажется, несколько минут, обрабатывая его слова. Они вновь погружаются в вакуум недосказанности и неоднозначности.       — Ты же мне не расскажешь об этих «преимуществах», да?       Не в бровь, а в глаз.       Чонвон зябко пожимает плечами, несмотря на то, что поверх тюремной формы всё ещё накинута кофта Джея. Она достаточно плотная, чтобы не пропускать холодный воздух, и всё ещё сильно пахнет своим обладателем, хотя почти половину дня не снималась с Чонвона. Свободной рукой он натягивает рукав на пальцы, теребит между ними чёрную ткань и вслушивается в дыхание сестры по ту сторону трубки.       — Точно не сейчас. Но когда встретимся — обязательно расскажу.       Он не уверен ни в чём, что сейчас говорит. В любом случае Чэнни должна узнать о Джее, хотя бы о том, что нежданно-негаданно появившийся альфа в омежьей колонии может помочь ему скосить внушительный срок и выпросить условно-досрочное освобождение. Рассказывать правду об условиях сделки, не скреплённой ничем, кроме слов, он бы не хотел никому: ни сестре, ни родителям, ни малознакомым людям. Даже мысли о подобном нагоняют на него отвращение.       В любом случае, сейчас он старается не думать настолько глобально. Всё разрешится так, как того потребует ситуация.       — Хорошо, — Чэнни выдыхает, — Джиджин ночует у родителей, поэтому я смогу приехать завтра в полдень. Устроит?       Слабое, но всё же чувство облегчения бальзамом ложится на бешено колотящееся сердце.       Всё складывается лучше, чем он мог ожидать.       — Конечно. — быстро проговаривает Чонвон, выпрямляясь на месте от накатившего приступа непривычной сентиментальности и взбудораженности. Из-за этого он не замечает, что по щеке вновь начинает бежать ряд горячих слёз, — Просто приезжай. Пожалуйста.       Последний слог тонет в задушенном всхлипе, который Чонвон старательно пытается спрятать за рукавом, поднесённым к губам. Пара капель слёз, попавших на них, обжигает покусанную разгорячённую кожу, смачивает солью незажившие раны. В точности так же, как и всё то время, что он вспоминает о прошлом.       Как ни старайся притупить боль и душущее чувство тоски, оно возвращается с непомерной силой, словно никогда и не уходило.       В какой-то степени Чонвон понимает, что противиться чувствам бесполезно — это неотъемлемая часть его жизни, личности и характера. Скрываться от накатывающих эмоций, будь они негативными или положительными, не всегда идёт на пользу. Одним из показательных примеров он наверняка выделит своё нынешнее положение: комок из непрожитого разорвался, залил собой всё пространство внутри и вытекал через слёзные железы на полотно горящих щёк. Привычка сохранять за собой статус невозмутимого и трезво мыслящего человека, не поддающегося на уловки чувственных аспектов души, несомненно пригодилась в новой «сфере жизни»: робких тюрьма замечает быстро. И конец у таких заключённых редко когда можно назвать счастливым. Но сейчас, в разговорной, когда тело перестаёт ощущаться так реально и осознавать окружающий мир, наружу без привычной осторожности вылезает глубинное и слишком личное.       Уязвимость.       Состояние, предназначенное для глаз очень узкого круга людей. Чонвон никогда не плакал на людях и не выносил личные проблемы на всеобщее обозрение, чтобы получить всеобщую поддержку или жалость. Каменный фасад скрывал за собой маленький, но взращённый огромными усилиями цветочный сад. Открываться малознакомым людям было тяжело, а посвящать их в лор невероятно глубокого и сокровенного — ещё труднее. И как бы порой не хотелось повестись на отчасти правдивое суждение о том, что излить душу незнакомцу в десятки раз проще, Чонвон знал, что это не так. По крайней мере, не для него.       О самом важном в его жизни знала лишь семья и близкие друзья.       С некоторых пор только родители и старшая сестра.       В данный момент это ощущается острее всего. Слёзы, хрупко дрожащий голос, нервное покалывание в кончиках пальцев и подгибающиеся от слабости колени. Чонвон не чувствовал подобного достаточно давно, чтобы воспринять это как хороший знак.       Кюнмо, Донву и тюрьма не выбили из него остатки, характеризующие его как живого человека.       — Я обязательно приеду, Чонвон. Только не плачь сейчас, прошу тебя. — с не меньшим расколом в голосе шепчет ему Чэнни, — Иначе я сама больше не смогу сдерживаться.       Чонвон знает, что сестра в эту минуту скорбит не меньше него. Почти полтора года, проведённых за невозможностью поговорить и провести хотя бы жалкие минуты в своей собственной реальности, где не было трагедий, убийств, судебных разбирательств и наказания длиной в несколько суровых лет. Первая и крайняя их встреча с момента заключения Чонвона была несколько месяцев назад, но ощущалась настолько далёкой, словно прошло по меньшей мере десяток лет. Те три часа утекли сквозь пальцы, будто ничего и не стоили. Но для Чонвона каждая минута была на вес золота.       И если сейчас Джей позволил ему, хоть и раз, проявить небольшую наглость, то он возьмёт от этого всё.       — Тебе нужно что-то? Одежда, одеяла, фотографии Джиджин?.. — интересующимся, но при этом отлично знающим тоном спрашивает Чэнни.       Обычно заключённые запрашивали у родных сигареты, обувь и сносную верхнюю одежду, в которой удобно и работать на улице, и спать в койке. И нередко омеги к этому списку причисляли блокаторы. Внутри колоний строго действовал список, контролирующий разрешённые препараты. Очень скудный список, наверняка составленный не кем-то, кто имел хоть какое-то отношение к омегам. Чонвон лишь краем глаза видел несколько строчек и слабо запоминающиеся названия, среди которых, к превеликой радости, были его проверенные временем препараты. Заглушать симптомы течки большую часть взрослой жизни практически не приходилось: цикл стабильный, безболезненный, и спокойно протекающий в сопровождении супруга. После рождения Джиджин гормональный сбой дал о себе знать, поставив течку на полуторагодовую паузу. И после окончательного восстановления «стабильность» продержалась недолго.       Стресс и разрушение ментального состояния нарушили хрупкие механизмы в организме и до сих пор не восстановились. Чонвон помнит свою последнюю течку: на огромной кровати в супружеской спальне, в компании вещей Кюнмо и в тотальном одиночестве. В тот момент небольшая трещина в их отношениях переросла в бесконечный обрыв, с которого не видно краёв пропасти. Кюнмо бесконечно пропадал на работе и дружеских посиделках, и если раньше Чонвон со стыдом и лёгкой ненависти к себе допускал мысль об измене, то сейчас выделял возможные похождения супруга налево как одну из возможностей скрыть суровую тёмную тайну, нависшую над их семьёй. Сейчас, спустя полгода после развода и последней встречи с бывшим мужем, он позволяет себе горько усмехнуться.       Ни достойным мужем, ни хорошим отцом Кюнмо стать так и не смог.       Чонвон, признаваясь самому себе в этом ещё с начала их отношений, понимал, что Кюнмо — далеко не предел мечтаний. С эстетической точки зрения, как минимум. Он был богат, с высоким и тысячу раз заслуженным высоким положением в обществе, происходил из именитой фамилии и был воспитан достаточно, чтобы на протяжении долгих лет скрывать за блестящими глазами сгнившее нутро. Но юность и быстро зародившаяся влюбленность на многое бросили непроглядные тени. В том числе и неидеальности во внешней красоте. Кюнмо, несомненно, был хорошим любовником, хотя впечатлять Чонвона не было необходимостью: муж был первым и крайним его любовным и сексуальным опытом. Однако в более молодые годы, ещё до появления на свет Джиджин, в голове мелькали мысли такого рода, что иногда заставляли усомниться в своих чувствах к супругу. Близкие друзья нередко в шутку произносили: «каждому богатею нужна своя красавица», намеренно выделяя ту часть, где присутствовал намёк на внешнюю непривлекательность Кюнмо. Чонвон со смехом отмахивался, но в глубине души знал, что та часть, прозванная «внутренней омегой», могла становиться слишком падкой на красивых альф. Однако это никогда не перетекало в нечто большее, чем кратковременные мечтания или разглядывания длиной в пару секунд. Честь и верность защитным барьером оберегали чувство искренней любовной привязанности к Кюнмо.       Вероятно, это и являлось одной из маленьких катастроф в их отношениях: неравномерное распределение ресурсов. Кюнмо продержался в относительной стабильности первые годы семейной жизни, а после стартовал многослойный клубок, состоящий из лжи, отсутствия откровений даже с самим собой и пассивно-агрессивных ссор. Ведомый чувством долга и ещё теплившейся в груди любви Чонвон разделял силы на пять разных фронтов: работу, дочь, друзей, членов семьи и супруга. Нередко в убыток себе.       Жалеть себя стало привычным лишь под конец их отношений — когда и так стало понятно, что из льда разжечь огонь не получится. Несколько месяцев «до» стали похожими на настоящий ад, никак не планирующий находить своего завершения. Каждый день начинался с одинокой постели, тихого захлопывания входной двери и слабым приветствием под покровом глубокой ночи, когда весь город давно погружался в сон, а их квартира наполнялась скучающим и ждущим выражением лица Джиджин и окислившимся от беспокойства запахом Чонвона. Объяснения насчёт того, почему Кюнмо возвращался в предшествие рассвета, он перестал получать приблизительно через три месяца после начала конца.       В какой-то момент Кюнмо просто перестал возвращаться домой. Ночи, проведённые непонятно где, Чонвон переживал в тишине за непривычными для себя бутылками вина и многочасовым самокопанием. И когда Кюнмо через пару суток пересекал порог входной двери, сил что-то спрашивать уже не было. Никаких приветственных объятий, вопросов или криков. Бросить разочарованно-пустой взгляд — предел. А дальше всё стало таким, каким Чонвон запомнил практически все их отношения: мёртвым.       Первая точка была поставлена в июне прошлого года. Окончательно связь с супругом Чонвон разорвал, подписав документы о разводе и отказе разделять с ним опеку над дочерью.       Тогда-то цикл перестал его волновать. На фоне катастрофы, произошедшей в жизни его семьи, понятие здоровья как такового испарилось довольно быстро. Во время разбирательств он на первых порах не заметил, что феромоны замуровали сами себя под кожей и практически не распылялись по воздуху, а просроченная дата течки прошла мимо ушей, глаз и тела. Лишь с заключением в колонию Чонвон понял, что два крайних цикла не дали о себе никак знать. Взволновало ли это? Нет. Будучи окружённым омегами самых разных принципов и возможностей, отсутствие возможности впадать в зависимо-подчинённое состояние радовало как никогда.       На дворе начало апреля. Последняя течка датировалась январём прошлого года. Полтора года, проведённые в режиме постоянного стресса и ментального самоуничтожения, не давали ни единого шанса на то, чтобы тело пришло в норму и выполняло свою функцию. Полтора года, лишённых чувства безопасности и доверия. Полтора года вдали от родного дома и близких людей. Полтора года без постоянного контакта с альфами.       Причины, полностью объясняющие причину «замершей» природы омеги.       Но в данный момент времени Чонвона перемена причин смущает достаточно, чтобы решиться об этом заговорить. Он всё ещё не оправился от трагедии, не привык полностью к условиям тюрьмы и своего нового статуса, а также ощутимой дистанции с семьёй. Но на горизонте замаячили перемены, которых он совершенно не ждал и не желал. Теперь пространство колонии разделяют между собой не только омеги, но и никак не уступающие им в сексуальном желании альфы. Их крупные мозолистые руки, дикие оскалы, масляные взгляды, душащие феромоны и отсутствие человеческого отношения к остальным. В частности, к омегам. Их присутствие здесь — знаменование череды изнасилований, нежелательных меток, разборок на уровне раздела территории между жадными землевладельцами, случайные беременности и все категории насилия, включающие в себя участие омег в качестве груши для битья. Прибывшие не были альфами в обычном понимании. Сверху навешивался ярлык «осуждённые за особо тяжкое», а с ними в комплекте всегда шла агрессия, склонность к физическому причинению вреда, проблемы с самоконтролем и неумение воспринимать отказ. Альфы-преступники — синоним слова «животное».       И Чонвон это знает прекрасно. Их прибытие в стены колонии задолго до этого несло в себе угрозу, от которой не спрячет ни одна стена или камера. Каждый сантиметр тюрьмы будет пропитан высокой вероятностью угрозы, и ступать по минному полю с осознанием, что каждый твой шаг — ситуация «пальцем в небо». Попадёшь в капкан — предсказуемо. Не попадёшь — сегодняшнее везение. И неясно, встанет ли удача на твою сторону в следующий раз. Всегда идёт чередование: белое и сразу же чёрное.       Чонвон знает концепцию собственной удачи. Её итоги ему совершенно не нравятся. Потому в то, что ему повезёт оказаться нетронутым альфами во время своего заключения, он не верил от слова совсем. И не верит.       Не после того, как его очередной клеткой стала камера Джея.       Во многом это было предсказуемо: оказаться выбранным альфой в качестве секс-инструмента. Он мог бы кидаться уверенными речами о том, что строптивый характер и умение сопротивляться физически отгородят его от угрозы быть изнасилованным. Однако суть заключалась в ином: подобными чертами обладали едва ли не все, кто заключён в колонии. Альфы уж тем более. И они знали точки давления, которых несколько раз больше, чем преимуществ у такого омеги, как Чонвон.       Они опаснее, физически сильнее, превышают в количестве, никогда не выбирают будущую жертву в одиночку, нападают в самые непредсказуемые моменты, когда поблизости нет ни намёка на стороннюю помощь.       Против них у Чонвона — закопанного в свои мысли, нелюдимого, независимого одиночки, — априори нет шансов. Броситься на дезориентированного ситуацией альфу с ножом — одно дело, а противостоять стае уголовников, готовых на всё, чтобы завалить кого-то сегодняшней ночью — совершенно другое. Совершенно несравнимое.       Поэтому догадаться, что в их окружении у Чонвона со временем вернётся течка, не предоставило особого труда. С началом течки в их окружении по законам Вселенной сразу же началась бы череда событий: чья-то провонявшая сигаретами и феромонами камера, сборище изголодавшихся по омежьему телу преступников, бесконечный круг изнасилований, уродливая метка на шее поверх старой и беспросветная тьма из последствий. С ними разбираться по итогам всё равно пришлось бы ему: администрация колонии играла в прятки с моралью и совестью, медицинские работники с пренебрежением выгнали бы из кабинета, так и не дав в воздухе зазвучать таким словам, как «контрацептивы», «ингибиторы», «блокаторы», «аборт», а семья была слишком далеко, чтобы успеть помочь. Запертый в клетке с собственными проблемами, Чонвон закончил бы жизнь, так и не дав ей снова начаться.       Но благословением или проклятьем картину из десятка обезумевших альф заменил один. Джей.       С ним никакие предсказания и догадки не работали.       Чонвон не знает, чего от него ожидать. Первоначальный, к тому же предсказуемый, понятный и объяснимый сценарий разлетелся пеплом в руках, стоило Джею отступить от предписанных мыслей. Его цель кристально ясна — секс. Но одновременно с этим и возникали проблемы: когда, сколько, как, почему именно с ним. Чонвон который день прокручивает вопросы в голове, однако никак не может поставить рядом с ними знак равенства, лишь бы дать ответ самому себе. Джей ведёт себя противоречиво созданному образу, не стремится впадать в конкретику, напирает, но в сантиметре от пропасти делает шаг назад. И именно это делает с разумом Чонвона что-то невообразимое. Он не знает ничего о Джее: никакой информации, что могла бы помочь составить портрет альфы, указать на его личностные привычки и паттерны поведения. Однако ничего из этого нет на руках. Будущее вблизи с Джеем — сплошная мутная вода, размазывающая всё до степени неузнаваемости.       По этой причине он и начинает сомневаться в самом себе.       В самом начале это были принципы, потом вера в несгибаемость собственного характера, следом независимость и умение давать отпор. Теперь же это воля над собственным телом.       В непосредственной близости они провели три дня, но этого короткого срока хватило, чтобы понять, насколько плохо обстоят дела с тем, о чём Чонвон месяца старался не думать. Секс после того, что случилось в отношениях с Кюнмо, перестал его волновать. Он не думал об этом, не желал и не стремился восполнить внутреннюю дыру плотской связью хоть с кем-то. В колонии с этим не возникло бы проблем: для осуждённых омег однополый секс считался самой обыденной вещью на свете. Но позыва в теле не было. И Чонвон искренне надеялся, что ближайшие несколько лет его и не возникнет. Верить в это довольно легко: отсутствие привлекающего и тело, и сердце человека поблизости, проблемы с циклом, последствия травмы. Фактор накладывался на другой фактор, создавая крепкую неприступную стену, защищающую холодность и сдержанность со всех фронтов.       Однако появление Джея разбило одну из оборон: проблему с циклом. Чонвон чувствовал, как его тело реагирует на присутствие Джея в целом. Как чужой запах влияет на его эмоциональный фон, как прикосновение одновременно бросает в ужас и странную псевдо-незнакомую дрожь, а присутствие поблизости заставляет смещать фокус внимания с окружающей опасности на одну единственную — ту, что дышит в волосы и ладонями касается спины. Сильнее его замечания подкрепляются последними событиями, а пальцы всё ещё поправляют скатывающуюся по рукам ткань чужой кофты. Спустя несколько часов, в течение которых у него была возможность попросить новый комплект тюремной формы, либо же вытащить из личных скромных пожитков одежду, Чонвон так и не снял «жест доброй воли» от Джея. Под носом щекотливо витает остаток феромонов альфы, чем порождает ощущение присутствия его поблизости. Это чувство заставляет его тревожиться, но одновременно с этим понимать, что впервые за месяцы в колонии он не заперт в одиночку в клетке собственных мыслей. Хоть Джей далеко не тот человек, которому он может доверить свои переживания, но ощущать вблизи кого-то, кто гипотетически не будет пытаться закрыться и кривить лицо, формирует в груди необъяснимое желание расслабить плечи.       Для такого человека, как Чонвон, это тревожный сигнал.       И вероятная причина его появления пока что одна: его тело готовится вернуться в строй.       На горизонте маячит близость с Джеем, а следом за ней — первая за полтора года течка.       Пальцы едва ли не сдавливают корпус телефона, стоит Чонвону набрать в грудь воздух.       — Да, но… Чэнни, если сможешь, привези таблетки. — слова озаряют воздух, словно удар молнии.       Следом удар касается всей атмосферы в целом. Телефонный динамик будто бы бьёт по коже, а всепоглощающая тишина закладывает уши, чем только сильнее раззадоривает возбуждённые нервы. Зубы сжимают нижнюю губу в тисках в ожидании ответа.       — Таблетки? — непонимающе, но вместе с тем обеспокоенно интересуется Чэнни, — Ты заболел?       «Если бы», — хочется сказать, но слой стыда, постепенно падающий на плечи, словно летящий с неба снег, затыкает рот в самый нужный момент. Чонвон поджимает пальцы и прикрывает на мгновение веки.       — Нет. Точнее, в какой-то степени, но таблетки не от простуды.       — Ты меня пугаешь. Чонвон, что именно? — голос Чэнни звучит настойчивее и резче, как бывает, когда кто-то в разговоре с ней пытается увиливать от правды.       Чонвон от этого чувствует себя отвратно. Врать семье всегда давалось с трудом, ещё с малых лет, когда перед родителями приходилось выгораживать ложь о неудовлетворительных отметках, лишь бы не навлечь их разочарование и претензии. И сильнее стыд ощущается в тех моментах, когда приходится врать сестре. Она всегда была проницательнее и чувствительнее к лжи, нежели родители, и под её острым взглядом спрятаться в панцире не получалось никогда. Хоть сейчас между ними расстояние в несколько сотен километров, одного её голоса хватает, чтобы почувствовать себя самым отвратительным человеком на свете.       — Подавители, блокаторы и противозачаточные.       Смысла размазывать тайну по углам нет. В конечном итоге он планировал рассказать семье, что происходит и будет происходить с ним в ближайшие несколько лет. Но делиться правдой подобным образом он не планировал.       Чэнни молчит. Молчит громко, так, что заменяет собой все слова мира, а её настрой, ощутимый даже через дисплей телефона, выжигает на коже щеки болезненные символы, говорящие Чонвону о том, что он в очередной раз оступился в жизни. Который раз за последние годы.       Клеймо позора медленно, но ярко расцветает под кожей вместе с ненавистью к себе.       — Только не говори мне, что тебя–       Чонвон не даёт ей договорить эти слова. Сам не уверен по какой конкретно причине: либо не хочет слышать сочувственный тон от сестры, либо не хочет давать ответа, в чьей сути ещё не уверен. Всё решится в ближайшее время, и гадать о том, каковым будет начало полноценных мучений, он пока не планирует.       — Чэнни. Давай оставим этот разговор на завтра. — мгновенно отрезает Чонвон, плотнее прижимая телефон к себе.       Чэнни тихо выдыхает в трубку, но соглашается. Наверняка стиснув зубы и подавив уйму вопросов, уже возникших на языке.       — Как скажешь. Но ты обязан мне всё рассказать. — с неподдельной серьёзностью говорит она, - В обязательном порядке и со всеми причинно-следственными связями.       В этом вся Чэнни. Её характер, слепленный из упёртости, целеустремлённости, честности и принципиальности во многом обозначил место в обществе. Уважаемая в кругу нотариусов, добившаяся успехов в карьере и готовая на всё, чтобы защитить близких. Они во многом похожи, но жизненные пути развели их в разные стороны: Чэнни со своей природной осторожностью и внимательностью строила отношения, не бросалась в омут с головой, и предпочитала рассудок чувствам, в то время как Чонвон завершил главу спокойной жизни заключением в колонии.       Старшие дети — гордость семьи? Чонвон уже давно перестал с этим стереотипом бороться.       — Я знаю. — кивает сам себе, облизывая пересохшие губы, — Но разговор будет не из лёгких.       — Это понятно. — в ответ выдыхает Чэнни, тихо скрипнув стулом.       Она тяжело выдыхает, щелкает чем-то на заднем фоне, а после недолгой паузы с совершенно иной интонацией застенчиво говорит:       — Я недавно собирала альбом из фотографий, которые успела сделать… Знаешь, отпуск, день рождения отца, скучный быт, все дела. И, конечно же, почти везде есть Джи. Там не так уж и много, но если ты хочешь, я привезу его.       Сердце сжимает острыми тисками. Одного упоминания дочери хватает, чтобы тяжесть реальности вернулась в его сознание. Не видеть её воочию месяцами, постепенно переходящими в год, сравнимо разве что с пытками. До июня остаются ничтожные два месяца, а там маячат юбилеи сразу двух роковых событий в жизни Чонвона: убийство Донву и последний раз, когда он по-настоящему видел Джиджин. Допросы в кабинете следователя, содержание в следственном изоляторе во время разбирательств, судебные тяжбы, пассивная битва с бывшим мужем и заключение проводились в фоновом режиме. Единственным, что волновало Чонвона — дальнейшая жизнь его девочки. Он помнит первые часы после того, как оставил обезображенное тело Донву лежать в кровавой луже, а сам закрылся в прохладном салоне собственной машины.       Он не почувствовал облегчения.       Полтора часа, которые, как оказалось, были потрачены на то, чтобы покончить со старшим братом супруга, остались в голове лишь отголоском той искры боли и ярости, которые он испытал, как только узнал правду. Держа нож в руках, Чонвон верил, что как только всё закончится, ему станет легче. Справедливость восторжествует, преступник будет наказан по той степени жестокости, которую он заслужил, а с его души исчезнет то удушающе сжигающее чувство безысходной боли, сковавшей тело и разум. Однако ничего не произошло. Мысли не прекратили биться в голове, руки не переставали дрожать от злости, а на глазах всё также наворачивались слёзы от собственной слепоты, тупости и бесполезности. В таком виде его и забрали в полицейский участок.       Сейчас в его душе ничего кардинально не изменилось. Но со временем ощущение жгучей ярости сменилось болезненно пульсирующим чувством боли — перманентной, колкой и не подлежащей уничтожению. И в эпицентре этого стоял образ маленького ребёнка с тёмными круглыми глазами, гладкими волосами и тонким голосом, в силу возраста неспособным выговорить непослушную букву «л».       Прошёл практически год, а Чонвон так и не смог понять слов психотерапевта о том, почему он должен себя простить.       Прокручивая в голове воспоминания о том времени, что он жил в неведении, благодарно улыбался Донву, когда забирал Джиджин от него, ведь он «всегда готов помочь с любимой племянницей», а после искренне недоумевал, почему Джиджин не всегда хотела приезжать в дом дяди, пока он с Кюнмо отправлялись в отпуск. Омерзение к себе вперемешку с виной перетягивает горло, мешает дышать и препятствует попыткам сделать вдох освобождения, но Чонвон понимает, чем заслуживает этого.       Ещё с момента, как только узнал о беременности в кабинете гинеколога, он взял с себя слово, что будет для Джиджин главной защитой и опорой в жизни. Сам себе поклялся, что станет для неё лучшим родителем.       Ни с чем из этого он не справился.       На досуге, когда вокруг Чонвона были не тюремные стены и храп сокамерника по ночам, а одиночная камера следственного изолятора, в котором он находился на момент расследования дела, он много думал о своём будущем участии в жизни дочери. Висящий над головой развод с Кюнмо и решение вопросов с передачей опеки над ребёнком давили на черепную коробку, но помогали прийти к пугающей, но справедливой мысли: дать Джиджин лучшую жизнь вдали от него. И дело было не в расстоянии, а в участии. Чонвон боялся видеть себя в будущем Джиджин; боялся при выходе из тюрьмы встретить её осуждение и презрение, или, что сильнее — боль. Для него не было новостью то, что с ролью хорошего папы он не справился, но понять это благодаря возможным обвинениям собственного ребёнка — нечто за пределами его душевных сил. Под покровом ночи он думал о многом и понимал, что его уход может сыграть две партии одновременно — и утешить, и сделать больнее.       Чонвон верил, что принесёт Джиджин ещё больше несчастий, если останется поблизости. Проще было исчезнуть, не появляться в её жизни, заставить её забыть, что когда-то у неё был непутёвый родитель.       Идея била клинком в самое сердце и, вероятно, это и стало причиной, почему Чонвон отмёл её из своей головы спустя несколько бессонных ночей. Причинять ребёнку ещё больше боли, когда ей в этот нелёгкий период нужна была поддержка и присутствие родного папы — худшее, что он мог бы сделать.       Но, в какой-то мере, он причинил Джиджин очередной вред — исчез в стенах колонии, так и не поговорив с дочерью в последний раз.       Сейчас он расплачивается за свои поступки отбыванием тюремного срока, отсутствием прямой связи с дочерью и добивает последние жизненные показатели в себе тем, что перетасовывает между пальцев те одиннадцать фотографий, запрятанных в банке.       Мазохизм — далеко не определяющая черта характера Чонвона, но с недавних пор он понимает, что именно в ней находит необходимое утешение.       Слова Чэнни звучат в ушах как колокольный звон, но не раздражают. Он хватается за них, словно утопающий, и позволяет сорваться отчаянному полушёпоту с губ:       — Пожалуйста.       Он не видит, но знает, что Чэнни кивает головой с болезненным осознанием его положения. Она жалеет его, и от этого Чонвону одновременно приятно и противно.       — Хорошо. — тихо произносит она, - Завтра в обед буду ждать тебя в той отвратительной комнате с ужасными стульями. Готовься, это будут одни из самых ужасных часов в твоей жизни.       Чонвон не сдерживается от искреннего смешка и улыбки, озарившей его лицо. Уголки губ растягиваются, и от непривычки кожа растягивается до ощущения короткой боли, вновь напоминая о том, сколько жизни из него высосал последний год. Однако сейчас он старается не думать об этом глобально — времени, отведённому им с сестрой на разговор, осталось ничтожно мало. Сорок восемь секунд.       — Если ты так считаешь. — говорит он, водя пальцем по прохладному корпусу телефона, — Увидимся завтра, нуна.       Чэнни коротко смеётся, и этот звук застревает в голове Чонвона, словно прибитая к стене картина. Он улавливает эту мимолётную мелодию беззаботности, прячет под слоями сердца и памяти, чтобы прокручивать из раза в раз. Как и все те крохотные воспоминания, которые он научился сохранять за это время.       — Увидимся завтра, Чонвон. — ласково и нежно произносит девушка, - Люблю тебя.       На след улыбки в последний раз приземляется одинокая слеза. Чонвон в ответ шепчет:       — Я тебя больше.       Динамик доносит до него звук воздушного поцелуя, который посылает ему Чэнни. Стоит его получить, как дверь в разговорную распахивается, и в проёме сразу же появляется постное лицо надзирателя, уверенной походкой направляющегося к нему.       — Время вышло. — лишённый эмоциональной окраски голос слабым эхом разносится по помещению. Без дополнительных слов мужчина протягивает руку с выжидающим видом.       Чонвон в последний раз смотрит на экран телефона, где мелькает полоса из вызовов, и с тяжёлым чувством в груди вкладывает мобильный в чужую ладонь. В разговорную следом заходит второй надзиратель, но уже с целью увести его из помещения — обратно в серость тюремных будней.       На небе постепенно распускается синева наступающей ночи, завешивая собой последние остатки света, которое дарило редкое солнце. Сейчас по расписанию заключённые отправлялись на ужин, знаменовавший окончание очередного дня сурка для многих, но не для Чонвона. Всё произошедшее за последние сутки кардинально изменило однообразную, но вместе с тем привычную картину мира, что до сих пор удивляет Чонвона. Глупо отрицать, что приезд альф не изменил практически ничего. Наоборот, с их прибытием внутренняя структура иерархии стала трещать по швам. Первым выпал Властелин, и Чонвон не знает, удивлён ли этому или нет. Тот, кто больше всех убеждался в непоколебимости собственного положения, первым же был смещён с доски. Конечно, за широкими плечами пожилого омеги осталась несомненная власть и влияние, но даже в воздухе постепенно начинал чувствоваться запах перемен, не знаменовавших ничего хорошего в отношении Властелина.       В колонии он был омегой с большой буквы, но их небольшой мир оставался таковым на памяти Чонвона недолго. Стоило ногам альф пересечь порог, механизмы системы стали ломаться один за другим. И страшнее всего то, что ломалось «сердце» колонии — Властелин. За последние дни его присутствие стало призрачным, почти незаметным и абсолютно пассивным, хотя в недалёком прошлом первое, что Чонвон мог видеть, чувствовать и слышать, были детали, касающиеся именно Властелина. Однако сейчас голоса твердили об ином.       Все говорили о Джее.       Чонвон слышал об альфе, куда бы ни пошёл: в столовой, в цехе, во время прогулок, в душевой или прачечной. Каждый угол был заполнен его именем и чужими мыслями о нём. И от этого становилось по-настоящему тревожно. Выносить присутствие Джея было далеко не самой лёгкой задачей, с которой приходилось иметь дело, но надежда на передышку между их неизбежными встречами теплилась внутри его головы. Но Джей, даже без непосредственного нахождения рядом, был вблизи практически везде, где бы Чонвон ни пытался от него укрыться. Голова гудела от мыслей, сердце болело от непрожитых эмоций, а глаза пухли, стоило им вновь столкнуться с неприглядной реальностью. И наличие альфы, выдёргивающего из жизни последние спокойные частицы, добивало. Прошло три дня с непосредственного знакомства с Джеем, но мысленно Чонвон чувствовал себя так, словно он пережил всю историю зарождения планеты. Силы покидали его с каждым моментом, проведённым в окружении постороннего присутствия, и возвращаться не планировали. Его утомляло всё, что имело отношение к прибывшим альфам, Властелину и его шайке, Джею, новым порядкам и выливающимся из этого последствиям. Однако бежать было некуда. И, честно говоря, бежать Чонвон пока что не желал.       В присутствии Джея была польза. Несмотря на ужасный характер и комплекс Бога со стремлением подчинить своей воле каждого, он оставался единственной надеждой на относительно счастливое будущее. И пока была возможность, Чонвон собирался хвататься за неё всеми руками и ногами. Джей предлагал — Чонвон брал. Даже если цена за это была за пределами его моральных принципов, в моменте он мог закрыть совести рот. Потери были невелики.       В столовой по обыкновению шумно и людно. Столы едва не ломятся от количества людей, сидящих за ними. Теперь практически все смешались в единую кучу, больше не стараясь придерживаться шатких правил приличия и дистанции: омеги занимали места за столами, что оккупировали альфы, и природными запахами, потоки которых доносились до носа Чонвона, оставляли своеобразную метку. От этого собственнического и отчаянного жеста Чонвон ведёт плечами и с непониманием хмурится, стараясь не уходить в дебри мыслей слишком уж глубоко. Он понимает, что заключённые за столько времени, проведённого за решёткой, в какой-то момент начинают скучать за ласками и обычным человеческим желанием заняться сексом, и поэтому, стоит возможности замаячить на горизонте, хватаются за неё руками и ногами. Однако целомудренная часть Чонвона не разделяет этого стремления в полной мере, но судить не может. В конце концов, его последний опыт коммуникаций с альфами закончился трагически, а поломанная психика сосредотачивалась на мысли о выживании, а не о том, чтобы провести ночь в крепких руках какого-нибудь мужчины.       Он минует столы, двигаясь в самый дальний угол столовой — к ряду из мебели, в центре которой неизменной фигурой выступает Джей. Даже с расстояния видна его прямая, но слегка сгорбленная в плечах осанка, в данный момент не скрываемая никакими лишними барьерами: чёрная майка плотно облегает твёрдый торс и грудь, открывает татуированные руки и плечи со слегка выступающим рельефом костей, на которую с матовым блеском натянута золочённая солнцем кожа. Тёмные пряди наполовину прикрывают взгляд не менее чёрных глаз, с цепкостью хищника перепрыгивающих с одной части помещения к другой, пока в один момент не останавливаются на приближающейся фигуре. Джей на мгновение застывает с поднесёнными палочками ко рту, стоит заметить неохотно подходящего Чонвона, но сразу же на его серьёзном лице вырисовывается узор хитрой ухмылки. Чонвон не уверен, она ли является причиной короткой волны мурашек на затылке.       — Не прошло и года. — хмыкает Джей вместо нормального приветствия, одновременно отодвигая стоящий рядом с собой стул, тем самым приглашая Чонвона сесть, — Надеюсь, что твоя пугающая сосредоточенность из-за того, что ты любитель думать о любой незначительной херне, а не потому, что все мои старания были ни к чему.       Чонвон поворачивает голову к Джею, выгибая бровь. Мужчина напротив, хоть и светит ухмылкой, выглядит достаточно серьёзным, чтобы воспринять его слова напрямую, хоть они и кажутся бредом: мало кто решится не следовать просьбам альфы, особенно с учётом того, что Гончий во всю подкладывается под любые его желания.       — Всё в порядке, я поговорил с сестрой, — он отвечает сдержанно, стараясь не допустить намёка на какие-то сокровенные эмоции, уж точно не предназначенные для человека, сидящего по правую стороны, — Спасибо, что помог. Мне был нужен этот разговор.       Хоть больше Чонвон не смотрит на Джея, он чувствует, как на лице альфы расплывается самодовольная улыбка. Он не успевает незаметно закатить глаза на чужое проявление самолюбия, как его стул резко дёргают. Чонвон тихо шипит от разлитой по руке воды и стреляет недовольным взглядом в сторону Джея, однако тот не обращает на хмурое выражение лица омеги никакого внимания. Крупная ладонь касается колена, сразу же начиная передавать тепло через ткань брюк. Чонвон от прикосновения покрывается мурашками из-за контраста температур. За единственную ночь, проведённую вместе, он успел понять, что Джей сравним с печью, в то время как его собственное тело перманентно мёрзнет от витающей вокруг прохлады.       — Ради твоего «спасибо» я и не на такое готов. Только попроси. — чуть громче шёпота произносит Джей, наклоняясь ближе к его уху, — Вы договорились о встрече? Или мне ещё раз наведаться в гости к моему дражайшему барбосу?       Ладонь, лежащая на остром колене, начинает постепенно ползти вверх, кончиками пальцев касаясь внутренней стороны бедра. Едва ощутимое нажатие сковывает мышцы, прижимает ногу плотнее к стулу и одновременно с этим порождает желание свести бёдра вместе. Чонвон пытается уйти от настойчивого прикосновения, но Джей действует на опережение: пальцами сжимает самую мягкую часть бедра в опасной близости к паху, чем заставляет замереть на месте с напряжённым взглядом.       Чонвон опускает глаза за границу стола и видит, как на чужой ладони набухают несколько линий из фиолетово-голубых вен, стоит пальцам сжать бедро чуть сильнее. Рука, мёртвой хваткой вцепившаяся ему в ногу, контрастно выделяется на фоне тёмно-синих штанов, но ещё сильнее подчёркивает то, насколько видна разница между ними: ширины ладони Джея достаточно, чтобы обхватить его бедро, даже в тот момент, пока он сидит. Между растопыренными пальцами едва заметно проступают линии пережатой кожи, создавая складку, и от этого Чонвону становится хуже, чем было ранее. Он бросает ещё более хмурый взгляд прямо в лицо пристально наблюдающему за ним Джею и сильнее дёргается в хватке, ясно давая понять, что ему это не нравится.       Сила сжатия никуда не уходит. Но напор, оказываемый чужим взглядом и слишком близким присутствием губ рядом с его ухом, значительно спал. Незаметно для самого себя Чонвон с облегчением выдыхает.       — Она приедет завтра к обеду. — только и произносит он, отворачиваясь к подносу со своим ужином, который принёс ему, как несложно догадаться, сам Джей.       Альфа понятливо хмыкает и тоже разворачивается, но продолжает держать руку на бедре Чонвона. Шаловливые пальцы поочерёдно постукивают по коже, словно играют на музыкальном инструменте.       — Придётся заменить твою чудесную персону кем-то во время рабочего времени, — задумчиво бормочет Джей, хватаясь за брошенные палочки для еды, — Не представляю, правда, кто станет тебе достойно заменой, но думаю, что у Гончего хватит смекалки, чтобы сообразить что-то на время твоего отсутствия.       Чонвон кидает в его сторону вопросительный взгляд, но так ничего и не спрашивает. В моменте он даже не задумывался о том, что встреча с сестрой выпадет на время рабочей смены и его отсутствие будет являться пробоиной, которую нужно перекрыть. Под действием эмоций он не думал ни о чём, кроме встречи с сестрой. И сейчас, когда Джей с каждым словом заземлял его всё больше, он сильнее начинает осознавать своё положение. Точнее, исключительность. Но далеко не в самом лучшем смысле этого слова.       Джей оказывает ему услугу, недоступную практически всем заключённым в этой колонии, что несомненно выделяет его из числа тех омег, кто изначально не являлся частью элиты. И эту перемену в скором времени заметят все, если ещё не начали. Сам факт того, что он внезапно перекочевал из стаи Властелина под крыло Джея, определённо вызвало уйму любопытства, но та публичная сцена с выяснением отношений между двумя тоталитарными хозяевами положения во многом расставила точки над «i» — он служил разменной монетой в их взаимоотношениях. Однако навряд ли окружающие подозревали, что взаимоотношения «товара» и «покупателя» приобретут характер, свойственный связи властного преступника и его содержанки, чьим желаниям альфа потакает. Чонвон хочет фыркнуть на эту глупость, но нутром понимает, что это недалеко от правды. По крайней мере, не далеко от скорой правды. Его единственная просьба на данный момент не выходила за границы невозможного, однако даже само её наличие и скорое осуществление могло поднять огромную волну вопросов. И в особенности нежелательного интереса.       Глубоко запрятанная где-то внутри часть его разума понимает, что пока на его стороне стоит такой человек, как Джей, чётко обозначивший свою позицию в планах на их отношения, его собственный статус будет в некоторой степени считаться неприкосновенным. Маловероятно, что кто-то рискнёт позариться на секс-партнёра главного человека в тюрьме, особенно с учётом того, что власть Джея пока что неоспорима и не поддаётся контролю даже со стороны администрации колонии. Однако, даже несмотря на это, рациональность отрезвляет Чонвона и спускает с небес на землю. Как бы ни хотелось хоть раз за последнее время поверить в относительное спокойствие, он знал, что такового не существует. Истина заключалась в том, что заключённые, опуская даже иерархию внутри тюрьмы, всё ещё оставались заключёнными: запертыми вне воли, потерявшими надежду, веру в лучшее будущее и всякие нравственные принципы. Все поголовно хотели занять место под солнцем, даже если это требовало немалых усилий и некоторых жертв. Даже крохотного луча небесного светила им хватило бы, чтобы наполниться жизнью и триумфом.       В тюрьму никто не попадает от хорошей жизни.       В колонию строгого режима — уж тем более.       Поэтому Чонвон полагает, что никто и глазом не моргнёт, когда попытаются вернуть его внезапно возросшую фигуру обратно в строй. Заключённые не боятся марать руки и не страшатся закона, когда перед глазами маячит блестящая цель — восстановить справедливость. Пока что он начинает с малого — звонок сестре и встреча с ней на следующий день, но уже понимает, что по мере сближения с Джеем аппетиты будут расти, пока не дойдут до финальной точки в лице досрочного освобождения. И это не сможет скрываться в тени всё то время, что он отбывает срок. Потому что рано или поздно, но люди заметят. И никто радоваться за его благополучие не станет. Среди омег точно.       Их месть может быть страшна: не раз наблюдал, как глубоко оскорблённые и задетые возмещали свою злость на «обидчиках», а после актов настоящего ада продлевали его на некоторое время. Каждый раз всё заканчивалось по-разному: кто-то становился грушей для битья на постоянной основе, кто-то спустя пару стычек перестал вызывать интерес и беднягу оставляли в покое, а кто-то заканчивал жизнь самыми разными способами. Самым распространённым было самоубийство. За три месяца, что Чонвон здесь находится, двое омег, живущих в одной камере, успели покончить с собой. Как он понял по слухам, оба превысили дозу кетамина, а опустошённые шприцы явно говорили о том, что иной причины смерти быть не может. Два друга, по стечению обстоятельств ставших мишенями для издевательств небольшой шайки омег-автоматчиков, скончались под покровом ночи спустя несколько часов после того, как одного из них едва не убили во время прогулки. Чонвон видел всё смутно, так как Властелин вскоре увёл их компанию со двора, но краем глаза смог уловить, как одного из тех двух омег пнули по коленям, заставив упасть на землю, а после схватили за длинные волосы и протащили по земле. Зрелище оставило в груди мерзких отпечаток и пищу для размышлений сразу же после того, как прибывшие медики вытащили на носилках два мёртвых тела. После их похорон где-то за пределами тюрьмы — возможно, в родном городе, в кругу семьи — никто не поднимал эту тему. Виновным вынесли дополнительные обвинения в доведении до самоубийства, но впаянный дополнительный срок был смехотворным — два с половиной года каждому. Чонвон чувствовал под кожей бурлящую несправедливость, однако ничего поделать не мог: ни пойти против прогнившей судебной системы их страны, ни обвинить омег-убийц по логичным соображениям. Лезть на людей, осуждённых за военные преступления, — пик безрассудства.       И хоть его положение в данный момент времени не настолько беспомощное, каковым было у тех погибших омег, он не мог исключать различные исходы событий, среди которых могло затесаться убийство. Отныне он член компании Джея и его секс-партнёр, но омеги, несмотря на более-менее доброжелательное отношение к альфам, в некоторой мере оставались верны своим принципам. Хоть авторитет в тюрьме сменился буквально в одночасье, в самой системе чётко чувствовалась крепкая привязанность заключённых к Властелину и вера в его силу. А так как Чонвон больше не вхож в его круг, тем более с учётом стычки в прачечной, обернуть всеобщую злость к нему для Властелина не составит никакой проблемы. Он хочет верить, что Властелину хватит здравомыслия, чтобы понять нелепость гипотетического плана о нападении и попытке убийства, но осознаёт, что даже если окажется неправ, помощи ждать будет неоткуда. Джей наверняка не увидит смысла выгораживать его жизнь перед десятком безумных омег, да и его авторитет и аура покорителя не сможет усмирить убийственный запал целой коммуны, состоящей из заключённых.       Поэтому ему стоит быть предельно осторожным. Не отсвечивать, не встревать в конфронтации с кем-либо, не давать полученным от Джея благам быть слишком заметными. Лишнее внимание и последующие за ним эмоции со стороны посторонних людей ему не нужны. И если для того, чтобы обезопасить себя, Чонвону придётся притормозить с просьбами и не вывалить на Джея все свои желания, он сможет поумерить пыл.       По крайней мере, постарается не быть слишком очевидным.       Он верит, что пока что у него это выходит сносно.       Палочки быстро подхватывают ещё не успевшие остыть манду, хоть особого голода Чонвон не чувствует. Челюсть и задумчивость работают в тандеме, позволяя его погрузившемуся в мысли образу не казаться странным для окружающих людей. Еда исчезает в его рту с поразительным стремлением для человека, никогда не проявлявшего симпатии к тюремной кухне. Но сейчас он об этом старается не думать, как и большинстве тех мыслей, что роятся в голове. Вместо этого он едва заметно направляет взгляд в сторону, вновь глядя на Джея.       Альфа кажется расслабленным, если судить по невозмутимой позе: раздвинутые ноги, слегка скатившийся по спинке стула торс, свободная рука — та, что не гладит его бедро, — лениво перебирает салфетку в перерывах на недоеденный ужин. Весь его образ так и кричит о комфорте и осознании своей безграничной власти над всеми находящимися в этом помещении. Но Чонвон в последний момент замечает мелкие детали, скрытые от большинства глаз: то, как напряжена челюсть Джея и с какой сосредоточенностью его глаза следят за всем происходящим в столовой. Взгляд — практически орлиный, внимательный и зоркий, будто у самого настоящего хищника, шустро скользит между движущимися телами и углами помещения, сканируя каждую частицу происходящего. И в том, насколько сосредоточенным кажется его наблюдение, Чонвон замечает определённую напряжённость. Особенно в том, с какой внимательностью альфа смотрит на пустующий стол в сердце столовой. То место, где раньше сидел Чонвон вместе с шайкой Властелина, пустовало. И от этого факта сердце на мгновение сжалось в подозрительном ощущении замешательства. По понятным причинам некоторые члены команды не присутствовали бы на сегодняшнем ужине, но полное отсутствие хотя бы одного из них было странным. Даже подозрительным.       От этого Чонвон неконтролируемо сжимает палочки в руках и напрягается на месте, о чём свидетельствует его выпрямившаяся спина и скованное положение рук — локти, плотно прижатые к бокам. Он бросает нечитаемый взгляд в сторону чужого стола и вновь утыкается в свой ужин, хоть и без того напора, что был мгновение назад. Всё, лишь бы не думать о лишнем хотя бы в этот момент.       Чонвон прожёвывает резиновое тесто без особого энтузиазма, когда хватка на его бедре сменяется циклическими поглаживаниями, а до носа начинает доходить аромат. В нём он мгновенно распознаёт феромоны Джея. Сладковатая на вкус древесина, что напоминает душистый домашний чёрный чай, дразнит его рецепторы и перемешивается с тем остаточным запахом, что всё ещё чувствовался на воротнике кофты. Он опускает взгляд под стол: там рука Джея выводит неровный круг, скользя по ноге, словно играет в догонялки с воображаемым чудовищем, но при этом это движение выглядит настолько умиротворённым, что вводит его в заблуждение. Пальцы альфы больше не стискивают кожу так, словно желают оторвать от неё кусок побольше, а лишь кружат по бедру, будто в медленном танце. Это странно, поэтому Чонвон стремится сразу же посмотреть в лицо Джею и спросить о внезапной смене настроения. Но даже с очевидным взглядом, направленным в сторону альфы, который наверняка всё видит и чувствует, Джей не оборачивается и ничего не говорит. Его взгляд всё также устремлён в центр столовой, поза свидетельствует о внешней непоколебимости, а волосы прикрывают виски и верхушки ушей. Абсолютная невозмутимость, хотя Чонвон готов с этим поспорить.       Джей делает вид, что ничего не изменилось; что его ладонь не ласкает чужое бедро, а феромоны не окутывают Чонвона, словно пуховое одеяло. И к собственному замешательству, в этот раз его сил не хватает на то, чтобы устроить сцену и заставить Джея прекратить. Он лишь в контрольный раз оглядывает альфу, заостряя внимание на профиле принципиально не повернувшегося в его сторону лица, и лишь после этого переключает зрительное внимание к одной единственной манду, что осталась на тарелке. Однако в горло больше ничего не лезет.       В голове оседает лишь мысль о том, что поток феромонов пробивает его на короткую волну мурашек по линии позвоночника. Чайный аромат плавно ложится сверху, не перебивая природный запах самого Чонвона, а лишь слегка касается напряжённой фигуры омеги со стремлением впитаться в кофту Джея. Вероятно, это игры его воспалённого сознания, но Чонвону кажется, что чёрная ткань напитывается ароматом своего хозяина, а после передаёт это ощущение самому Чонвону в качестве мимолётного тепла, коснувшегося кожи. Под напором запаха, исходящего от Джея, он перестаёт думать о том, насколько сильным стало ощущаться отсутствие Властелина в столовой, тело стало слишком тяжёлым для него самого. Единственное, что осталось в мыслях на данный момент — то, с какой лёгкостью из его губ вылетает усталый выдох, ноги растягиваются под столом, а глаза на мгновение прикрываются в поисках покоя.       Чонвон понимает, что всё это означает, однако не разрешает назойливой мысли зайти дальше в его сознание. Пока что он предпочитает оставаться в моменте и размышлять о том, что столовая на секунду перестаёт казаться оглушительно громкой, скрежет посуды и гул голосов не действует на перегруженную голову как пушечный выстрел, а вселенская усталость уже не давит на сгорбленные плечи. Он ведёт носом в направлении чайного аромата и лишь слегка поворачивает голову в направлении Джея, когда понимает, что конкретно делает.       Это не имеет смысла.       Всё, что касается Джея, кажется абсурдным и лишённым какой-либо логики. Он понял это сразу же, как только столкнулся с альфой на том трибуне, хоть и не понимал масштаба нарастающей проблемы. Однако сейчас, будучи относительно подкованным в том, чтобы понимать элементарные настроения Джея, он знает, насколько это глупо. Надежда всё ещё теплится в его груди и будет теплится до момента, пока он окончательно не покинет стены тюрьмы, но знает, что то, во что он позволил себе на мгновение поверить, не имеет никакой связи с реальностью.       Джей — стереотипный злодей из массовой культуры. Властный, неподкупный, упрямый и достаточно харизматичный, чтобы действовать не физической силой, а умением обольщать и давить словами. Ему можно накинуть дополнительных баллов за неоспоримую внешнюю привлекательность и наличие той ауры, что обычно кличут визитной карточкой альф, но не более.       Он ничем не лучше Кюнмо, Властелина и абсолютно всех тех, кого Чонвон искренне презирал за все годы своей жизни.       Поэтому поверить в то, что внезапный поступок альфы был вызван чем-то, что можно обозвать попыткой успокоить, видится ему невероятно идиотским.       Здесь — в тюрьме, под прицелом взглядом надзирателей, в отношениях, подвязанных на сексе с относительным согласием, — нет никакого места чему-то, что смутно могло бы напоминать личные чувства.       Чонвон в этом уверен как ни в чём ином.       Поэтому он больше старается не углубляться в дебри собственного сознания, твердящего ему о противоречивых вещах, и вместо этого медленно потягивает из стакана прохладную воду, вновь сосредотачиваясь на абсолютно бессмысленном наблюдении за толпой заключённых.       До конца ужина он так и не может отделаться от ощущения, вспыхнувшего в груди от феромонов Джея.       Нечто, пугающе сильно похожее на спокойствие.

***

      После завершения ужина Чонвон коротко объявляет Джею, что собирается зайти в свою камеру за сменными вещами. Пристальный и ясно говорящий взгляд, которым его одарил альфа, стоило ему подняться со стула, заявлял, что и сегодняшнюю ночь он проведёт в чужой комнате. В тот момент желания препираться и отказываться не было, поэтому, на слова Джея о том, что у него есть пятнадцать минут, он лишь закатил глаза и был вынужден весь путь до камеры провести под пристальным взглядом идущего рядом с ним надзирателя, представленного в качестве защиты «от нежелательного внимания» — если цитировать слова Джея.       Поначалу, стоило открыть дверь, камера встретила его оглушительным молчанием. На секунду это показалось облегчением, однако, переступив порог, бальзам с души смыло напором шланга в мгновение. На соседней койки, расположенной аккурат напротив его собственной, сидит один из его соседей — Пёль. Сжатая поза, скрещенные руки, согнутые в коленях ноги, отстранённо-настороженное выражение лица, наполовину прикрытое мраком, пустило по коже Чонвона неприятное ощущение тревоги. Неуверенными шагами он направился к кровати, не удосужившись кивнуть соседу в знак приветствия. В конце концов, все их взаимодействия ограничивались вопросами о том, кто первым собирается пойти в душ и собирается ли кто-то втихую стащить яблоко из столовой. Поэтому поздороваться или начать бессмысленный диалог для Чонвона казалось бесполезным.       Он присел перед кроватью и протянул руку вниз, чтобы вытащить сумку из-под тени, как тишину в камере разбавил прокуренный, но достаточно звонкий голос Пёля:       — После обеда к нам заявился человек, — негромко произносит он, прожигая взглядом чужой затылок, — Вымерял параметры твоего матраса и приговаривал, что от таких кроватей у нас спины должны были поотваливаться.       Чонвон резко поворачивает голову в его сторону и хмурит брови. Ни о чём таком от Джея он не слышал.       — Зачем? — не совсем логичный вопрос срывается с его губ — Чонвон сам это понимает, однако не может перехватить контроль над своими мыслями у скорострельного языка.       Пёль безрадостно хмыкает, растягивая губы в презрительном оскале.       — А ты как думаешь, идиот? Твой ёбарь впрягся за твоё содержание, так ещё и хватает наглости делать это в открытую, — мужчина практически выплёвывает эти слова ему в лицо, — Не знаю, насколько фееричным вчера было твоё выступление у него на члене, но явно достойное того, чтобы сказать всему миру о том, насколько ты достойный омега.       Чонвон застывает с раскрытой сумкой на коленях. Было логично предположить, что рано или поздно Джей возьмётся за улучшение качества его содержания, но не подозревал, что это наступит настолько скоро и так явно. В конце концов, чего только стоил разговор в камере альфы или на трибунах в этот вечер. Однако даже со знанием этого Чонвон чувствует неловкость вперемешку с непонятным чувством отвращения. Сама мысль о том, что его превозносят над другими, могла льстить, но на деле только мучала Чонвона: он не чувствовал себя невероятно особенным, а хуже — так, словно всё его достоинство упиралось в то, чтобы служить для альфы сексуальным утешением и ресурсом, куда нужно вкладываться, чтобы не жалеть. В чужих глазах он виделся лишь очередным куском мяса, прошедшим какой-то неизвестный отбор и теперь удостоенный чести, чтобы разделить ложе со своим «покупателем».       Такое он наблюдал с завидной регулярностью на свободе, однако ситуация сейчас обстояла иная.       По крайней мере из-за того, что он — осуждённый преступник, отбывающий наказание в тюрьме, а Джей — ещё более закоренелый нарушитель закона, ищущий утешение в новом для себя месте. Каждый преследовал свои цели, но знание этого не делало ситуацию лучше. Его выбрали, и это чувствовалось ужасно. Чонвон ненавидел это ощущение, поселившееся под кожей, стоило вновь подумать о своём статусе любовника, хоть и старался его перекрывать утешительными мантрами о том, какую цель он преследует, выполняя роль секс-партнёра. И пусть до этого пока не дошло, он не может избавиться от чувства, словно на его теле увековечилась грязь, которую больше невозможно смыть.       И сейчас, когда Пёль подчёркивает его статус, он не может с ним не согласиться. В конечном итоге, всё, что он о нём говорит — будущая правда. Неприятная, резкая, но такая, какой и должна быть.       Горькой.       Как и весь его опыт общения с альфами.       Чонвон отворачивается от сморщенного в отвращении лица Пёля, сосредотачиваясь на содержимом сумки. Руки автоматически достают оттуда футболку и штаны, в то время как мысли вновь уходят в мерзкое русло.       Он знал, что о нём подумает омежья часть колонии, как только он вернётся из комнаты Джея. И, столкнувшись с этим отношением, Чонвон понимает, что не был к нему полноценно готов. Противный скрежет в груди царапает его чувствительные внутренности, напоминая о том, насколько он ничтожен в ответственности за собственную жизнь. Всё вновь свело к тому, что его судьбу вершил альфа. Проходя через трудности в браке, предательство мужа, ужасающую правду о том, из чего состояла его собственная семья, он на мгновение позволил себе поверить, что опыт научит его больше не наступать на одни и те же грабли. Однако всё вернулось на круги своя.       Вот он здесь — собирает вещи, чтобы уйти на ночь в камеру к альфе, от которого неизвестно чего следует ожидать. И к собственному ужасу, Чонвон понимает, что в этот раз он не способен на полноценно самостоятельные действия.       Его руки скованны как никогда прежде.       Он практически не чувствует толчка в плечо, который ему дарит вставший Пёль. Чонвон поднимает немигающий взгляд прямо к нему и сразу же жалеет об этом.       Омега смотрит на него с отвращением и преданным чувством.       Тёмные глаза за чёлкой глядят на него так, словно он совершил преступление против человечества. Едва заметный блеск презрения сверкает не хуже звёзд на ночном небе, и от этого Чонвону становится искренне неприятно. Он сжимает в руках ткань футболки и сразу же отводит взгляд, лишь бы больше не смотреть на Пёля.       Лишь бы не видеть очередное напоминание о том, насколько низко он пал в собственных суждениях.       Он быстро забирает из сумки небольшой пакет с средствами личной гигиены и сменную одежду, поднимается на ноги, уже не смотря на стоящего почти впритык Пёля. Огненный взгляд прожигает кожу насквозь, но это жаркое прикосновение Чонвон профессионально игнорирует, пока направляется обратно к двери, чтобы исчезнуть из камеры. По ощущением — самой настоящей камеры пыток.       Скрип двери в какой-то степени заглушает хриплое высказывание о том, какая он продажная шлюха.       Однако, даже так, Чонвон это слышит. И не может не согласиться, как бы самоуважение, ещё кое-как существующее в его сознании, не твердило об обратном. Всю жизнь он считал себя борцом за справедливость, готовым наступить на горло всем несогласным, но стоило оказаться на месте тех, кто клал на справедливость болт и шёл обходными путями с целью получить побольше выгоды для себя, жажда поднимать щит за правильность действий исчезла сама собой. Удобная позиция, в который раз подтверждающая, что продать собственные принципы в угоду удобств — лучшее, что Чонвон может для себя сделать.       Стискивая зубы, он под контролем всё того же надзирателя отправляется в камеру к Джею.       Чонвон старается не зацикливаться на том, что будет ожидать его за закрытой дверью в эту ночь. Сторона «джентльмена», которую пока что прицепил на себя альфа, не может висеть вечно, как и терпение в тандеме с выдержкой. Основа их отношений — секс, и бежать от этого настолько же неразумно, насколько и глупо. Чонвон относительно представляет, что конкретно его ждёт, когда его тело окажется нагим в руках Джея, но всё равно передёргивает плечами от лишней мысли об этом.       Сам секс не является проблемой. Головная боль заключается в том, с кем именно он разделит постель.       Без лишней лжи и самоубеждений он признаёт, что Джей объективно красив. Он одарён той самой красотой, которую обычно приписывают большинству «тех самых» альф и считают эталонной: чёткие и резкие линии, загорелая гладкая кожа, острый нос и цепкий взгляд тёмных глаз, мягкие на вид губы, но достаточно строго поджатые, чтобы осознавать всю силу, таящуюся в этом теле. Джей высокий и хорошо сложен; по крайней мере, достаточно для того, чтобы Чонвон с высоты своего спортивного опыта мог его таковым считать. Большинство омег, способных к анализированию реальности, признали бы факт привлекательности Джея. И добрая часть этих самых омег зашла бы в своих суждениях о его красоте намного дальше.       Но Чонвон знает, что с некоторых пор он больше не большинство.       Он — заключённый омега с разрушенной семьёй и покалеченной психикой, потерявший практически всю надежду на лучшее будущее. В его нынешнюю картину мира абсолютно не вписываются фантазии о романтических отношениях или хотя бы мимолётной, но запоминающейся связи с кем-то, кто мог бы вызвать трепет в груди. Его голова занята совершенно другими вещами, и даже если нынешняя пора заставляет его возвращаться к размышлениям о том, что период его сексуального одиночества будет прерван, Чонвон не ныряет в это с головой.       Точно не сейчас.       И уж точно не с этим человеком.       Он слабо стучит в металлическую дверь камеры, стоит надзирателю подвести его прямо на порог. Ощущение постороннего присутствия давит, но одновременно с тем помогает. Пусть Чонвон понимает, что при всём желании никто не станет бежать ему на помощь, но сам факт наличия кого-то осведомлённого о его положении относительно облегчает тяготящее чувство в животе.       С той стороны доносится приглушённое «Входи!» и, не колеблясь ни секунды, Чонвон дёргает ручку и сразу же исчезает в пространстве чужой комнаты.       Он без задней мысли поворачивает голову в сторону постели и одновременно делает шаг вперёд, однако сразу же замирает на месте с недоумевающим выражением лица.       — В тебе встроены часы. Иначе я не понимаю, почему ты настолько пунктуальный.       Джей, развалившись по центру постели, раскидывает длинные руки в стороны, тем самым зажав под ними две взбитые подушки. На нём нет верха: ни кофты, ни футболки, ни майки. Лишь голый торс с подкожными линиями напряжённых мышц, чей рельеф свидетельствует о наличии неоднократных тренировок. Плоская грудь с блестящей на ней свисающей цепочкой переходят в обнажённую шею, а она, в свою очередь, — в расслабленное выражение лица с ленивой улыбкой, напоминающей оскал. Ноги Джея также раскинуты в стороны, но хотя бы на нижней части его тела присутствуют штаны и наполовину упавшие на пол тапки.       Чонвон при виде этой картины невольно задаётся вопросом, не поздно ли вернуться в собственную камеру.       Джей выглядит до боли довольным произведённым эффектом неожиданности.       — Нравится видок? — с неоднозначным тоном то ли спрашивает, то ли утверждает альфа, обводя взглядом своё полуобнажённое тело, — Если так манит, можешь потрогать. Я совершенно не против.       Чонвона это начинает раздражать.       Он быстро поднимает взгляд с медленно вздымающей груди к начинающему светиться лицу Джея. Вещи в руках комкаются ещё сильнее от силы сжатия.       — Почему ты раздетый? — Чонвон игнорирует провокационный вопрос, но всё равно подходит ближе. Он останавливается аккурат напротив постели, сбоку от альфы, что не спускает с него изучающего взгляда.       Джей странно вскидывает бровь, осматривая содержимое в чужих руках, и на секунду задумывается над ответом.       — Ждал тебя, чтобы сходить в душ. — просто произносит он, откидывая голову на изголовье кровати, — Решил не тянуть время и сразу подготовиться.       Чонвон повторяет его мимику и вскидывает бровь, пытаясь сопоставить услышанное в логическую цепочку.       Выходит довольно плохо.       — Зачем было меня ждать?       Он задаёт вопрос прямо и смотрит Джея прямо в глаза со всей серьёзностью. Слова альфы кажутся лишёнными смысла и откровенной попыткой вывести его на эмоции, но он чувствует подозрительную атмосферу в воздухе, подсказывающую ему ответы, чьей сути он пока не может понять.       Джей вновь окидывает его взглядом и толкает язык за щёку.       — А ты как думаешь? — насмешливым тоном спрашивает он, скрестив руки на голой груди.       Чонвон хмурится пуще прежнего, и Джей сразу же это замечает. Между ними повисает тишина длиной в несколько секунд, в течение которых Чонвон усердно думает, но никак не может понять, чего конкретно от него добивается альфа. Время, проведённое в странном молчании, видимо, начинает давить на терпение Джея, и тот, коротко, но тяжко вдохнув, начинает объяснять:       — Понимаешь, так вышло, что с некоторых пор мне страшно мыться одному. Мало ли что может произойти, пока я в таком уязвимом состоянии. — его наполовину драматичный тон заставляет Чонвона хотеть закатить глаза, но в последний момент он сдерживается, — И я тут подумал, что ты вполне в состоянии составить мне прекрасную компанию. Твоих умений натягивать лицо на задницу вполне хватит, чтобы порешать моих гонителей.       Джей смотрит ему прямо в глаза, но не стесняется скатываться глазами ниже, чтобы обвести контуры тела, спрятанные за барьерами одежды. Чонвон успел осознать, что этот человек не знает элементарных понятий стыда и воспитания, однако даже знание этого не помогает в попытках держать себя в руках.       Джей прямо сказал — они должны помыться вместе.       От этого у Чонвона начинает неприятно зудеть под кожей.       Он не успевает и рта открыть, чтобы в привычной манере возразить дерзким откровениям, как Джей резко подрывается с места и во мгновение ока оказывается на том краю кровати, рядом с которым стоит Чонвон. Ладони альфы крепко хватают его за бёдра и притягивают вплотную к себе, заставляя Чонвона нескоординированно дёрнуться и едва не споткнуться.       — Какого?!..       Джей вцепляется в тазобедренные кости и притягивает омегу ближе к своему лицу. Его нос в паре сантиметров от живота Чонвона, а глаза, смотрящие вверх с дикими искрами во взгляде, игриво и вместе с тем зловеще твердят о чём-то своём, что Чонвон не в состоянии понять.       — Сегодняшнего утра мне было мало. Пора наверстывать упущенное.       Чонвон хочет вцепиться в его плечи и оттолкнуть от себя, однако застывает напуганным животным. Взгляд мечется между руками, слишком крепко держащими его бёдра, и чужими глазами, неотрывно следящими за ним. Он со слабо ощутимой долей осторожности встречается взглядами с Джеем и тот час жалеет об этом.       Джей прожигает его не хуже патрона огнемёта. Тёмные глаза затягивают будто бы в бездну, но вместе с тем вынуждают остаться на краю в рамках безопасности. Зрачки мёртвым прицелом устремились прямо ему в лицо и не сдвигаются ни на миллиметр, тем самым утверждая железобетонность своей позиции. Витающий в камере природный запах альфы вновь падает Чонвону на плечи, и пусть не давит, как мог бы, но всё равно влияет на его внутреннее состояние.       Под пристальным взглядом он едва ли способен нормально вздохнуть.       Чонвон сглатывает горькую на вкус слюну и отнимает взгляд от лица Джея, чтобы на секунду перевести дух. Он чувствует себя зажатым в тисках и не знает, есть ли из них выход. Джей давит неосязаемой силой и тем самым заставляет заткнуть ту часть личности, твердящую о необходимости вгрызаться в собственную недоступность. Однако сейчас он не в состоянии позволить ей выползти наружу. Всё, что он чувствует — это аура Джея, проникающая внутрь его головы.       Впервые за всё время, что он успел провести рядом с Джеем, ему тяжело в открытую сказать «нет».       Он знает первопричину этого: стоит начать отказывать, это повлечёт за собой последствия. Самое ужасное из них — потерять лояльность и некую благосклонность со стороны Джея. Пока что их связывают хрупкие нити, но и их Чонвон старается крепко держать, чтобы иметь доступ к тому, что мысленно обозначает надеждой.       Лишаться этого из-за собственной глупости он желает в самую последнюю очередь.       Поэтому, скрепя сердцем, делает глубокий вздох и прикрывает на мгновение глаза.       — Хорошо.       К послужному списку прозвищ отныне добавляется ещё и «слабак».

***

      Чонвон не знает, чего конкретно ожидал от посещения личной ванной Джея во второй раз за этот день, но в комнате совершенно ничего не изменилось. То же расположение вещей и корзина, на дне которой лежит ещё невыстиранное бельё. Всё осталось практически таким же, каким он видел это сегодняшним ранним утром.       Только если не считать добавившуюся пачку зубной щётки и пасты, набор новых полотенец и светло-серый тонкий халат, висящий на крючке. Он бросает на последний мимолётный и внимательный взгляд, и его хватает на то, чтобы разглядеть линию кружева на подоле и воротнике, а также заметит, что длина халата возмутительно короткая и доходит приблизительно до середины бедра. Блестящая в свете ткань — скорее всего атлас — кажется чужеродной в этой ванной, но само её наличие здесь пробивает кожу на мурашки.       Джей купил это ему. Чонвон не хочет вдаваться в подробности о том, какие конкретно были мысли у альфы в голове во время покупки этого.       — Надеюсь, раздевать тебя насильно не нужно, — доносится изо спины, но достаточно близко, чтобы тепло чужого дыхания коснулось волос на затылке, — Как бы ни хотелось увидеть тебя голым как можно быстрее, я всё же джентльмен — не буду спешить.       Чонвон оборачивается к довольному лицу альфы и недовольно хмурит брови. Говорить о том, что в Джее джентльменом и не пахнет, он не решается. По крайней мере сейчас — в замкнутом пространстве с запертой дверью, скользким полом и возможностью быть раздетым за долю секунды.       Пространство ванной не самое маленькое, какое ему доводилось видеть, но места для маневренности катастрофически не хватает. Спереди, едва ли не в колени, ему упирается бортик ванны, сбоку растянулась раковина, а сзади, словно неприступная крепость, в ожидании замер Джей. Расстояние между ними максимально смешное: Чонвон буквально чувствует тепло его тела здесь, даже без необходимости прижаться друг к другу. Нет ни то что путей для отступления, а даже возможности сделать маленький шаг в сторону, лишь бы не чувствовать себя как под прицелом. Сбежать из ванной ему не даст никто: ни Джей, ни надзиратель в коридоре, ни внутреннее странное чувство, заставляющее оленем застыть на месте. Он может относительно понять, откуда растут ноги, но признаться в этом самому себе — худшее из возможных желаний.       Чонвон вздыхает достаточно громко, чтобы это смог услышать Джей. И тот не заставляет себя долго ждать.       — В жизни не поверю, что ты можешь так сильно стесняться, — усмехается он и вероятно складывает руки на груди, — Не пойми меня неправильно, но, на мой взгляд, в тридцать лет лет, с наличием ребенка, а тем более во время отбывания срока в тюрьме раздеться перед малознакомым человеком — меньшее, что должно тебя напрягать.       Чонвон не хочет его поправлять и объяснять, что его внутренняя скованность вызвана не стеснительностью или комплексами насчёт собственного тела, а самым настоящим страхом последствий. Раздеться перед альфой — прямой билет к изнасилованию. И хоть он знает, что от связи с Джеем сбежать не получится, сама мысль продолжает вселять в него ужас.       Джей, по всей видимости, замечает, что его плечи напрягаются пуще прежнего, и на минуту замолкает. В течение этого времени Чонвон затаивает дыхание, опасаясь того, что эта «передышка» — время перед нападением; что терпение альфа достаточно быстро иссякло, чтобы перестать церемониться.       Его локти обхватывают тёплые ладони, а после тянут назад, прижимая к крепкой груди.       — Ты сейчас умрёшь от асфиксии, — полушёпот ложится ему на ухо обманчивой патокой, — Не знаю, почему тебя настолько пугает идея раздеться передо мной, но лезть к тебе в голову я не буду. Уже понял, насколько тебе это может не понравиться. Но если тебя настолько трусит, я могу дать время собраться с мыслями. Обещаю, приставать не буду.       Чонвон прикрывает глаза и глубоко вздыхает. Прикосновение рук к его локтям достаточно теплое, чтобы успокоить внутреннюю дрожь в теле, но само присутствие Джея, дающего это ощущение, не даёт ему полноценно расслабиться. Слова стучат в голове громко, с ритмом и относительной расстановкой. И вместе с тем почти пробивают на нервный смех.       Лучше пока промолчать.       Они стоят в странном молчании несколько мгновений, погружаясь каждый в свои мысли. И Чонвон, утопая в собственных, решает сорвать пластырь сразу.       Он отталкивается от Джея достаточно, чтобы убрать с тела его руки, но недостаточно, чтобы перестать чувствовать его рядом. Пальцы вцепляются в край кофты — той, что принадлежит Джею и которую он решил не снимать перед походом в его камеру — и резким движением стягивают её через голову. Вместе с тем он снимает растянутую кофту и разом оголяет всю верхнюю часть тела. Кожи сразу касается слегка прохладный воздух, отчего мышцы живота напрягаются, а соски начинают твердеть. Он не смотрит на свою грудь и торс, а лишь отрешённым взглядом гипнотизирует стену напротив, прекрасно чувствуя, как пристально разглядывают его спину.       Джей выдыхает почти со свистом. Теперь тепло его тела ощущается ярче без барьера в виде одежды, но вместе с тем усиливается чувство уязвимости, а контроль утекает сквозь пальцы. Чонвон хочет пожать плечами и сжаться в ком, но стремление сделать всё быстро и без лишних сомнений делают всю работу за него.       Он разом снимает обувь, стягивает носки, а следом сразу же подцепляет пояс штанов и нижнего белья. Ткань спускает по ногам прямо на пол, оставаясь лежать там бесформенной кучей. Чонвон перешагивает через брошенную одежду и забирается в кабину душевой. Там же он и застывает, стоя боком к оставшемуся на прежнем месте Джею.       Чонвон не смотрит на него. Даже краем глаза не стремится обвести взглядом силуэт и заметить, как на чужом лице быстро сменяются одна эмоция за другой. Единственное, что он видит перед глазами — ровный ряд плиток и выбеленную до невозможности поверхность керамического дна душевой.       Тихий, но резкий звон заставляет его слегка повернуть голову. В этот момент Чонвон понимает, что ему не следовало этого делать.       Джей, не отводя тёмного взгляда зорких глаз от него, одной рукой стягивает штаны и отправляет их в общую кучу брошенных вещей. В ту же секунду Чонвон подмечает, что альфа был без белья, когда по случайности смотрит ниже пояса. От болезненного стыда он в ту же секунду поднимает глаза и блестящими глазами смотрит на Джея.       На его шее друг о друга бьются связки серебряной цепочки, а кольца, до этого опоясывающие пальцы, одно за другим отправляются на край раковины, напоминая о себе звонким ударом о поверхность. Джей стягивает их с пальцев с железной уверенностью человека, пытающегося успеть к чему-то важному.       От вида на зону бёдер альфы Чонвон понимает, к чему конкретно.       Джей одним шагом преодолевает расстояние до душевой и слитым движением забирается внутрь. И, по законам жанра, встает за его спиной. Но на этот раз намного ближе.       Достаточно близко, чтобы твёрдость и влажность его стоящего члена коснулась бедра Чонвона.       На его талию приземляются тёплые ладони и сжимают кожу, вцепляясь в неё, словно утопающий в тростинку. Пальцы альфы врезаются в ряд рёбер, чем заставляют Чонвона резко вдохнуть и выпрямиться на месте, а также уйти от прикосновения к его голому бедру.       — Вид даже лучше, чем я себе представлял. — слова касаются его уха.       В этот же момент на их головы обрушается поток тёплой воды.       Чонвон вздрагивает от влажных капель, начавших атаковать его кожу, и сразу же чувствует, что Джей прижимает ближе: грудь к спине, руки плотнее обхватывают талию, а член скользит между омежьих бёдер.       Чонвон опирается выставленной рукой в стену и поворачивает голову, чтобы взглянуть на Джея.       — Ты сказал, что никак домогательств, — на удивление ровным тоном произносит он, оглядывая странное выражение лица альфы.       Джей поднимает взгляд с его спины — или ягодиц, — на лицо, и его глаза подозрительно блестят, однако не тем огненным пламенем, свидетельствующим о привычной самоуверенности и властности. На радужках глаз поселилось нечто большее, чем игривость, и сильнее настораживающее, чем редкая, но меткая серьёзность. Чонвон всматривается в попытках распознать, однако не может пробиться в своих догадках глубже: Джей опускает руки с талии на тазовые кости и пальцами начинает выводить круги.       — Это не самое худшее, что я могу сделать, — говорит Джей, вновь опуская взгляд ниже, — Но и не самое лучшее, чего я хочу.       Сразу же после он направляет свои бёдра ближе к ягодицам Чонвона, и член, зажатый между ногами омеги, начинает скользить по влажной коже. Одно плавное движение, но этого хватает, чтобы пальцы сжались вокруг пустоты у стены, а дыхание на мгновение сбилось.       Чонвон непроизвольно сводит бедра, зажимая между ними член альфы, и когда слышит тихое шипение на ухо, осознаёт, что конкретно сейчас сделал.       — Я не хотел. — срывается с губ прежде, чем он успевает это обдумать.       — Я не удивлён. — хмыкает позади него Джей и внезапно отстраняется.       Между их телами появляется дистанция, и Чонвона это искренне удивляет. Капли воды, попадающие на спину, теперь стекают ниже, а не впитываются в кожу тела Джея. Он поворачивается боком, чтобы взглянуть мужчине в глаза, но вместо них встречает затылок альфы, а после замечает в его руках только что взятую бутылку шампуня. Белые ароматизированные капли падают на ладонь Джея, пока Чонвон внимательно наблюдает за этим, урывками опуская взгляд ниже — к паху альфы.       Он старается не думать, что конкретно происходит у Джея в голове и каким образом он принимает решения. Однако внушительных размеров половой член, направленный в его сторону, явно не свидетельствует о внезапной потере интереса или возбуждения. Чонвон, сжимая губы, с ощутимой долей неловкости от того, что разглядывал альфу, поднимает глаза и сразу же видит руки Джея, направленные к его волосам.       Без слов он поддаётся прикосновению.       Пена стекает по шее и мягким потоком окружает влажное тело, а вокруг них, не считая концентрацию слабо сплетённых феромонов, витает приятный запах шампуня. Пар от тёплой воды, постепенно становящейся горячей, заставляет плитку запотеть, а зрение слегка помутнеть, однако это не мешает Чонвону урывками поглядывать на Джея, сосредоточенного на том, чтобы во второй раз помыть ему голову. Он видит расслабленное выражение лица, глаза, уже не кажущиеся бесноватыми, и плавную линию губ, в кои-то веке не изогнутую в усмешке. Предплечья, шея и ладони, исписанные бесконечными татуировками, чей мотив путём мимолётных взглядов ему понять тяжело, покрыты следами пены, а широкие плечи с выступающими из-под кожи линиями ключиц с каждой секундой всё больше покрываются летящими каплями воды. Они стремительно бегут вниз: касаются крепкой и на вид, и на ощупь груди, теряются в слабой тени мышц, рельефно выделяющихся на торсе, а после устремляются к бёдрам и ногам, огибая всё ещё не спадающее возбуждение. Чонвон опускает голову для того, чтобы окончательно смыть остатки шампуня с волос, однако никак не ожидает от себя, что в очередной раз будет рассматривать чужой пах и поджимать губы.       Это неловко, немного мерзко, но недостаточно неприятно, чтобы отвернуться.       В конечном итоге, он тянется к гелю и чересчур резкими движениями начинает намыливать тело.       Джей замечает дёрганные движения, однако ничего не комментирует: ни зажатую позу, ни слишком быстрые движения рук, ни отстранённое выражение лица омеги. Он лишь внимательно оглядывает Чонвона с ног до головы, задерживаясь взглядом на интимных зонах тела, а после тянется к бритве, стоящей на специальной подставке.       Каждый занимается своим делом, но полноценно сконцентрироваться не может — глаза встречаются на пересечении, природные запахи загораются каждый своей новой ноткой, а атмосфера колеблется между напряжённой и непринуждённой. Чонвон слишком сильно трёт собственную кожу, глубоко вздыхает в попытках найти душевное спокойствие, и старается не замечать то, как его феромоны с очередным «столкновением» с Джеем пропитываются сладостью и ещё большей кислостью — свидетельство того, чего он воспринимать не хочет.       Подтон его запаха говорит о интересе, запрятанном глубоко под кожей; нечто, проявляющееся на исключительно биологическом уровне.       От этого Чонвон хочет со всей силы удариться головой о стену.       «Это абсурдно и глупо» — сообщает голос рациональности, с которым он полностью солидарен.       «Это закономерно» — в противовес шепчет что-то низменное и слабо изведанное, звучащее из глубин его восприимчивого к переменам сердца.       Чонвон понимает, что отрицать природу в себе — заведомо провальное занятие. Но жизнь сама расставила правила так, чтобы он был вынужден им подчиняться. Осуждённый омега в колонии строгого режима со вселенской ненавистью и страхом по отношению к альфам — вот его амплуа. Оно отныне далеко от того, что было годами ранее.       Нынешний Чонвон не понял бы того добродушного, отзывчивого, открытого к общению со многими людьми омегу, со спокойной душой воспринимающего комплименты и без страха обнимающегося своего мужа без отвратительного чувства внутри тела. Он помнит прежнего себя, когда вновь запускает в голове кассету из воспоминаний, и никак не может избавиться от желания ударить себя посильнее.       Доверие — главный враг. Раньше — сама собой разумеющаяся деталь взрослого состоявшегося человека с семьёй. А сейчас любая, даже крохотная возможность открыться кому-то в полной мере, воспринимается сознанием как нападение.       И то, что его тело медленными, но уверенными шагами выстраивает путь, ведущий к рукам Джея, пугает.       Он впервые признаётся себе в том, что искренне боится последствий. Больше нет места сомнениям, неуверенности, отрицанию и бесполезным убеждением самого себя в том, что ему всё море по колено.       Будущее пугает.       А перспектива встретить его, будучи прикованным к Джею на добровольной основе, ужасает ещё больше.       Капли горячей воды, касающиеся раскрасневшейся кожи, возвращают его в реальность, вновь встречающую горечью и осознанием.       Пена с его тела давно смыта и причин находиться в душевой больше нет — с лёгкой подачи Джея его влажные и чистые волосы облепляют лицо, а пахнущее сладковатым гелем тело избавилось от слоёв пота и пыли, накопленных за день. Но ноги прирастают ко дну душевой, а глаза фокусируются на осторожных, но уверенных движениях рук Джея.       Лезвия бритвы чёткими мазками срезают едва видимые намёки на щетину. Густая пена для бритья щедро обмазала подбородок, скулы и шею, и с каждым новым мазком её количество уменьшалось. Сгустки летели прямиком им под ноги.       Чонвон наблюдает за альфой с кошачьей зоркостью, пока Джей сосредоточенно следит за процессом бритья через зеркало, прибитое к стене душевой. В тишине, нарушаемой лишь потоком воды, бьющей из лейки над их головами, глухо звучит вопрос:       — Почему из всех возможных извращений, на которые способен твой мозг, ты выбрал именно желание пометить тебя моим запахом? — Чонвон спрашивает тихо и якобы незаинтересованно, но на деле едва заметно сжимает пальцы в нервном предвкушении.       Рука Джея на мгновение замирает в районе шеи. Он оглядывает и недоумевающе смотрит на омегу, но спустя секунду хмыкает и на его заалевших от тепла губах появляется слабая тень улыбки.       — Сам как думаешь? — произносит Джей, вновь возвращаясь к бритью.       Чонвон ведёт плечом и слегка хмурит намокшие брови.       — Раз спрашиваю, значит никак не думаю. — правда лишь наполовину. Чонвон относительно догадывается, но берёт в расчёт то, что голова Джея — потёмки, и понять ход его мыслей ему также тяжело, как полностью смириться со своим неутешающим положением.       Он хочет услышать прямой ответ.       Но Джей, видимо, совершенно иного мнения. И вместо чёткого ответа он растягивает улыбку шире, стряхивает с бритвы остатки пены и говорит:       — Тогда скоро узнаешь. Если не додумаешься раньше.       На этом моменте все попытки Чонвона развеять пелену неизвестности ближайшего будущего путём диалога иссякают сами по себе.       Уже у раковины Чонвон обтирается полотенцем, которое он вырвал из рук Джея, стоило мужчине лишь подать признак стремления самостоятельно стереть с омеги остатки влаги. Чонвон принципиально повернулся к Джею боком и больше времени тратит на обтирание ног и бёдер, хотя на деле концентрируется на том, чтобы прикрыть себя ниже пояса. Вероятно, это лишено смысла, но глубоко сидящее внутри чувство неловкости от собственной наготы диктует свои правила, хоть и нелогичные. Он краем глаза наблюдаем за тем, как Джей натягивает спортивные широкие штаны, минуя нижнее бельё и верхнюю часть одежды. Единственное — он возвращает на пальцы снятые ранее кольца и проходится пальцами по влажным волосам, кое-как зачёсывая их назад в попытках наладить порядок между взлохмаченными прядями.       Когда Чонвон тянется к оставленной одежде на краю раковины, он не ожидает резкого рывка за локоть. Поворот головы и перед глазами довольные глаза Джея, а чуть ниже — его руки, сжимающие в пальцах тот самый халат, который Чонвон заметил при входе в ванную.       С сжатыми зубами и недовольным выражением лица он натягивает на высушенное тело ужасно короткий халат с ровными, но от этого не менее отвратительным кружевом по краям и глубоким декольте. Пояс, несмотря на его старания, не завязывается достаточно крепко на талии, а остаётся висеть слабым узелком, так и грозящимся развязаться при каждом шаге. Чонвон запахивает края халата сильнее и скрещивает руки на груди, лишь бы прикрыться и защитить себя от внимания чужих глаз.       В особенности от взгляда Джея, заострившегося на его еле прикрытых бёдрах, и мимолётного взора охранника, когда он покидает ванную с чужой рукой, вальяжно закинутой на плечо.       Уже в камере и относительном тепле Чонвон позволяет себе на мгновение расслабить плечи. В этот халате он чувствует себя максимально неуверенно и зажато по понятным причинам: от подобной откровенности он отвык достаточно давно. Редкие, но меткие вечера с мужем, постепенно перетекающие в жаркие ночи, нередко сопровождались желанием Чонвона выглядеть более сексуальным в чужих глазах. Он не мог похвастаться особо богатым набором элегантного нижнего белья, но в глубинах гардероба куда чаще прятались пакеты с откровенными халатами и пеньюарами. Какое-то время этого вдоволь хватало, чтобы всё внимание Кюнмо в ночное время было приковано только к нему. Но с каждым новым шагом назад потребность украшать себя настолько откровенно отмирала, пока не свелась к нулю. Теперь прикосновение слегка прохладной лёгкой ткани к коже кажется чем-то инородным, и Чонвон скорее согласится оголиться полностью, чем чувствовать себя выставленным напоказ в этом смехотворном халате.       Боги, он чувствует себя ужасно.       Но Джей, по всей видимости, не замечает тени дискомфорта на его лице. Он широкими шагами направляется к шкафу, откуда вытягивает целую гору сложенных в стопку вещей. В них переплетено всё: брюки, кофты, футболки, куртки и выглядывающие пары новых, ещё неиспользованных носков. Огромная куча вещей приземляется на поверхность кровати, создавая неровную горку. Руки Джея разглаживают скопление одежды таким образом, что теперь она покрывает кровать новым слоем, заменяя собой одеяло.       — Ложись в самый центр, омега, — едва ли не приказывающим тоном произносит Джей, пока сам садится на край постели.       Чонвон мнётся и вновь просматривает кучу одежды, скинутой на кровать. В голове мелькают слова альфы, произнесённые сегодня на трибуне, а также недавний разговор перед тем, как они вышли из душа.       Он должен пометить всё это феромонами.       Тонкая игла осознания пробивается под кожу.       Есть негласные правила поведения, которым следует большинство воспитанных людей: нельзя чавкать, мусорить в общественных местах, нарушать личное пространство другого человека и распространять свои феромоны. Помечать природным запахом считается делом личным и осуществляемым только в кругу приближённых людей. Так делают родители со своими маленькими детьми, близкие друзья в момент откровений, романтические партнёры по понятным обществу причинам.       Но так не поступают незнакомые друг другу люди.       Это дело интимнее, чем сексуальная близость. Помечать кого-то собственным запахом эквивалентно признанию доверия, нужды и любви к человеку. Поэтому «ритуал» проводят лишь в кругу самых близких и родных людей.       Коими Джей и Чонвон не являются.       Именно поэтому просьба странная по своей сути, которую Чонвон не понимает. Отсюда вытекающий вопрос:       “Почему?»       Джей на него ответа не даёт.       И Чонвон, наблюдая за тем, с каким нетерпением его разглядывает Джей, самостоятельно соединяет цепочки в своей голове.       Сделанные выводы ему совершенно не нравятся.       Ибо от истины они далеки настолько, насколько это вообще возможно.       Осторожными шагами он приближается к постели, не спуская взгляда с вещей, даже на расстояние ощутимо пахнущих феромонами Джея. Сладковатый чайный аромат витает над одеждой и постепенно начинает проникать в постельное бельё, заполняя собой пространство широкой кровати. Чонвон поначалу присаживается на самый край, зеркаля позу Джея, но под жгущим само нутро взором забирается дальше. На коленях подползая в самое сердце постели, он садится, поджимая под себя голые ноги, и бегающими глазами рассматривает разнообразные куски тканей. В основном ему встречаются тёмные оттенки и простые кроя базовой одежды, но при более детальном осмотре Чонвон подмечает красные, белые, светло-серые вещи. Это напоминает ему о неряшливом, неумелом и слабом подобии гнезда.       От подобной ассоциации Чонвон заметно вздрагивает.       — Много работы тебе предстоит, — с тихим свистом проговаривает Джей, спуская короткое вздрагивание омеги на удивление, — А это только начало.       Альфа, несмотря на отсутствие реакции со стороны Чонвона, в тот же момент оказывается рядом. Крепкие руки хватают за плечи и валят на кровать одним движением. Чонвон коротко дёргается в хватке, но быстро смиряется со своим положением, стоит вновь заметить предупреждающий блеск в глазах напротив. Он откидывается на подушки, позволяя влажным волосам опасть на наволочку и чужую одежду, и отводит взгляд ниже лица Джея, концентрируясь на его шее. Цепочка свисает достаточно низко, чтобы почти коснуться Чонвона, однако Джей, держащий теперь свой вес на согнутых локтях, не позволяет холоду прикоснуться к его лицу. Он следит за ленивым покачиванием серебряного украшения, тем самым выполняя две задачи: пытаться не встречаться глазами с Джеем и достаточно сконцентрироваться.       Спустя пару минут титанических усилий по комнате начинает слабой волной распускаться виноградный флёр. Он приглушён и не так заметен, если не находится в непосредственной близости, но для Чонвона даже это уже достижение. Ощущать собственный запах в более насыщенной концентрации, чем обычно, для него непривычно. После того, что произошло летом прошлого года, его организм достаточно времени провёл в режиме стресса и экстремального выживания, чтобы свести все силы на то, лишь бы не сойти с ума, и тем самым закономерно разбавить яркость природного запаха. С того периода прошло достаточно времени, но прежняя стойкость феромонов так к Чонвону и не вернулась. И этому он рад безмерно.       В конечном итоге, это спасло его от изнасилований в начале его срока. Вероятно, и сейчас оберегает его от участи оказаться распятым под Джеем, в процессе спровоцированной течки, с нежелательной меткой и возможностью больше не подняться с этой постели.       Чонвон концентрируется на том, чтобы распространить свой запах достаточно далеко и сильно, чтобы пропитать смятую под ними одежду, но прикосновение к сгибу шеи и плеча прерывает его медитативные наблюдения за цепочкой Джея. Он смотрит прямо на альфу в тот момент, когда чувствует, что слабая выпуклость под кожей именно в том месте, куда нажимает рука Джея, реагирует на касание.       Он смотрит прямо на Джея и хочет плюнуть в его нахальное лицо.       Альфа массирует запаховую железу на шее, чтобы распустить больше феромонов по камере и вместе с тем заставить его расслабиться.       Чонвон хватает его запястье, соприкасающееся с выглянувшей из-под халата ключицей, и едва ли не шипит:       — Прекрати! Я и без твоей помощи справлюсь.       Однако в ответ Джей лишь хмыкает и давит сильнее на мягкую выпуклость.       — Лучше лежи и получай удовольствие, — произносит он, наклоняясь ниже, — Я знаю, что вам, омегам, подобное нравится даже больше секса. А с учётом твоего нежелания меня даже касаться, это лучшая альтернатива.       Чонвон под ним сглатывает.       В одном Джей оказался прав: по сравнению с сексом массаж запаховой железы — лучший вариант. Куда приятнее, чем ощущение члена между бёдер и томного дыхания на ухо.       Он полностью отрицает то, как его тело отреагировало расслаблением на повторяющиеся давящие движения сбоку шеи, а феромоны, до этого неторопливо ползущие по постели, теперь густыми потоками захватывают их обоих в удушающую смесь виноградной кислости и чайной сладости.       Чонвон не проверяет, но знает, что одежда Джея уже начинает пропитываться его запахом даже сильнее, чем ароматом самого хозяина. От этого он ерзает на постели, однако это способствует ещё большему распространению феромонов и приближению Джея опасно к его лицу. Он смотрит альфе прямо в глаза и не хочет думать как именно выглядит в этот момент, но судя по короткой и слишком осторожной ухмылке на чужих губах, примерно догадывается, насколько сильно зарумянилось от тепла лицо, а глаза, в противовес, покрылись дополнительным слоем льда.       Нос Джея касается кожи чуть выше запаховой железы. Он приземляет своё лицо в своеобразную впадину и плотно прижимается кончиком носа и краем губ к тёплой коже, отчего Чонвон покрывается мурашками. Его руки отпускают распахнутые от лежания края халата, позволяя груди остаться наполовину оголённой, и теперь касаются плеч альфы в попытках оттянуть подальше от себя.       — Это лишнее, — проговаривает он, обводя взглядом хрящ чужого уха, — И никак не помогает.       Джей фыркает и теперь касается его шеи губами.       Чонвон сжимает губы со всех сил.       — Помогает, — шепчет альфа, не открываясь от ароматно пахнущей кожи, — Если не тебе, то мне ещё как.       Он воздерживается от просящегося вопроса, а вместо этого раскидывает руки в стороны и заставляет себя продержаться пару минут в таком положении. Жар тела Джея, нависающий сверху, согревает за место одеяла, хотя в этом нет необходимости — в камере альфы проведено отопление, в отличие от его комнаты. Но волна тепла, пробежавшая под кожей, не может быть проигнорирована и сведена к совпадению. Чонвон, несмотря на нежелание, признаёт нынешнее состояние относительно спокойным.       Впервые за всё время в тюрьме он чувствует себя достаточно спокойным, чтобы прикрыть глаза и не прислушиваться, словно сторожевая собака, к окружающему миру.       В камере парят смешавшие ароматы их феромонов, тело снизу обволакивает прикосновение приятных тканей одежды и мягкой подушки под затылком, а сверху, вместо одеяла, развалился Джей. Теперь мужчина опустился на Чонвона всем телом. И хоть внушительный вес давит ощутимо на грудную клетку, этого недостаточно для того, чтобы столкнуть альфу на другую сторону или начать задыхаться. Чонвон делает неполноценные вздохи и крутит ступнями, чтобы хоть как-то разгонять кровь по телу в такой зажатой позе, в которой даже рукой пошевелить тяжело. Под глазами пляшет едва доносящийся тёплый свет торшера, стоящий в дальнем углу камеры, носа касается запах шампуня с волос Джея, кое-как достающих до его лица, а пальцы рук ощущают шелест соседней подушки. Вокруг царит тишина.       Под этим куполом он теряет счёт времени.       По этой причине не замечает как расслабляется Джей, а пальцы перестают массировать его запаховую железу.       Поворачивая голову настолько, насколько это возможно, он видит лишь глубокую тень, упавшую на добрую половину лица Джея. Однако даже через затемнение и неудобный угол обзора Чонвон видит закрытые глаза, неподвижные губы и размеренные потоки дыхания, опаляющие его чуть выше ключицы.       Джей заснул.       В таком состоянии его лицо кажется относительно человеческим и не настолько раздражающим, каким бывает практически всё время, что они проводят вблизи. С губ окончательно исчезает раздражающая ухмылка, брови не изгибаются, глаза не блестят демоническим огнём, а с языка не срываются слова, заставляющие Чонвона замереть на месте или побуждающие воткнуть в чужой глаз что-то острое. В сонном состоянии желание сторониться Джея притупляется достаточно, чтобы Чонвон без борьбы в голове смог остановить на нём взгляд.       Глаза пробегаются по линии прямого носа, широкой полосы тёмных бровей, припухших губ с потрескавшейся кожей у самых краёв, а после переползают на кожу. Она слабо блестит, но далеко не от пота, а так, словно подсвечивается чем-то, что покоится под дермой. На висках волосы переходят в гладко выбритый участок, где не виднеется ни единого намёка на щетину, а лишь голая кожа, без слов манящая прикоснуться.       Чонвон этого не делает.       Лишь следует дальше, рассматривает ту открытую часть лица, которая доступна ему с такого положения, и прослеживает один единственный шрам на переносице: достаточно глубокий, чтобы свидетельствовать о тяжести давнего ранения, но достаточно незаметный издалека, чтобы говорить о давности его приобретения. На лице, зарывшимся ему в шею, больше нет ни намёка на нечто похожее. Даже мелких порезов от бритья где-нибудь на подбородке или на верхней части шеи.       Обычно Кюнмо брился максимально неаккуратно. Не обходилось без видимых порезов, довольно часто кровоточащих и оставляющих на наволочках красные следы, которые приходилось отстирывать вручную. В их ванне обязательным пунктом была аптечка, необходимая в таких случаях. Чонвон сам нередко обрабатывал небольшие царапины на лице супруга. После таких случаях с самоповреждением Кюнмо переставал бриться на достаточно долгий срок, чтобы успеть обрасти колючей бородой. Чонвон воротил от неё нос и не позволял себя целовать, пока Кюнмо не сбреет «этот ужас со своего лица». Раньше это казалось повседневностью и приятным воспоминаниям, однако теперь это кажется настолько далёким, что в памяти видится блеклым пятном, омрачённым новыми переживаниями, составляющими почти всю его память.       Теперь он рассматривает кожу чужого человека, в чьей постели лежит против своей воли, и приходит к неожиданному выводу.       Хоть в чём-то Джей лучше Кюнмо.       Чонвон хмыкает, отводит взгляд от линии челюсти альфы и начинает разглядывать тонкие линии трещин на побеленном потолке.       В разуме сплетаются абсолютно смехотворные мысли.       Эта — одна из многих.

***

      Следующим днём Чонвон никак не мог успокоить внутреннее беспокойство, начиная с раннего утра.       Ночью полноценно поспать не удалось по ряду причин: переживания насчёт встречи с сестрой, размышления о том, что именно ему следует сказать ей через несколько часов, и тяжесть и жаркое тепло поблизости спящего Джея, обхватившего его своими руками. В какой-то момент времени, когда за шторами уже постепенно начали распускаться сумерки, Чонвону удалось сдвинуть альфу с себя и перекинуть на правую сторону постели, при этом не разбудив, и самому улечься на другой стороне. Комфортная температура в камере и несколько часов, проведённые под Джеем и его аномально нагретым телом, позволили ему не думать о том, каким образом следует достать плед из-под толщи одежды, так и продолжающей лежать под ними на протяжении всей ночи. Хоть тонкий и короткий халат постоянно оголял разные части тела, начиная от бёдер и заканчивая грудью, за всю ночь Чонвон не почувствовал ни единого раза, когда появлялось хоть какое-то мимолётное желание накрыться чем-то.       Но даже при таких комфортных условиях сон выдался прерывистым, беспокойным и коротким.       На завтраке и зарядке он был вялым, но достаточно включённым в реальность, чтобы выполнять базовые функции и раздражаться на любые попытки Джея прикоснуться к нему.       И лишь когда наступило время рабочей смены, его сердце бешено начало таранить грудь. В голове одна за другой пролетали мысли о предстоящей встрече с сестрой, не давая Чонвону ни секунду передышки между нескончаемыми потоками тревоги и приятного ожидания, засевшего глубоко внутри. Он практически не обращал внимания на то, насколько ровными получаются строчки на ткани, что должна вскорем времени походить на однотонную простую футболку, и позволял себе моментами выпадать из общего ритма работы, чтобы сосредоточиться на одном:       Как быстро вращались стрелки на настенных часах.       Чонвон отсчитывал каждую секунду до того момента, пока в цех с громким стуком ботинок о бетонный пол не зашла пара из двух охраняющих. Они подошли достаточно близко к его столу, чтобы Чонвон смог их заметить и проглотить ком в горле. Несмотря на томительное ожидание, часы пролетели слишком быстро, так и не дав возможности полноценно морально подготовиться.       Это, вероятно, и есть причина, почему его ноги ощущаются настолько ватными, пока он, заключённый в наручники, следует по недостаточно осветлённому коридору в направлении комнаты для свиданий. Всего комнат несколько и они расположены рядом друг с другом. Чонвон бывал практически во всех, когда встречался с членами семьи, и знал, что различий между практически нет. Если не считать особые две комнаты, в которых установлены кровати. Такие комнаты предназначались для встречи с супругами.       Как раз в них Чонвон не был. И не планировал когда-то это исправлять.       Путём слухов и беззастенчивых разговоров он знал, в каких конкретно углах и дырах в стенах некоторые заключённые оставляют заначки. В основном сигареты, самокрутки и презервативы с пакетиками смазки. Хоть камеры для свиданий и являлись неотъемлимыми частями колонии строгого режима, это были единственные зоны на всей территории, не оснащённые камерами видеонаблюдения. Насчёт прослушки Чонвон не настолько уверен, чтобы отрицать под чистую их существование, но сам факт слабой, но всё же конфиденциальности радовал его в достаточной степени. Разговоры, слезы и отчаяние впитывали лишь глухие стены, не пропускающие чужие чувства дальше, чем того позволял бетон. Это осознание приятно согревало сердце, особенно при мысли о том, какой конкретно диалог ему предстоит в ближайшее время.       Его запускают в камеру и стоит только перешагнуть порог, как охранник тянется расстегнуть тихо звенящие на запястьях наручники. Ключ хрипло хрустит, пока срабатывает механизм, и спустя секунду Чонвона накрывает чувство относительной, но всё же свободы. Под прицелом взглядов он направляется к столу, стоящему в самом центре, и присаживается на скрипущий стул, заставляя себя не начать ёрзать от нервов.       Глаза бегают вокруг, цепляясь за элементы мебели: небольшой тёмно-зелёный диван с изрядно обшарпанной обивкой и пятнистыми подушками, свисающий со спинки жёлтый плед, столик поблизости, на котором лежат лишь пачка салфеток и две бутылки воды. Ворсистый ковёр на полу, несколько скучных на сюжет картин на стене, слабое освещение, исходящее от свисающей с потолка лампочки. Всё это — попытка создать уют, но вместо это заставляющее от дискомфорта поморщиться. Голые стены и порванный линолеум показывают настоящую «эстетику» тюрьмы, которую невозможно перебить ничем, даже самыми утончёнными деталями.       Чонвон бросает взгляд на стоящий напротив стул и поджимает губы. По ощущениям, сейчас приблизительно начало обеда, и с минуты на минуты Чэнни должна быть здесь. Ноги сковывает нервное колющее чувство, а пальцы сплетаются между собой, покрываясь слоем холодного пота.       Чонвон вдыхает полной грудью как раз в тот момент, когда дверь за его спиной с громоздким скрипом открывается.       Ему не нужно оборачиваться, чтобы убедиться. Первым, что говорит о присутствии Чэнни в камере, это её запах: мягкая лимонная сладость пронизывает воздух осторожно и неуверенно, но спустя секунды начинает расползаться по камере с присущей себе настойчивостью.       — Чонвон-а…       Это хватает, чтобы перехватило дыхание.       Чонвон быстро поднимается на ноги, едва не роняя стул, и за два шага подлетает к Чэнни. Секунда — и его сжимают в крепких, тёплых и родных объятьях.       — Нуна…       Хрип на грани слез вылетает с его губ и почти тонет в женском плече. Ему приходится нагибаться, чтобы уткнуться лицом в шею Чэнни и всей грудью собрать её сладкий запах. Он обволакивает его не хуже одеяла в морозную пору, а свойственная только ей способность смягчить природную кислинку в аромате бьёт ему в голову на манер удара профессионального бойца.       Пара капель слёз впитываются в ткань её бежевого кардигана.       Чэнни обвивает тонкими руками его талию и стискивает едва ли не до хруста рёбер, но Чонвон не жалуется, а наоборот — прижимается плотнее, позволяя себе утонуть в необходимых сейчас объятьях. Чэнни значительно ниже ростом и достаёт макушкой ему до кончика носа, но в данный момент её фигура кажется больше, внушительнее и сильнее. Одно объятья хватает, чтобы напомнить Чонвону о юб их статусе отношений.       Младший брат и старшая сестра.       Его единственная и любимая старшая сестра.       — Боже!.. — надломленным от слёз голосом произносит Чэнни, отрывая лицо от его плеча, — Даже не верится, что я вижу тебя!..       Она оставляет громкий и смазанный поцелуй на его щеке и обхватывает одной рукой шею, чтобы вновь притянуть ближе к себе. Чонвон старается подавить яркую улыбку, расцветающую на губах, и позволяет Чэнни качать их на месте, пока они сцеплены намертво.       — Мне тоже. — шепчет он, зарываясь носом в её волосы. Они щекочут лицо, но Чонвон не смеет отстраняться. Точно не сейчас и не от неё.       Они покачиваются, сильнее стискивая друг друга в крепкой хватке на протяжении нескольких минут, в течение которых пытаются успокоить непослушно скатывающиеся слёзы. Чонвон знает, что его лицо раскраснелось достаточно, чтобы кожа преобрела нездоровый розовый оттенок, но внешний вид волнует в самую последнюю очередь. Он сосредотачивается лишь на том, насколько тёплое у Чэнни тело, какие ласковые руки, лихорадочно перебирающие волосы на его затылке, и какой привычный запах, который он не чувствовал достаточно долго, чтобы успеть соскучиться.       В конечном итоге Чэнни отстраняется, ее руки скатываются с его затылка и спины на локти. В глазах девушки во всю сверкает тоска и радость.       — Я до последнего не верила, что это взаправду. — тихий хрип срывается с её подкрашенных, но всё же искусанных губ, — Внезапный звонок и такое же внезапное приглашение, но, боже, я думала, что сорвусь сразу же, как только ты попросишь меня приехать.       Чонвон позволяет себе слегка посмеяться. Его глаза жадно скользят по лицу Чэнни, подцепляют детали и изменения, что успели произойти. Они незначительны, но их наличие заставляет сердце коротко сжаться от осознания того, сколько всего он упускает, находясь вдали от своих близких.       — Если бы я мог, я бы попросил тебя приехать в тот же день.       — И я бы приехала.       — Я знаю.       Чэнни улыбается слабой, но не менее яркой улыбкой. Чонвон ведёт её к столу, отодвигает стул, приглашая сесть, и сам устраивается напротив. Девушка сразу же хватает его за лежащие на столе руки.       — Ты почти не изменился с нашей последней встречи, но я тебя не узнаю. — большие карие глаза — практически такие же как и у него, если не считать более смягчённую форму уголка — внимательно рассматривают Чонвона, и от подобного пристального наблюдения ему впервые не тревожно, — Будто, не знаю… что-то поменялось, но я не могу понять что конкретно.       Он пожимает плечами и на секунду отводит взгляд. Чонвон понимает о чём конкретно говорит Чэнни: изменения и вправду произошли. Но далеко не во внешности. Где-то в горле бьётся колючее желание сжаться, но всё-таки выплеснуть всё, что лежит на душе; выложить всю подноготную и утонуть в тёплых объятьях, но он пока не может.       Чонвон не хочет омрачнять их встречу.       Не сразу.       — За это время случилось немало.       — И ты мне обо всём расскажешь.       Он не сдерживает смешка.       — Куда я денусь.       Чэнни тоже ухмыляется, но мягче, чем обычно. В обыденном состоянии она достаточно язвительная, острая на язык и порой бесстыдная, если дело касалось ярких споров и дискуссий. Лёгкая нотка нахальства присуща её характеру с детства, за что ей нередко делали замечания многие взрослые, ведь подобное поведение не вяжется со статусом омеги. Но природная независимость и неумение подчиняться общепринятым стандартом вели Чэнни по дороге сопротивления, смешанного с вызовом. Она не боялась отстаивать собственную позицию ни тогда, ни сейчас, порой не страшась показывать дерзость непокорного характера.       Многому Чонвон научился именно у неё.       В большей степени конкретно показу себя обществу. Будучи зажатым с ранних лет в тисках стереотипного мышления, в котором застряла добрая часть его окружения, бойкость Чэнни была маяком. Две омеги в образцовой семье, состоящей из образованных состоявшихся людей, в умах людей состояли из типичных пунктов: скромные, целомудренные, послушные и достаточно неискушённые прихотями, чтобы ими легко было управлять. Чэнни сломала барьер первой, а затем передала эстафету ему. Она начинала с малого: непослушание родительским запретам в виде игнорирования просьб надеть платье за место брюк на праздник, отказ уступать кузену-альфе в игре на приставке, скандалы из-за нежелания тогда ещё подростка игнорировать сексистские высказывания одноклассников в свой адрес. Впервые Чэнни подралась в одиннадцать лет с парнем на два года старше, стоило ему указать на её «неженственность» и попытку стать в обществе выше, чем ей суждено быть.       Её отстранили от занятий на три дня, а извинений от Чэнни тот парень не получил даже под давлением директора и родителей.       С возрастом она стала гуманнее и не стремилась вступать в открытые конфронтации, что могут закончиться драками, но пыл никуда не исчез. В университете Чэнни не теряла хватку, продолжая защищать себя и окружающих омег, говорить о себе сперва как о человеке, а потом уже как о женщине или омеге, и не давала нахальным людям воспользоваться её неидеальностью, чтобы вновь ткнуть её в сложившуюся иерархию в обществе.       Ещё несколько лет назад — через пару недель после появления Джиджин на свет, — в гостиной их отчего дома Чэнни призналась, что её жизненная позиция насчёт своего статуса как омеги во многом повлияла на личную жизнь, но об этом она не жалеет. К нынешним тридцати трём годам она бывала дважды в отношениях, каждые из которых закончились расставанием. Ни совместного сожительства с партнёром, ни брака, ни детей. Но Чэнни не жалела, прекрасно понимая, что во многом общество не готово принять её личность как нечто многогранное. Теперь её видят как ярую активистку, борющуюся за права угнетённых групп, и отделить это от других ролей её характера могут далеко не все.       Чэнни говорит, что это на неё не влияет.       Но Чонвон знает, что это не так.       Они выбрали разные пути: Чэнни выбрала карьеру и независимость от обязательств, а Чонвон ударился в семейную жизнь, найдя страсть в любимом человеке и ребёнке. Но их объединяла общая ситуация — быть омегой. Две разные категории жизни в конечном итоге сплелись воедино на почве общей проблемы.       Чэнни не перестаёт встречать ненависть к себе на рабочем месте со стороны альф, считающих, что они выше, умнее и способнее её лишь по половому признаку. Чонвон потерпел крушения, когда позволил одним из самых близких людей подойти слишком близко и нанести удар. Его годами считали наивным омегой, не видящим ничего дальше своего носа и совершенно неспособным взять ситуацию под контроль.       Они оба доказывают свою правоту.       Только Чонвон закончил тюрьмой. Но в жизни не скажет, что сожалеет об этом.       Несмотря на все сплетни, новостные заголовки, презрения и искренние слова ненависти, брошенные к его адрес, Чонвон не откажется от идеи, что сделал всё правильно. Вероятно, он порвал шаблон того, каким может быть семейный тихий омега, сосредоточенный на воспитании ребёнка, и от осознания этого ему становится легче.       Он и вправду результат воспитания своей старшей сестры.       — У нас полтора часа на встречу. — слова Чэнни вырываются его из размышлений. Девушка слегка поджимает губы — Чонвон понимает, что за этим кроется искренняя грусть.       Полтора часа — слишком короткий срок для них.       — Знаю. — кивает он, опуская взгляд на их сцепленные руки, — Больше запросить я не смог.       Пальцы Чэнни стискивают его ладони сильнее в знак поддержки.       — Это более чем достаточно. — успокаивающе произносит она, поглаживая большими пальцами тыльные сторону его рук, — Конечно, я бы предпочла сидеть с тобой дома на кухне до самого утра, но… Этого времени нам тоже хватит.       Её легкая улыбка, наполненная нежностью и гордостью, влияет на Чонвона слишком сильно. Он чувствует, как слёзы начинают щипать глаза, а в носу начинает образовываться пробка, не позволяющая свободно вдохнуть.       Громкий вдох и нервное движение кадыка — всё, что Чонвон позволяет себе показать в данный момент.       — Как дома? Мама, отец? — спрашивает он достаточно тихим тоном, чтобы скрыть дрожь в голосе, — Мы виделись не так давно, но я уже успел соскучиться.       Прошёл месяц со встречи с матерью — не самый долгий период, если считать, что отныне он отбывает срок в тюрьме. В таком контексте подобная частота не самая длительная, особенно с учётом того, что некоторые заключённые не могут организовать свидание в течение нескольких месяцев, медленно перетекающих в годы. Но старые привычки в Чонвоне ещё не мертвы, и крайняя привязанность к семье не исчезла по щелчку пальца с оглашением приговора. Он нуждался в контакте с родными, но новые реали ставили непреодолимые преграды. Видеться шесть раз в год — максимум, положенный ему по праву. Не больше. И от этого он готов был лезть на стену.       Но слабая надежда в то, что под покровительством Джея он сможет вылезти за рамки общепринятой дозволенной нормы, давала ему немного облегчения. Злоупотреблять чужой снисходительностью он не станет, но пока есть возможность — будет брать столько, сколько сможет вместить в ладонях.       Что-то в глазах Чэнни меняется. Всего секунда, однако этого Чонвону хватает, чтобы заметить. В тени ресниц и упавшей чёлки в темноте зрачка крохотные точки бликов гаснут, сменяются усталостью и пустотой. Но перемена во взгляде исчезает также быстро, как и появляется, и вновь на лице Чэнни возникает ласковое выражение, которые теперь заставляет Чонвона неловко поёжиться.       — Они тоже скучают. Очень сильно, пусть и не всегда показывают. — начинает она, немного беззаботно пожав плечом, — Отцу в отставке не сидится и он решил научиться строить деревянные лодки. Хотя это странно, потому что делать что-то руками явно не его талант.       Это по большей части правда. Отец всегда был знатоком искусства, но никогда не умел творить его своими руками, как бы ни пытался. Его умение создавать что-то новое проявлялось лишь в объединении вещей, созданных кем-то иным. Потому все подарки, подаренные им, несмотря на весь внутренний потенциал отца, были купленными. Его любовь к творчеству сохранялась в домашней библиотеке, собранной лично им, картинах, висящих практически на всех стенах в доме, и походах в театры на выступления, сути которых Чонвон не научился понимать даже спустя годы.       Новое хобби отца не впечатляет, но всё равно заставляет удивлённо округлить глаза.       Чэнни задумывается на секунду, разглядывает их руки, и кивает будто бы сама себе, принимая какое-то неозвученное решение.       — Мама с новой силой начала ухаживать за садом: накупила молодых ростков, достала из сарая инструменты и завербовала дядю с отцом расчистить ей оранжерею. В их доме теперь тропический сад — везде эти горшки, даже в ванной. Про свою комнату я вообще молчу.       Тихий смех доносится с обоих сторон. Эта новость для Чонвона не столь поразительна: пока отец находил страсть в творчестве других людей, мать холила жизнь растений в некоторой маниакальной манере. Это он видел в детстве и отрочестве, но в какой-то момент госпожа Ян растеряла энтузиазм и оранжерея, ранее являющаяся практически самой главной гордостью в их доме, быстро превратилась лишь в красивую постройку на заднем дворе. Цветы, впечатляющие его взгляд своей яркостью, сочностью и красотой, исчезли, а почва под ними больше не видела новых саженцев, как и полноценного итога. Лишь иногда госпожа Ян могла позволить себе лёгкую уборку в оранжереи, но дальше этого не заходило.       Сейчас, по видимому, эта любовь вновь возникла в её душе.       Чонвон искренне рад тому, что хоть кто-то в их семье перестал быть двумя ногами в прошлом.       Чэнни замолкает. И это молчание совершенно не то, к какому Чонвон привык. Оно тяжёлое, бьющее напряжением, словно электрошок, и затяжное — такое, словно предвещает торнадо. Хватка на руках Чонвона ослабевает и он замечает это сразу. Чэнни погружается в пучину собственных мыслей — достаточно тёмных, если судить по вмиг посеревшему лицу. Светлые волосы, обрамляющие её овальное бледное лицо, кажутся солнечным бликом в такой тёмной комнате, но в данный момент видятся нелепой деталью.       Чонвон знает, что на этом моменте мнимому спокойствию пришёл конец.       — Но знаешь… — Чэнни нервно облизывает губы, не смотря на него, — Я понимаю, почему они внезапно начали уделять столько времени таким вещам. Дело далеко не в возрасте и не том, что им больше нечем заняться. — небольшая пауза и быстрое осознание, мигающее в голове Чонвона, — Они пытаются зализать раны таким способом; пытаются переключить мысли в другое русло, лишь бы вновь не думать о том, что случилось.       Он снова здесь.       В темноте собственных мыслей, переживаний и разочарований. Месте, с каждым днём становящимся всё более тёмным и неизведанным, но раненная душа лезет в самые дебри в попытках найти объяснения, что всё это время плавают на поверхности.       Ничего так и не изменилось.       Несмотря на попытки матери в прошлую встречу соскользнуть с разговора на тему того, как она отныне справляется с жизнью, где её сын — жестокий убийца и обезумевший омега, он знал, что её речи о нормальной жизни лишь отговорка и попытка замять неприятный для обоих разговор. Тогда Чонвон ей это позволил, ведь понимал, что надавив — сделает лишь хуже. Душевное состояние их всех — тонкая грань, сделанная из треснувшего фарфора, что от любого неосторожного касания может рассыпаться осколками под ногами. Только тронь и все попытки восстановиться превратятся в крах.       Поэтому Чонвон не лез ни к кому под кожу, хотя хотел. Хотелось полноценно признаться и извиниться за то, что вплёл их в эту ситуацию без права выбора. Его решение не только лишило Донву жизни, а его — свободы, но и спокойствия всей семьи. Теперь они крутятся вокруг последствий, решают проблемы, катализатором которых стал именно Чонвон, но всё равно создают видимость нормальности.       Несмотря на любовь к ним, Чонвону от этого спектакля тошно.       Он хочет, чтобы хоть кто-то из них был полностью искренен с ним; чтобы высказал всё, что думает о его импульсивном поступке, ставшим началом конца для благополучия их семьи. Чонвон вытерпит ругань, крики и оскорбления, но сможет вдохнуть полной грудью, которую перестанет стискивать мерзкое ощущение, твердящее, что именно лишил своих близких нормальной жизни и теперь заставляет их молчать, лишь бы не сделать ему больнее.       Ему нужна правда. Пусть она горькая и бьющая острием прямо в самое уязвимое, но она отрезвляет и напоминает Чонвону о том, что его непогрешимости есть конец.       И даже если сейчас истина хлещет его по щекам, он выносит её с достойной восхищения стойкостью.       — Пусть они и не говорят об этом, но я вижу. Мы практически не поднимаем эту тему, но за каждым ужином я замечаю как мама постоянно ставит на твою сторону тарелку, а папа подталкивает к твоему месту стакан с водой, хотя оба знают, что тебя там нет. — Чэнни вдыхает глубоко, но слишком надломлено, чтобы это осталось незамеченным, — Они не трогают твою спальню ещё с тех пор, как ты уехал из дома, но теперь они не трогают там совершенно ничего. Лишь иногда вытирают пыль, но всё лежит на своих местах. Больше не трогают твои награды, книги и старую одежду. Складывается ощущение, что они пытаются увековечить ту часть нашей жизни, которая была год назад.       По бледной щеке Чэнни медленно скатывается хрустальная слеза. Тогда Чонвон замечает тень под глазами, скрытую тонким слоем тонального крема; ямки на щеках, появившихся от истощения; бледность губ, пусть и подкрашенных, но всё равно слишком тусклых и сухих. Вид, совершенно не свойственный собранной Чэнни, держащей себя в тонусе.       Она усталая и разваливающаяся на глазах, но из раза в раз собирающая себя в кучу, чтобы выглядеть в чужих глазах достойно. На тонких и худых плечах, скрытых под тёплой тканью кардигана, уже год висит ноша в виде заботы о нерадивом брате, сломленных родителях и племяннице, потерявшей двух родителей разом. Это не считая бремени своей — личной, отделённой ото всех, — жизни.       Все краски, которыми Чэнни так старательно обмазывалась перед их встречей, растворились. Наружу выползло то, что не назвать ничем иным, как правдой.       — Но, наверное, самое жестокое то, что мы не можем это обсудить. Стоит мне хотя бы заикнуться, как они переводят тему. И я понимаю почему, но я не могу с этим смириться. Тяжело осознавать то, что они игнорируют слона в комнате, когда стоит просто взять и поговорить. Они это осознают, но бегут от разговора постоянно. — она стирает новую слезу, бегущую по уже другой щеке, и сглатывает вязкую слюну, — Пусть их привычки в отношении тебя остаются прежними, но разговоры о тебе настолько редкие, что мне иногда кажется, будто ты призрак в истории семьи, о котором все просто-напросто забыли.       — Это не так. — сразу же вставляет своё слово Чонвон, хватая сестру за руки крепче. Длинные ногти Чэнни впиваются ему в кожу, но он игнорирует боль, сосредотачиваясь лишь на дрогнувшей от его хриплого голоса девушке.       — Я знаю. Но от осознания этого не легче. — бормочет она на грани шёпота, — Я замечаю их поведение, они замечают моё желание хотя бы ещё один раз взять и обсудить всё это, но мы ничего с этим не делаем и создаём видимость, будто нас всё устраивает. Но это неправда.       Мышцы её лица дрожат, обещая обрушить маску непоколебимости и распустить ту осколками по бетонному полу, но Чэнни держится до последнего. Цепкие пальцы сжимают ладони Чонвона в мертвой хватке, и он это терпит. Сам пытается смягчить сглатыванием колючий ком в горле, однако это не помогает: эффект лёгкого удушения никуда не уходит, а глаза тонут в мутности, застилаясь слоем непролитых солёных слёз. Единственное, что его пока что сдерживает — стремление быть для Чэнни человеком, на которого можно положиться в тяжёлый момент.       Впервые за всю жизнь поменять их ролями и взять на себя участь спасателя.       Хотя бы раз.       — Чэнни. — хрипит он не своим голосом. Эта хрупкая, словно ножка бокала, нота так и грозится лопнуть под натиском подступающих слёз, — Ты не можешь их заставить. Не из-за того, что наши родители слишком твердолобые, а потому что это — не просто тема для разговора. Ни для них, ни для тебя, и уж тем более не для меня. Я понимаю, почему они бегут от обсуждений и я их не виню.       Чэнни машет головой, опуская лицо ещё ниже, чтобы скрыть поток слёз. Она пытается вырвать руки из хватки, и Чонвон позволяет ей это на мгновение. Он поднимается со своего места и за секунду оказывается рядом с сестрой, опускаясь около неё на корточки. Чонвон пытается заглянуть ей в глаза, но Чэнни зажмуривается и подносит руку к лицу в попытках стереть мокрые следы.       Он опускает руку ей на колено и аккуратно сжимает.       — Ты можешь обсудить это со мной.       — Это будет ужасно.       Он безрадостно фыркает.       — А что в этой истории не ужасно?       Чэнни, несмотря на непрекращающиеся слёзы, кивком головы соглашается.       Проходят долгие минуты, чей счёт Чонвон теряет сразу же, как только концентрирует своё внимание на попытках успокоить Чэнни. Он поглаживает её по ноге и старается расслабиться достаточно, чтобы позволить феромонам медленно растянуться по камере. Виноградная кислинка окутывает их постепенно, почти пошагово, словно пытаясь прощупать границы дозволенного на неизвестной территории. Теперь его запах звучит мягче, чем обычно: яркость сменяется лёгким туманом, ложащимся на язык в ненавязчивой манере. Так бывало лишь в моменты, когда Чонвон пытался успокоить Джиджин во время её затяжных приступов детских истерик. Плавный, мягкий, направляющий в направлении спокойства запах, который про себя Чонвон называл исключительно родительским, вьюжит между ними и цепляется за потухший от расстройства аромат Чэнни. Лимонная сладость и виноградная кислость всегда создавали странное, но дополняющее сочетание, витающее в их доме. Ещё будучи детьми они оставляли свой запах на вещах друг друга, стремились к контакту, чтобы оставить аромат рядом, но каждый с разными целями: Чэнни, чаще всего, с желанием защитить, а Чонвон — в попытках успокоить.       Сейчас практически ничего не изменилось. Если не считать того, что защищаться Чонвону больше не от кого.       По крайней мере, Чэнни выступить защитницей его чести уже не в состоянии.       Аромат достигает её носа и, недолго размышляя, она реагирует на него. Рукав кардигана всё так же собирает слёзы с лица женщины, но поза перестаёт быть такой зажатой. Чэнни расслабляется на стуле с каждым новым вдохом всё сильнее, позволяя плечам расправиться и опасть, рукам — перестать сжиматься в слабые кулаки, а ногам — мелко подрагивать. Слипшиеся ресницы от слабого освещения в камере и плохого угла освещения создают ещё более глубокую тень на лице Чэнни, но даже так не затемняют её глаза.       Чонвон ловит взгляд.       И, сдерживая всхлип за зубами, сосредотачивается на словах Чэнни.       — Я иногда ловлю себя на мысли, будто я так и осталась в том моменте. — произносит она глухим, абсолютно убитым голосом, — Я наблюдая за другими людьми, вижу, что они меняются, стремятся к изменениям, отпускают прошлое. А я — нет. Вместо того, чтобы сосредотачиваться на настоящем, я думаю о том, что можно было бы сделать, окажись я там. Рядом с Джиджин или тобой. — Чэнни задирает голову к потолку, делая паузу. Тишина ненадолго прерывает её тяжёлый монолог, — Эти мысли не дают мне покоя уже год и я совершенно не знаю, что именно я должна сделать, чтобы перестать сожалеть об упущенных возможностях и несовершённых действиях.       Чонвон следит за движением её волос. Светлые пряди мечутся по плечам с каждым новым движением Чэнни, сгибаются на стыке шеи и плеча или в районе ушей, когда она нервно заправляет их, чтобы не падали на глаза. В какой-то мере это наблюдение терапевтично и отвлекает его от бешено бьющегося сердца. Оно звенит в ушах, ощущается пульсом на шее и стреляющей головной болью, будто сжимающей череп. Его глаза видят одно, но мозг сосредотачивается совершенно на ином.       Чонвон чувствует, словно сейчас упадёт без сознания и уже не сможет встать.       К этой встрече он явно готовился с недостаточным усердием.       — Я постоянно смотрю на родителей, наших общих друзей, твоих бывших коллег и вижу, что для них прошлое осталось там, где ему и место. Но для меня всё иначе. — Чэнни продолжает говорить, не замечая устремившегося вдаль взгляда Чонвона, — Я всё никак не могу перестать перелистывать папку с твоим делом, звонить твоему адвокату каждый месяц с вопросами о том, а возможно ли сейчас что-то изменить, и никак не могу выбросить связку ключей от вашей с Кюнмо квартиры. И я чувствую себя законченной идиоткой, когда собираюсь позвонить тебе и рассказать о чём-то хорошем, а потом вспоминаю, что больше так сделать не могу.       Это бьёт сильнее, чем должно было.       Чонвон чувствует, что у него подкашиваются ноги. Он падает с корточек на колени, болезненно ударяясь суставами о твёрдый и холодный пол, прошибающий кожу вместе с костями. В ушах звенят чужие слова — почти что колокола или вой сирены, твердящие ему о хаосе. В данный момент хаос случается повсеместно: в голове Чонвона, в его камере, родном доме, в жизни людей, окружающей его.       Всё концентрируется вокруг единственного в этой системе элемента — его самого.       Чонвон — главный эпицентр катастрофы, зачинщиком которой он и стал. Его сущность излучает радиацию, что расползается, словно ядерный гриб, и впивается во всё, что его окружает. В каждое место, куда он ни придёт; во всех людей, с которыми ни встретиться; в любую ситуацию, в которой он станет участником.       Отравляющий элемент и точка невозврата в человеческом обличие.       «Я схожу с ума» — звучит в его голове мысль наперебой всем остальным.       — Мне кажется, что я схожу с ума. — слышится голос Чэнни на периферии сознания.       Чонвон облизывает губы и устремляет взгляд на сестру. В его собственных глазах во всю блестят слёзы, а руки потряхивает так сильно, что скрыть это уже невозможно.       — Нет, Чэнни, нет… — шепчет он, подползая на коленях к сестре ближе и сдерживает всхлип в горле, — Я понимаю твои чувства и, поверь, я ничем не отличаюсь. Каждый день начинается с сожалений о том, что я не изменил ровным счетом ничего, а лишь усугубил собственное положение невозможностью быть с вами рядом, и засыпаю с понимаем того, что до конца жизни это бремя будет со мной. Это не уйдёт с годами, терапией или началом той жизни, о которой я стараюсь думать по ночам. Вся моя жизнь теперь подвязана на прошлом и уйти от этого уже невозможно. Мне так точно. Но ты, Чэнни… — его рука касается её пальцев и скользит меж ними, скрепляя их в замок, — Я не прошу тебя сразу лететь с места в карьер и начать меняться. Я знаю, что это невозможно сделать мгновенно. Но я прошу тебя перестать сожалеть об этом, словно это всё твоя вина. Это не так и никогда таковым не будет. Ты не могла знать и предугадать будущее. Как и я, родители, Джиджин или кто-либо ещё. Не всё зависит от нас. И нынешняя ситуация — тот самый случай.       Чэнни смотрит на него с неописуемым сочувствием во взгляде.       — Ты не должен справляться с последствиями в одиночку. — говорит она, сжимая руку в ответ.       — И ты тоже. — сразу же произносит Чонвон, заглядывая сестре в глаза, — И в конце концов, я не один — у меня есть вы.       Чонвон много размышляет о том, что во многом его жизнь являлась воплощением чьей-то мечты. Если отбрасывать колкие моменты, проявляющиеся в дискриминации по отношению к нему как к омеге, и поступок Донву, то у него почти не было причин жаловаться. Любящие родители, крепкие и доверительные отношения внутри семьи, надёжные друзья, финансовые возможности, позволившие получить качественное образование и не быть зависимым от бесконечного круговорота подработок. В уже взрослом возрасте случилась встреча с мужчиной, в какой-то период времени готовым положить весь мир к его ногам. Любовь, взаимоуважение и понимание — то, что окружало его практически всё то время, что он находился в браке. И одним из самых лучших событий являлось появление Джиджин. Чонвон смог состояться как семьянин и амбициозный работник, умудряясь совмещать две крайности достаточно качественно, чтобы это замечали другие люди и в открытую восторгались.       Но Чонвон никогда не был склонен гордиться подобными вещами. Особенно тогда, когда стал достаточно взрослым, чтобы осознать природу вещей, не всегда от него зависящих. В первую очередь это касалось семьи: он не выбирал родителей и сестру, но присутствие именно их в его жизни стало одним из лучших событий за всё время его существования.       Без них много пошло бы крахом, а что-то так и не застало своего начала. Он не был примером для подражания и гордости будучи подростком, не всегда мог стать достаточно надёжной опорой для сестры в трудные периоды её жизни, пусть Чэнни всегда старалась показывать себя исключительно со стороны сильной и независимой от чужой помощи девушкой. В какой-то степени Чонвон считал себя дырой в собственной семье, но вовремя умел затыкать назойливый внутренний голос, не дающий ему спать по ночам. Раньше это срабатывало. Однако после июня прошлого года все оказываемые усилия, направленные на попытку заставить совесть замолчать, перестали приносить хоть какой-то результат. Чонвон за время, проведённое в следственной изоляторе, успел укрепиться в мысли о том, что до конца жизни он останется на той же ступени, что и в детстве.       Клеймо позора семьи и неудачника в глазах близких.       Не смог защитить собственного ребёнка; не устранил опасность сразу же, как только почувствовал, а лишь поддался показному добродушию; разрушил семью и лишил родных людей покоя.       Чонвон знает, что не заслуживает того, что имеет.       — Вы заботитесь о Джиджин и стараетесь жить ту жизнь, которую я поставил на паузу своим решением.       И больше не может притворяться, что это не правда.       — Чонвон–       Чэнни собирается вновь утешить его, — Чонвон уверен, что это так, — но перебивает её на полуслове.       — Нет, послушай. Вы делаете больше, чем можете себе представить. В особенности ты. Если бы тебя не было рядом, я бы не смог заставить себя идти дальше. Скорее всего вся моя жизнь закончилась бы в том проклятом коттедже! И если бы ни ты, я не смог бы перестать переживать о Джиджин каждую секунду времени! — в сердцах признаётся он, с тяжёлым чувством проглатывая слюну, совершенно не смягчающую ком в горле, — Несомненно, я думаю о ней постоянно. Но не будь тебя рядом, относительный покой виделся бы мне только во снах.       Он вновь сжимает её руки и шепчет, будто делится сокровенной тайной:       — Я доверяю её тебе больше, чем кому-либо. Даже больше, чем себе. И знать, что она находится под твоей защитой, помогает сильнее, чем ты можешь себе представить.       Чонвон прослеживает бегущую из уголка глаза слезу и не сдерживает грустной улыбки, мелькнувшей на лице.       — Ты взяла себя заботу о ней на целых семь лет. Теперь твоя жизнь сосредоточена на её благополучие, и просить о подобном было сложно, но я понимал, что никому другому я не смогу довериться так сильно. — тихо бормочет он, склоняясь к сестре ближе, — Ты выполняешь для Джиджин ту роль, с которой я не справился. И несёшь обещание, на которое могла не соглашаться. Но ты это сделала, Чэнни. О большем я мечтать не могу.       В голове воспоминание.       Стеклянная стена с едва различимыми на фоне серых стен прорезями, холодный пол под голыми ступнями, складной стул напротив. Чэнни держит в руках толстую папку с документами, на её лице прописалась вселенская усталость, но в глазах всё ещё присутствовала жизнь, которая давно покинула тело Чонвона. Он помнит ощущение жёсткой одежды, выданной дежурными следственного изолятора на время содержания, и тишину, воцарившую в ужасно тесной камере, напоминающей террариум, стоило ему попросить сестру об одолжении.       В ответ — кивок.       Он мог лишь обронить тихие слова благодарности, а во мраке и тишине наступившей ночи винить себя за очередную проявленную глупость.       С одной стороны, как продолжает его убеждать мать, это было мудрое решение. Но с другой Чонвон солидарен в большей мере.       Скинуть ответственность на чужие плечи было легче, чем гнуть спину перед обязательствами.       Чонвон воспользовался шансом, и пусть пока что это играет на его стороне, он уверен, что пожалеет. Вероятно, не сейчас и даже не через год, но в конечном итоге карма настигнет его.       Вечно скрываться не выйдет, как бы он того ни хотел.       — Спасибо, Чонвон.       Внезапная благодарность разрешает отяжелённое болью молчание между ними. Чонвон недоумевающе хмурит брови и смотрит на сестру, которая спустя непродолжительный период успела достаточно успокоиться, чтобы дышать без перерывов на всхлипы и удушающие слёзы.       — За что? — от непонимания на губах Чонвона появляется небольшая усмешка, оголяющая его зубы.       — За всё.       Чэнни произносит это просто и легко; так, будто эти слова не имеют того эффекта, который заложен в них на самом деле. Два слова бьют Чонвона даже сильнее, чем гипотетически могли бы полученные от Юбина или Властелина удары в прачечной во время вчерашней потасовки. Они оставляют на его коже невидимые, однако всё равно темнеющие гематомы, распускающиеся по телу со скоростью, завидной любому цветочному бутону в весенний период.       Он слабо машет головой и закусывает губу от нахлынувшей волны благодарных чувств.       — Это я должен говорить тебе подобные вещи. — хмыкает Чонвон, опуская голову. Чэнни в ответ аккуратно посмеивается и взъерошивает его и без того взлахмаченные волосы.       — Ну, значит я тебя опередила.       Тонкие пальцы перебирают тёмно-каштановые пряди Чонвона, и методичные движения, напоминающие массаж, успокаивают взбудораженную нервную систему. Кожа уже не кажется настолько тесной и сжимающей внутренности, а в голове клубок из мыслей, своим звучанием напоминающий телевизионный серый шум, постепенно рассеивается и превращается в поток тумана. Волосы скользят между пальцами, и Чонвон теряется в этом ощущении, позволяя себе на некоторое время отключиться от реальности и сосредоточиться на слабом огоньке, несущем в себе беззаботную непосредственность.       Чонвон не считает минуты, проведённые в таком состоянии. Он молчит, и Чэнни тоже. Каждый погружается в омут собственных чувств, не решаясь нарушать порядок воцарившей тишины, которая в этот раз не давит на них эмоциональным весом или острой незавершённостью. Сейчас всё кажется таким, каким должно быть.       Безмятёжным и надёжным.       Пусть это в какой-то мере плацебо, однако его псевдо-исцелительного эффекта хватает обоим. Чонвон находит в этом своё утешение, которого ему так не хватало в последнее время.       Именно здесь, в присутствии сестры, он погружается в него с головой, не боясь захлебнуться.       — Знаешь, как раз таки твоё решение оставить опеку над Джи мне не даёт некоторым личностям покоя. — по итогу голос Чэнни лёгким махом нарушает безмолвие между ними.       Её слова Чонвона одновременно напрягает и вместе с тем заставляют издевательски фыркнуть.       — Чхве? — он задаёт вопрос, но уже заведомо знает на него ответ.       Чэнни согласно мычит.       — Они звонили мне на прошлых выходных с неизвестного номера и бесновались насчёт моего неумения обращаться с детьми и что Джиджин находится в ненадлежащих условиях. Якобы из-за того, что у меня нет собственных детей, не состою в браке, и вдобавок к этому ещё и сестра преступника… — тяжёлый выдох слышится с её стороны, — Я не вынесла и минуты их бредней.       После его заключения в тюрьму и завершения судебных разбирательств, когда многие проблемы получили своё логическое разрешение, родственники со стороны супруга не оставили Чонвона в покое. Вернее, его семью, оставшуюся один на один с потрясёнными горем, злобой и ненавистью людьми, желающими добиться справедливости лично для себя. По словам родителей во время телефонных звонков Чонвон понял, что бывшие родственники не раз пытались оспорить приговор и запросить для него куда более суровое наказание, однако добиться этого им никак не получалось в виду множества объясняемых обстоятельств и деталей дела. Они до последнего верили в непогрешимость собственных сыновей, а стоило одну из них погибнуть от рук Чонвона в ходе жестокого нападения, последние остатки совести и здравомыслия исчезли во мгновение ока.       На заседаниях, выступая на стороне обвинения, одно за другим лились попытки оправдать преступления Донву. Чонвон, сдерживаемый холодом наручников, сидящим рядом адвокатом и тремя охраняющими сотрудниками за его спиной, стискивал зубы и боролся с желанием наброситься на них прямо в зале суда. Слышать про то, что насилие, совершённое над его дочерью, являлось чушью, было омерзительно и достаточно для того, чтобы сойти с ума. Он высиживал часы в душном зале, наполненным напряжением, и мог думать лишь о том, насколько сильно ненавидит людей по ту сторону помещения.       Яблоко от яблони не укатывается далеко.       Тогда Чонвон это понял на показательном примере.       Сейчас он не знает всех деталей того, что конкретно творят представители четы Чхве, но может догадываться. Новый оборот приобрела ситуация, когда стало известно, что Чонвон подал на развод и собирался передать единоличную опеку над Джиджин сестре. Реакция со стороны бывших родственников не заставила себя долго ждать. Ему кричали в лицо, плевались ядом и сыпали оскорблениями, достойными административной ответственности, и без стеснения требовали получения прав о заботе над Джиджин. Чонвон мог лишь сверлить их полным ненависти взглядом и тем же днём предоставлять адвокату доказательства, что члены семьи Чхве не достойны даже нескольких часов встреч с его дочерью. Ситуация была на его стороне ввиду обстоятельств, показывающих, что Кюнмо совершенно не в состоянии обеспечить Джиджин полноценную безопасность и должное воспитание, поэтому спустя несколько месяцев судебных разбирательств, прошедших довольно гладко, Чэнни получила опеку над племянницей.       Бывших родственников оставить за бортом было настолько же приятно, как и презрительно ухмыляться им через всё пространство судебного зала на следующий день после оглашения решения судьи.       Они не перестают искать лазейки, через которые могут добиться участия в жизни Джиджин, и затыкать дыры отныне приходится Чэнни и их родителям. В прошлый раз отец рассказывал Чонвону, что они были вынуждены перевести Джиджин в другой детский сад — вблизи их дома, лишь бы избежать встреч с назойливыми членами другой семьи. Их настырность доходила до преследования и это напрягало всех, в особенности Чонвона. Однако единственное, что он мог сделать в своём положении — просить родителей и сестру отдалять родственников Кюнмо дальше от Джиджин.       Несмотря на их старания, семья Чхве, прозванная проклятой в голове Чонвона, не переставала травить им жизнь.       От злости и собственного бессилия он сжимает кулаки.       — Ещё не поздно добиться запрета на приближение? — спрашивает Чонвон, прислоняя голову к колену Чэнни. Под методичными поглаживаниями его гнев постепенно сходит на «нет».       Она, недолго думая, произносит:       — Они могут нападать лишь издалека. Понимают ведь, что ни я, ни родители подобного терпеть не будем и обратимся в суд. А там их репутация не то что бы блестящая.       — Хватает же наглости. — презрительно бормочет Чонвон, поджав губы.       Чэнни помолчала, задумавших над своём, и вздохнула.       — Я думаю о том, чтобы написать отказ от претендования Джи на наследство Кюнмо. После всех звонков и писем стало ясно, что они просто так нас не оставят и будут гнуть свою линию до победного. А пока у них есть козырь в рукаве, пусть и сомнительный, у них есть мизерный шанс на то, чтобы учувствовать в её жизни. Но я хотела сначала спросить тебя об этом. — Чонвон, пусть и не видит, но чувствует, как Чэнни разглядывает его макушку, — Стоит ли?       Он размышляет об этом недолго. Ответ появился в его голове прежде, чем был озвучен сам вопрос.       — Да. — произносит Чонвон сразу же, — Толку от наследства нет. Тем более от такого человека, как её отец.       Чэнни одобряюще мычит и вновь начинает перебивать его волосы. Тема, поднятая сестрой, вынуждает Чонвона вспомнить об одной важной детали.       — Он не появлялся?       Произнести это имя Чонвон, даже если захочет, не сможет без удушающего чувства тошноты. Образ бывшего супруга всплывает перед глазами мгновенно, отчего Чонвон покрывается мерзкими мурашками, будоражащими его тела в самом мерзком смысле. Он думал о Кюнмо достаточно долго и много, чтобы укоренить в сознании мысль, что весь их брак являлся сплошной попыткой сыграть счастье. Хорошее быстро сменилось кошмаром, который Чонвон представить себе не мог в начале их отношений, и изменить это был уже не в состоянии. Сам фундамент их любви был покрыт гнилью с самого начала, но не замечать это было удобно. Такому молодому и неопытному в любовных делах парню, как Чонвон, в особенности.       Сейчас ему проще анализировать и понимать причинно-следственные связи поступков Кюнмо, но от этого легче не становится, а лишь наоборот. Годы, проведённые в тесной связи с самым настоящим монстров, всё время прячущимся за овечьей шкурой, теперь всплывали в памяти не как нечто сладкое и наполненное нежной любовью, а как самая настоящая изнурительная игра с сознанием юного омеги. Чонвон был слишком молод, когда встретил Кюнмо, и слишком ослеплён любовью, чтобы всё окончательно понять, прежде чем иллюзия сожрала сама себя.       Он ненавидит Кюнмо во всех его проявлениях: как человека, как супруга, как отца, как альфу.       Молодой и незрелый Чонвон, только влюбившийся в самого совершенного в собственных глазах мужчину, его бы не понял.       И от этого становится противнее в разы.       — Нет. — выдыхает с тяжестью Чэнни, и это Чонвона совершенно не удивляет. Ни реакция, ни ответ, — Ни звонков, ни сообщений, ни единой попытки встретиться, хотя он прекрасно знает адрес наших родителей. С вашей квартиры он съехал сразу же, как только тебя посадили.       Чонвон фыркает, будучи совершенно не впечатлённым.       Другая рука Чэнни, не занятая его волосами, падает на плечо и несильно сжимает.       — Не думай о нём.       Однако Чонвон не может. Хочет перестать, но не может. Предательство воткнулось в плоть плотнее, чем можно было ожидать, и даже спустя столько времени после удара ножом в спину он не может зализать рану до конца. Она даёт о себе знать каждое утро и каждую ночь; в момент работы, приёмов пищи и скором принятии душа; в разговорах с другими людьми, пока язык мелет одно, а голова сосредоточена на ином. Кюнмо засел в его голове намертво, и Чонвон знает, что ничем хорошим это не закончится.       Всё, что касается семьи Чхве, не имеет положительных последствий.       Он поджимает губы, параллельно складывая руки на груди в неосознанной попытки защитить себя от очередного наплыва мыслей о бывшем муже.       — Неприятно вновь осознавать тот факт, что наша семья была важна только для меня. — кидает он на удивлением сухим, но вместе с тем убитым от давнего осознания голосом. Сколько ни думай об этом, легче не становится.       Чэнни вздыхает. Больше ничего не говорит, а Чонвон не требует.       В какой-то момент Чэнни перетягивает их обоих на стоящий недалеко от стола диван. Её руки тянут Чонвона за костлявые локти, а ноги слабо плетутся следом, отдавая глухой болью после времени, проведённого на коленях на твёрдом полу.       Они прижимаются друг к другу боками и Чэнни, откинувшись на спинку дивана, закидывает руку Чонвону на плечо, зажимая его в обнимающей хватке.       — Могу тебя обрадовать тем, что Джи о нём совсем не вспоминает. — оживлённым тоном произносит она, переводя тему в куда более приятное русло, — Не было ни одного раза, когда она говорила о нём.       — Врёшь.       Чэнни пихает его бедром и возмущённо распахивает глаза, будто не верит, что Чонвон мог усомниться в её словах.       Чонвон не может сдержать искренней улыбки.       — Клянусь! — вскрикивает она, поднимая руку в знаке честности, — Каждый раз разговоры только о тебе или о футболе! Боже, этот футбол когда-нибудь сведёт меня в могилу. Ты представляешь как громко могут орать люди на детских матчах? Я даже в берушах едва не оглохла!       Поток воодушевлённых слов бежит неостановимо, но Чонвон не может этому не радоваться. Он ловит быструю смену настроения на лице Чэнни и то, как загораются её глаза, стоит упомянуть Джиджин. Сам он более чем уверен, что ничем от сестры в данный момент не отличается.       — Она участвует в матчах? — вскидывает бровь в слабом неверии, — Так быстро?       Джиджин совсем недавно начала ходить на футбол. Местная секция в городе, где живут их родители, набирала команду из детей дошкольного возраста, и стоило Джиджин об этом узнать, покоя в доме не знал больше никто. При последней встрече госпожа Ян рассказывала Чонвону о первой тренировке Джиджин, на которую пришла вся семья, чтобы понаблюдать, и никто не мог не заметить пламенной страсти, которой наполнилась маленькая девочка на огромном футбольном поле. Прошло несколько месяцев, за которые Джиджин успела укрепиться в команде и презентовать себя как участницу, подающую большие надежды.       Но то, что пятилетняя девочка так скоро начнёт принимать участие в полноценных матчах — пусть и детских, удивляет Чонвона и делает настолько гордым, что едва выдерживает сердце.       Чэнни довольно улыбается и сжимает его плечо, заглядывая в глаза с довольством.       — Это её талант. Я в жизни не видела, чтобы маленький ребёнок так орудовал мячом на поле. Их там куча, но не заметить Джи — преступление! Видел бы ты эти голы! — с неподдельным воодушевлением выпаливает Чэнни.       Чонвон бы хотел. Присутствовать на всех матчах, в которых участвует Джиджин, сидеть на трибуне с взбудораженным видом, выискивать дочь на поле и с замиранием сердца наблюдать за её передвижениями. Хочет вскакивать с криками с места, стоит Джиджин забить гол, а по завершении соревнования сбежать с трибуны и стиснуть дочь в объятьях, без утайки делясь тем, какая она молодец. Чонвон хочет видеть каждый возможный гол и удар по мечу, неудачные падения, измазанную в грязи и траве форму, но также довольное лицо Джиджин, когда она рассказывает о случившемся сегодня.       Однако не увидит ещё очень долго. Единственное, чем он может довольствоваться — рассказы семьи раз в несколько месяцев и способностями воображения, рисующим желаемые картинки в голове.       Подавляя начинающую вновь собираться горечь в голосе, Чонвон тихо произносит:       — Ей нравится?       Чэнни, взглянув на него с недоумением, фыркает.       — Спрашиваешь? Чонвон, она без ума! Чего только стоит выбор бутсов в магазине. Этих минут выбора мне хватает, чтобы узнать о футболе всё вдоль и поперёк, хотя спорт для меня тема настолько далёкая, что даже стыдно!       Чонвон улыбается, а Чэнни, наблюдая за ним, смягчает выражение лица. Под слабым, пусть и ощутимым объятьем сестры Чонвон медленно забирается в капкан фантазий, успевших стать для него панацеей в тюремных условиях. Воображение — единственный надёжный друг в этих стенах, пусть иногда и несущий за собой опасность. Последствия пребывания в сладких грёзах всплывают по ночам, когда сказка размышлений размывается перед наступлением реальности. Мечтания сменяются потрескавшимся потолком камеры, а воображаемые картины и голоса исчезают, стоит услышать храп сокамерников и тьму комнаты, прерываемую слабым намёком на свет из дальнего конца коридора.       Чонвон позволяет себе думать о хорошем чаще, чем может признать. Однако утешения в фантазиях никогда не будет достаточно. Они слишком расплывчаты, неясны и далеки. При всех усилиях дотянуться до желаемого не позволят обстоятельства и собственных опасения, ибо стоит прикоснуться — туман надежды рассеется, будто его никогда и не было. А Чонвон хватается только за него, чтобы не терять нить с той жизнью, что была раньше.       Один из немногих якорей, что несмотря на помощь, но всё же тащит ко дну.       Чонвон падает много, долго и болезненно.       И несмотря на уроки закономерности и логики, не может остановиться по ряду простых причин. Первой из которых, наверное, является любовь к крайностям.       Либо всё, либо ничего. Золотая середина — непостижимый идеал, от которого Чонвон бежит так далеко, как только позволяют переломанные ноги. Однако даже во время побега не перестаёт тянуть руки, пусть и понимает, что не сможет прикоснуться.       Вероятно, это его вторая причина продолжать падать.       Чэнни тихо откашливается и прежний намёк на сладкую на вкус меланхолию прерывается.       — На свой крайний матч, когда их команда выиграла, она сказала, что хотела победить из-за желания рассказать тебе о своих достижениях, когда ты вернёшься. — произносит она и смотрит на их соприкасающиеся ноги, — На тренировках она выкладывается во всю силу. Каждый раз тренер хвалит её и сулит будущее великой футболистки, называет настоящим талантом. Но она объясняет это стремлением заставить тебя ею гордиться.       Чэнни прикусывает губу, давая пространству, поставленному на паузу коротким молчанием, наполнится коротким всхлипом, что издал Чонвон.       Пальцы Чэнни стискивают плечо омеги.       — Она ждёт тебя больше всех. — шепчет она, глянув на брата с бесконечной тоской в глазах, — И скучает сильнее, чем все мы вместе взятые.       Слёзы бегут, а Чонвон не замечает.       Перед ним сидит Чэнни, но он видит Джиджин. Ту, что запомнил перед тем, как окончательно сделать шаг назад. Её образ — с последнего заседания в суде — высечен фреской перед глазами и не уходит, как Чонвон ни пытайся воссоздать новых. Он помнит наполненные недопониманием и страхом круглые глаза, бледное лицо и сжатые в кулаки ладони, спрятанные за хрупкой спиной. Метры расстояния между ними, которые, как казалось, можно пересечь парой простых шагов, но дистанция — то, что Чонвон не мог пересечь даже при самом сильном желании.       Он уходил из зала с низко опущенной головой, вслушиваясь в то, как тихо Джиджин зовёт его.       Впервые в жизни он не обернулся на её голос.       В грузовике пришлось глотать слёзы и разрисовывать кожу узорами царапин в попытках найти успокоением в физических страданиях. Охранники, приставленные ему, с пустыми лицами наблюдали, сбрасывая всё на страх омеги сесть в тюрьму.       Чонвон не думал о тюрьме.       Он думал о дочери.       О времени, что проведён вдали от неё, и возможностях, которые упустит, потому что оказался недостаточно напорист и силён, чтобы довести дело до конца. Справедливость, за которую он боролся, кинула в него обоюдоострый нож, доказав в очередной раз то, что получить желаемое без потерь никто не сможет. Такие люди как он — тем более. Его веры и надежды, питаемые с того самого момента, когда он впервые взял Джиджин на руки, оборвались, словно обрубленный тупым тесаком трос, и оставили обезображенные нити висеть между прошлым и настоящим в качестве насмехательства. Всё, о чём Чонвон только мог мечтать, стоило подумать о перспективах родительства и годах, которые он проведёт, воспитывая Джиджин, не сбылось. Не в той мере, в которой он желал.       И навряд ли когда-либо сбудется.       Он сделал десять шагов вперёд, чтобы развернуться и вернуться в начальную точку, но с горьким опытом на израненной спине.       Шагнуть ещё раз — ситуация из русской рулетки.       И Чонвон, зная удачливость собственных решений, стоит на месте, размышляя о том, насколько он будет смел завтра.       — Расскажи. — хрипло выдыхает он почти со жаждой, которую утолить может лишь голос сестры и упоминание самого родного на свете имени.       Чэнни всхлипывает почти в унисон с ним и начинает улыбаться, погружаясь в воспоминания.       — Когда мы выбирали ей личный номер как командного игрока, она выбрала «тридцать». Я спросила что конкретно это значит, ведь дети в таких делах стремятся вложить столько смысла, сколько могут уместить. Джи сказала, что это сумма ваших сложенных дней рождения. — она делает паузу и заглядывает Чонвону в глаза, смотря проницательнее, чем когда-либо, — Девятое февраля и девятое октября.       Она не даёт Чонвону передышки, пусть и видит как глубоко он опустился в котёл из собственной болей, покалывающей кожу обманчиво исцеляющим прикосновением. Он ныряет в это ощущение с головой, позволяя мягкому пластырю лечь на пробитую рану.       — И как не зайду на кухню, весь холодильник обвешан рисунками. На всех есть ты. — Чэнни хмыкает, но этот звук не лишён воодушевления, — Она оставляет их повсюду: в гостиной, моей спальне, прихожей. Но самые красивые прячет в папку и показывает мне, параллельно рассказывая сюжеты своих рисунков. Их там немерено, Чонвон. И практически везде ты.       В сердце Чонвона сжимает тоскливая боль, напоминающая о себе скрипом старой двери. Он думает о том, как Джиджин проживает свою жизнь в новом её формате; как каждый её успех насыщается надеждой на то туманное будущее, которое они оба себе рисуют.       Но чем больше он думает о дочери, тем яснее осознаёт, что между ними расширяется неизмеримая бездна из неукротимо летящего времени и расстояния. И заполнить эту брешь воспоминаниями, пусть и созданными чужой головой, остаётся единственным, чем Чонвон может довольствоваться.       Как все три месяца до этой встречи.       Чэнни вытирает катящиеся слёзы рукавом кофты. Внезапно она встаёт и направляется к двери. Стоит ей вернутся, в месте, где прежде соприкасались их колени, теперь стоит сумка.       Чонвон внимательно наблюдаем за тем, как Чэнни расстёгивает молнию.       — Когда я собиралась сюда, я не могла не взять альбом. — говорит она, вытаскивая наружу бледно-жёлтого оттенка тонкий альбом, — Знаешь же, что у меня никогда не было привычки фотографировать всякие мелочи. Но после твоего ареста пришлось научиться. Наверное именно тогда я и познала всю ценность фотографий. Даже полароид купила ради этого. — фыркает она и кладёт альбом Чонвону на колени.       Он рассматривает его обложку — она простая, без узоров и деталей. Единственным нарушением в идеальной оболочке являются погнутые и слегка стёртые уголки, безмолвно сообщающие о том как часто альбомом пользовались.       Рука Чэнни приземляется ему на колено.       — Посмотри их все.       На фоне шелест, и спустя секунду — поверх альбома Чэнни кладёт бумажный квадрат. Тонкая бумага просвечивает яркие линии карандашей и маркеров, запечатлевших неизвестную картину.       По одним лишь изгибам, еле как проявляющимся через сложенную бумагу, Чонвон узнаёт всё.       Детскую технику рисования и лихорадочный порядок бесконечных цветных полос, которыми Джиджин облепляла каждый свой рисунок.       — А вот это Джи дала мне три дня назад в качестве подарка. По её словам: «Если у тебя появится время когда-нибудь навестить папу, дай ему это. И обязательно проследи, чтобы он посмотрел». — говорит Чэнни тихо, почти интимно, чтобы никто иной их не смог услышать, — Я не могла его не взять.       Чонвон оглаживает осторожным касанием края сложенного рисунка. Рука не тянется открыть его прямо сейчас; он знает — если сделает, то расплачется моментально, вне зависимости от того, что изображено на бумаге.       Поэтому он просовывает рисунок между листами альбома и поднимает взгляд на Чэнни.       — Спасибо…       Единственное, на что способен его онемевший от кружащихся в теле чувств язык.       — Не благодари за такое. — Чэнни машет головой, будто сделанное ею — сущий пустяк.       Это далеко не так.       Не для Чонвона.       — Не могу.       Чэнни грустно улыбается ему и гладит по ладони, всё ещё лежащей на поверхности альбома. Она не пытается его переубедить, как раньше всегда бывало. Сейчас она смотрит с пониманием человека, повидавшего множество человеческих проявлений боли за все прожитые годы. Житейское знание прячется за её тёмным взглядом, не вырываясь наружу, чтобы не надавить на пульсирующую рану сильнее, чем давит сейчас.       Чонвон на самой возбуждённой точке импульса.       Шаг влево, шаг вправо — летальный исход.       Никто из них не двигается.       — Ты не рассказала ей? — в итоге именно Чонвон задаёт новый вопрос, когда каждая мелкая деталь на однотонной обложке альбома была им тщательно просмотрена.       — Нет. — Чэнни отвечает сразу, — Не думаю, что ей следует внезапно узнать, что её папа не поправляет здоровье в санатории на другом конце света, а отбывает семилетний срок в тюрьме.       — Она спрашивает об этом?       — Конечно. — она выдыхает тяжело, но лицо держит беспристрастным, будто бы поднятая тема не является для неё одной из самых животрепещущих, — Поначалу были истерики и просьбы отвести её к тебе, но талант мамы к убеждениям заставил Джи принять факт, что она не скоро тебя увидит. Не думаю, что она подозревает о существовании настолько большой лжи, но я чувствую как она скучает. Ей тебя не хватает.       Каждый рисунок, произнесённое слово любви, моменты боли, радости, умиротворения и тревоги, разделённые на двоих — всё это пробегает в голове Чонвона с каждым новым словом Чэнни. Воспоминания приобретают краску, мелькают так, словно произошли мгновение назад, и бьют точнее и сильнее, чем бывало раньше.       Сколько дней прошло с тех пор, как они были вместе? Сколько моментов так и не увидели своего начала и логического конца?       Чонвон уже успел сбиться со счёта.       — Мне её тоже. Больше всего на свете. — шепчет он им, но слова воспринимает лишь пустота. Внутри или снаружи — вопрос второстепенной важности.       Чэнни вновь обнимает его.       — Всё наладится, Чонвон. Самое худшее уже позади.       Он обхватывает её торс и зарывается лицом в шею, натыкаясь носом на теплоту волос и сладкий лимонный флёр. Буря постепенно успокаивается в его груди.       — Может быть.       — И что это должно значить?       Чонвон слабо пожимает плечами, пусть и знает, что хотел сказать этими словами.       Момент, от которого он так старательно убегал всё это время, сам дал о себе знать.       — Помнишь, что я попросил тебя привезти? — тихо, с застенчивостью шепчет он, не отрывая лицо от шеи сестры.       Чэнни ощутимо поворачивается и рассматривает его волосы. Взгляда Чонвон принципиально не поднимает.       — И я привезла. — произносит Чэнни, — Со вчерашнего звонка у меня уйма вопросов, Чонвон. И я хочу знать на них ответы.       Он выдыхает. В этом звуке заключается вся тяжесть предстоящего разговора.       — Тебе это не понравится. — говорит он, слегка отстраняясь.       Чэнни хмурится.       — Всё, что связано с тюрьмой, мне не нравится.       Чонвон не может не согласиться.       Он прикрывает глаза и минуя зачатки мыслей о том, чтобы перевести диалог в другое русло, срывает пластырь сразу.       — Теперь в этом фигурируют ещё и альфы.       Напротив слышится поражённый выдох и начавших сгущаться от беспокойства аромат Чэнни. Теперь лимон постепенно заполняет ноздри Чонвона, забиваясь внутрь, будто вата.       — Что?..       Он набирает в лёгкие больше воздуха и осторожно произносит:       — Несколько дней назад к нам перевели заключенных из другой колонии. Как оказалось, это были альфы.       Чэнни вспыхивает моментально. Иной реакции Чонвон и не ожидал.       — Это недопустимо! Они нарушают закон!..       То же самое Чонвон говорил, стоило узнать о новости во время ужина. Впервые очередь он подумал о соблюдении рамок общественного порядка — привычка из прошлой жизни, ещё не вытравленная месяцами, проведёнными в тюрьме.       Однако сейчас, услышав возмущения Чэнни, Чонвон хочет усмехнуться. Сейчас его шкура чувствуется и видится как оболочка Властелина и ему подобных людей.       «Тебе ли пиздеть о законе?» — проносятся в памяти слова Юбина, отражающие реальности в очередной раз.       — Это никого не волнует. — бросает он с максимальным безразличием, на которое способен в данный момент, — Нашего начальника уж тем более.       Чэнни замечает по его сморщившемуся на мгновению лицу, что развитие этой части темы — не самая приятная затея.       Она ступает на другую тропу.       — И как вы уживаетесь?       За смену направления разговора Чонвон искренне благодарен.       — Плохо, но не настолько ужасно, как могло было быть: они начали устанавливать свои правила и решили, что раз вокруг омеги без возможности сбежать, то у них развязаны руки. Многие омеги выбрали себе любовников, стали проводить свободное время в их компании, а те только рады. Но даже с обилием согласных на связь с ними, они своим привычкам не изменяют. — Чонвон сглатывает, стоит кровавой картине, писанной ночным мраком, растечься перед глазами, — Ночью я нашёл едва ли не убитую омегу. Её изнасиловали и бросили в самый угол, чтобы не заметили сразу и не стали копать.       Поражённый выдох срывается с губ Чэнни. Её брови изгибаются, глаза расширяются от ужаса, а от слабой надежды на благополучие жизни брата не остаётся ни следа.       — Боже…       Чонвон в утешение кладёт руки ей на колени.       — Единственное, что я знаю — сейчас она в больнице с не самыми утешительными прогнозами. — продолжает он, — И, скорее всего, разрешать этот вопрос никто не станет.       Прозрачный намёк на страх и осознание, перемешанных вместе, возникает на лице Чэнни. Она опускает взгляд на свою сумку.       — Ты поэтому просил меня привезти всё это? — кивает она в сторону сумки, намекая на весь тот список, что Чонвон озвучил ей вчерашним вечером.       — Отчасти да. — неопределённо пожимает он плечами, отводя взгляд.       — «Отчасти»? — Чэнни эта реакция однозначно не устраивает.       Контрольный шаг — всё потеряно.       Чонвон уже понял, что вступил в болото по колено.       — Я познакомился с одним человеком. Он альфа и преступник с огромной историей.       Тишина зазвенела между ними с громкостью колокольного звона.       Чэнни поражённо охнула.       — Чонвон–       Он не даёт ей возможности продолжить. Перебивает быстрее, чем успевает обдумать:       — Знакомство было не по моей воле. Ты знаешь, что я не горю подобными связями. Но выбора у меня не было.       Лишь сейчас понимает как именно это прозвучало. Хочется ударить себя по лбу и обругать собственную несдержанность в моменты паники. Но не успевает предпринять попытки исправить плачевное положение, как Чэнни осторожно, будто обращается к потерявшемуся раненному котёнку, произносит:       — Что он успел сделать?       От её настороженного и заведомо жалостливого взгляда Чонвону невыносимо.       Он прикрывает глаза и беззвучно стонет от осознания глубины могилы, в которую сам себя завёл.       — Практически ничего. — она не выглядит убеждённой, — Правда, Чэнни. К моему собственному удивлению я не закончил как та омега.       Проницательность не покидает взгляд омеги. Чонвон понимает, что она не верит его словам.       — В жизни не поверю, что он ничего не сделал. Можешь не врать.       Сталь в её голосе, так и заставляющая выложить всю правду на стол на манер карточной колоды, звенит в ушах Чонвона. Он облокачивается на подушки за спиной и про себя проклинает Джея.       — Он просил меня помыться вместе с ним и пометить феромонами его вещи.       Вместо возмущений или криков Чонвона встречает хмурость на лице Чэнни.       — И всё?       — И всё.       Чэнни сжимает губы. Её лицо омрачается всё сильнее, однако больше провокационных слов от неё не доносится. Чонвон разглядывает сестру будто в первый раз; изучает появившиеся от хмурости морщины и излом бровей, не предвещающий ничего хорошего. Запах феромонов, ранее касающийся его кожи своей мягкостью, теперь гуще и кислее — это окунает Чонвона в самый настоящий вакуум из только что полученного осознания.       Далеко не всё стоило говорить сестре.       Не о Джее.       Не о человеке, о котором он сам знает ничтожно мало.       — Но это ведь явно не конец всей истории? — в конечном итоге спрашивает Чэнни, наклоняя голову в намёке на любопытство.       Теперь, когда её интерес стал крепнуть на глазах, слезть с темы не получится. В глазах напротив горит неумолимая жажда узнать больше и, в случае чего, превратить в почву для получения выгоды.       Этот блеск во взгляде Чэнни Чонвон узнает из тысячи.       — У него есть связи, Чэнни. Внушительные связи. — выдаёт он, убеждающе заглядывая сестре в глаза, — И у меня есть возможность этим воспользоваться.       Чэнни аккуратно вскидывает брови — невербальный знак продолжить.       Чонвон вздыхает.       — Он обещал мне договориться об условно-досрочном. Три года вместо семи лет.       Глаза Чэнни округлились от недоверия. По выражению лица несложно было понять: всё, что было услышано, воспринималось как нечто, не имеющие оснований для существования. Вокруг них всё наполнено абсурдом, но слова Чонвона — в несколько десятков раз сильнее.       — И ты поверил? — закономерный вопрос.       — Это моя единственная надежда.       — Это глупо, Чонвон.       — Я знаю. — гнёт свою линию, несмотря на явное неверие со стороны сестры, — Но по крайней мере есть слабая гарантия того, что согласие на секс с незнакомым альфой принесёт мне хоть какую-то пользу. Если говорить иначе, это практически деловые отношения. Услуга за услугу.       Чэнни не выглядит убеждённой. Пусть и не разочарованной в поступках брата, но искра надежды на здравомыслие гаснет с каждой секундой всё быстрее.       — Это не деловые отношения, и ты это знаешь. — устало произносит она.       Чонвона это не берёт.       — Я просто хочу попробовать. — убедительнее толкует он, но уже скорее себе в попытках самоубеждения, нежели Чэнни, — В конце концов, я практически ничего не теряю. Лучше быть изнасилованным одним человеком, чем целой толпой.       Сестра вздыхает который раз за всё то время, что они находятся в камере. Тусклая мука расплывается у неё под кожей и показывается наружу через кислящие феромоны, не перестающие нападать на обоняние Чонвона.       — И когда вступят в силу ваши «отношения»? — всё с той же измученной интонацией произносит она, сжимая губы от неверия того, что подобная ситуация взаправду существует.       — Не знаю. — пожимает Чонвон плечами и опускает глаза, — Я совершенно его не понимаю. Он ясно даёт понять, чего хочет, но не делает решительных шагов в этом направлении. А брать инициативу на себя я не стану. Сейчас я довольствуюсь тем, что он меня не трогает.       Чэнни касается его ладоней, тем самым привлекая внимание.       — Но так не будет длиться всё время.       — Я знаю.       Она кивает, что Чонвон замечает краем глаза.       Одна из её рук тянется к сумке, что грозится свалиться с края дивана, и выуживает оттуда целлофановый шуршащий пакет. Чэнни протягивает Чонвону едва ли не под нос.       — Там блокаторы, противозачаточные, ароматические пластыри, презервативы и таблетки экстренной контрацепции. — перечисляет она, взмахнув рукой в притворно-безразличном жесте, — На всякий случай.       Заглянув внутрь пакета, Чонвон едва не ахает. Куча картонных коробок, которыми наполовину набит пакет, смотрят на него в ответ. Глаза хватаются за неизвестные названия и разнообразие ярких цветов на упаковках. На самом верху содержимого Чонвон замечает несколько пачек анти-ароматических патчей — практически те же, что он использовал до того как сесть в тюрьму. Обилие упаковок впечает его сильнее, чем сверхвыполненная просьба.       — Ты ограбила аптеку? — поражённо выдыхает он, продолжая разглядывать внутренности пакета.       Чэнни пожимает плечами.       — Кто знает когда я ещё раз смогу к тебе приехать. — говорит она, — А просить родителей привезти тебе подобное кажется немного странным.       — Они знают, что я занимался сексом. — Чонвон цокает, но соглашается. По этой причине вчерашним вечером он решил позвонить именно сестре, а не кому-нибудь из родителей.       Чэнни пихает его коленом.       — Но не в тюрьме и не со случайным альфой-преступником, не дающим тебе права выбора. — подмечает она, и с этим Чонвон спорить не может.       Он не знает, станет ли когда-нибудь делится этим с родителями. Всё, что произошло, происходит и будет происходить между ними и Джеем — нечто настолько деликатное и в какой-то мере запретное, что рассказав об этом, чувствуется фантомный остаток жирной грязи на коже. Поделиться с Чэнни показалось Чонвону вхождением в котёл, не переставающий вращать по кругу его грехи, и вновь напоминающим о том насколько сильно он пал в собственной выдержке. Остаток этой откровенности касается его лица и языка, давит весом, заставляя податься импульсу и сбежать от шепотков совести, не смолкающих ни в какое время суток.       Сможет ли он развить это дальше, за пределы этой комнаты или человека, сидящего рядом? Чонвон не знает.       Пока правда ласкает его ножами, обливает вином вместо желанной воды.       Но истины нет. Чонвон её не видит.       От страха ли или от слепоты?       Не то, на что он сможет ответить.       — Расскажешь им об этом? — смотрит на Чэнни с вопросом и ожиданием.       Возможно, всё разрешиться даже без его непосредственного участия.       — А ты хочешь, чтобы я рассказала? — встречно спрашивает она его.       Чонвон думает недолго.       — Нет.       Тихий хмык, полный заведомого знания, разносится по камере.       — Мой ответ такой же.

***

      Когда Чэнни, после истечения того полутора часа, что был им отведён, уводят, Чонвон в полной мере ощущает сияющую дыру внутри себя.       Пока надзиратель рассматривает во второй раз содержимое пакета, будто бы сумка Чэнни не проходила тщательного контроля перед входом в тюрьму, Чонвон терроризирует взглядом мрачность коридора.       В его руках альбом. Бледно-жёлтый, напоминающий желток отваренного яйца, который в иных случаях казался бы настолько тусклым, что стал бы вселять уныние. Но сейчас, на фоне тьмы, наполонившей все стены и углы колонии, он кажется единственным лучом света. Яркое пятно, случайно упавшее на слякоть, кажется Чонвону событием, сравнимым разве что с падением звезды.       Вокруг него ни души. Нет всевидящих, но вместе с тем слепых взглядов надзирателей; орущей толпы, давно потерявшей рамки человеческих границ; присутствия Властелина и то настроение, которое он дарит; словно его нахождение — нечто физическое и ощущаемое исключительно кожей.       Нет Джея.       Ни единого человека, который заметил бы слезу, скатившуюся с щеки Чонвона, стоило раскрыть первую страницу альбома.       На него смотрят шесть фотографий — три на каждой странице. Они расположены в ряд и под слабым светом потолочных ламп мелькают бликами так ярко, что могут заметить солнце. Но Чонвон смотрит мимо глянцевого блеска.       Он смотрит на Джиджин.       На каждой фотографии она. В гостиной родительского дома, около рождественской ёлки, с разрисованными ладонями, в футбольной форме и мячом под ногой. На каждой она улыбается, не стесняясь выпавшего зуба.       Джиджин счастлива, здорова, в безопасности.       Жива.       Её жизнь протекает с той беспечностью, которую заслуживает каждый ребёнок. Взрослый мир для неё — мечта, о которой грезят дети, ведь видят в этом возможности и блестящее будущее, распахивающие двери перед пылкими сердцами. Идеальная картина, не до конца омрачённая осознанием всей жестокости мира, окружающего каждого с самых первых дней.       Джиджин многого не знает и далеко не всегда может понять. В силу пятилетнего возраста, понятия некоторых вещей ей пока непостижимы, и Чонвон, как напоминает ему его эгоизм, хочет, чтобы так оставалось как можно дольше.       Он хочет надеть на Джиджин самые тёмные очки и закрыть уши руками, лишь бы уберечь её от того, что предстанет перед ней, стоит повзрослеть.       Та жизнь, от которой он убегал с кровью на одежде и мёртвым взглядом, когда-нибудь настигнет и её.       Через год, два или десять — срок не столько важен, сколько наличие самого факта.       Пусть годы сменяют друг друга с той скоростью, которую замечают лишь с возрастом, Чонвон знает, что в его глазах единственное останется неизменным — образ Джиджин.       Она останется ребёнком в его памяти, сердце и совести.       Пусть он сделал всё, что мог, в ту злополучную ночь, этого в любом случае оказалось недостаточно, чтобы стереть из их памяти события, протоптавшие нынешним условиям дорожку. Даже если Чонвон вооружится всем, что только сможет унести на своей спине, и восстанет против всего мира, несущего опасность, он не изменит прошлого.       Не исчезнет тот период, о существовании которого он мог подозревать лишь в своих самых страшных кошмарах.       И по итогу именно это оказалось реальностью.       Его дочь — единственный светлый и незапятнанный луч в мире, давно утратившим свою изюминку, стала для Чонвона символом всего.       Любви, веры, несправедливости, жестокости, надежды, прошлого, будущего и настоящего.       Столько же он сам у неё и отнял.       Палец обводит края глянцевой фотографии, где запечатлена вся их семья. Родители, держащие Джиджин за руки по обе стороны, Чэнни позади них с яркой улыбкой, и Джиджин с живыми глазами. Они на фоне моря и чарующего лилово-розового заката. В пределах кадра они все кажутся счастливыми, застывшими во времени, когда всё и вправду было хорошо.       Они делают шаги вперёд, пусть и с оглядкой на прошлое.       На Чонвона, который так и не смог полноценно двигаться на своём пепелище.       Слезы впитываются в хрустящие страницы альбома. Он быстрым движением руки захлопывает его, чтобы не размочить уголки фотографий.       Громкий хлопок страниц друг о друга, а за ними шелест.       На пол летит сложенный бумажный квадрат.       Чонвон поднимает его дрожащей рукой, пока проглатывает слёзы. Пальцы, онемевшие настолько, что едва держат края рисунка, не слушаются. Первый порыв — засунуть бумагу обратно в тепло между листами и не открывать до тех пор, пока на душе не уляжется буря.       Но финальный порыв выкручивает уверенность в собственной выдерже на максимум.       Он разворачивает бумагу медленно, растягивает настолько, насколько может позволить ему время. Шелест глохнет между вспотевшими ладонями, а непослушные линии от изгибов перестают играть какую-либо роль, стоит глазам захватить полную картину.       Жирные коричневые линии — деревянная лавочка.       Зелёные короткие штрихи — намёки на траву и цветы, пробивающиеся в выемках между белыми точками нетронутой бумаги и яркого карандаша.       Два силуэта, плотно прижатые друг к другу — Чонвон и Джиджин.       На фоне примитивный рисунок дома с несимметричными рамами окон, треугольной крышей и ярко-розовой дверью.       Над всем этим светит кислотно-жёлтое солнце и плывут кучерявые голубые облака с пружинообразными завитками.       В самом центре надпись тёпло-красным.

«Очень люблю тебя, папа!»

      Неумелые буквы. Кривые линии на стыке. Буква, написанная зеркально.       Надломленный хриплый всхлип на грани скорбящего воя гремит в стенах коридора.       Чонвон не слышит ни себя, ни того, что происходит вокруг. Он не видит больше рисунок. Зрение утонуло в мазках непроглядываемых слёз, опаляющих щёки бешенным потоком и жгучим напором, что жжёт кожу. Всё смазывается воедино, будто бы никогда мир не существовал в композиции.       Отныне всё — масса из оттенков, больше не ощутимых его глазами.       Горло дерёт от желания прокричать во всё горло. Пусть услышит вся колония, сбежится администрация и добрая часть заключённых, только и мечтающая увидеть пик его крушения. Пусть на дрожащих будто в припадке запястьях сомкнётся круг из холода металла, а по лицу прилетит усмиряющая пощёчина. Обширность коридора может смениться камерой для особо буйных заключённых.       Вселенная вокруг может изменить кардинально.       Ничего не изменится здесь — в глубине колотящегося сердца, не справляющегося с тем, во что Чонвон самолично себя завёл.       Дыра внутри может продуваться сквозняком и опаляться чужими прикосновениями, но не зарастёт. Не существует в мире метода, способного залечить то, что поправимо только временем.       Временем и сослагательным наклонением.       “А что, если бы?..»       Чонвон думает об этом постоянно.       Единственный вывод: лучше бы не стало.       В каждой вселенной, возможной жизни, возможном измерении он окажется здесь — в пустоте сознания и наполненности реальности, которая так и не смогла найти места для точки в истории его нескончаемых испытаний. Прокрутив историю во всех возможных порядках и способах, Чонвон остался бы там, где ему всегда было место.       В осознании того, что он не изменил ровным счётом ничего.       Он сгибается с приглушённым воем и утыкается лицом практически в самые колени. Рисунок сжимается в его руках, грозясь треснуть от силы захвата. Слёзы стекают по шее, не спешат прекращать свой путь до самого края кофты, сжимающей его кожу хлеще, чем могла бы смирительная рубашка.       Его плен не здесь — в колонии строгого режима и сроке в семь лет.       Его плен нарисован яркими карандашами на офисной бумаге, в виде не самых аккуратных линий и форм, отражающих реальность в качестве детской фантазии.       Чонвон здесь — на лавочке, в объятьях Джиджин, с улыбкой на губах.       А ещё он задыхается на кресле в коридоре тюрьмы, чьи-то руки пытаются поднять его с места, а голос — проникнуть в сознание.       Чонвон больше нет места в этом месте.       Физически его забрала тюрьма.       Морально он остался там.       В коттедже на окраине Сеуле, в ночи на двадцать девятое июня, со связкой ключей, отпирающей тяжелую входную дверь и закрывающую её навсегда уже для двух людей.       Пусть Чонвон здесь и останется в этом мире до поры, пока не придёт время.       Но он остался с Донву именно там.       В ту ночь умерло сразу двое.       Перестал дышать, увы, только один.