Падать ниже дна

      После скудного обеда у четверти заключённых омег была самая неизменная вещь на планете — кропотливая работа в швейном цехе.       На десятки станков, изрядно потряхивающих из-за видавших времён механизмов, приходилось как минимум два человека. На скрипящем стуле, держа грубую на ощупь ткань, за процессом накладываемых строчек следил один. Другой же упавшую на колючий от выступающих деревянных щепок стол новосшитую тряпку педантично разглаживал пыхтящим утюгом. Извилистые складки неохотно поддавались напору жгучего тепла, а после полученная вещица с небывалой скоростью приземлялась на дно холщового мешка, закономерно покоящегося у узкого пролёта между остальными островками швейных машин.       В колонии строго режима для осуждённых омег, несмотря на самобытность многих, практически всегда царил порядок. Как бы не влияла мрачность плесневеющих стен и строгость тюремных работников, пристально следящих за поведением заточённых, в атмосфере не смешивались нотки презрения, ненависти, сильного кастового неравенства и унижения. Напряжение и бдительность — порядок вещей, как и ненавязчивый звонкий свист со стороны швейной зоны под номером семнадцать. Постоянно сидящий за гудящей швейной машинкой мужчина, оттягивая смятую ткань пальцами, медленно поднимал ту выше с каждой лёгшей на неё полосой нитей.       Властелин никогда не позволял тишине воцарить в его присутствии.       Чуть севший от сигарет голос глох после длительного мелодичного свиста, сдуваясь, словно на манер отпущенного в воздух незавязанного шарика. Сероватые губы, обрамлённые тонкими линиями морщин, стянулись в упругую трубочку, через которую затхлый воздух просачивался в лёгкие. Его волосы, покрытые сединой, туго завязаны прилизанным пучком на затылке, прикрывающим прядками смазавшиеся от времени набивки. Мужчина держит широкоплечую фигуру прямой и не сгибается над низким столом, как многие, отчего и остаётся на фоне остальных трудящихся самой заметной персоной.       Когда стихает певучая напевка, Чонвон едва ли сдерживает облегчённый выдох.       Из его огрубевших от ежедневного тяжелого труда рук очередной стопкой полетела на дно мешка только-только выглаженная рубашка. Тёмно-синяя ткань с пришитыми вручную деталями запланирована как форма для полицейских. Плотная и совершенно неэластичная рубашка с короткими рукавами воняла пылью и сыростью. Не нужно внюхиваться, чтобы уловить аромат, заставляющий невольно почесать нос. Чонвон щурится от болезненного прикосновения горячей стали утюга с пальцем, но звука не подаёт, боясь нарушить хрупкую стенку образовавшегося молчания в помещении.       Властелин расслабленно штампует новые рубашки на его сторону стола, ритмично подёргивая ногой в такт шума машинки. Он не обращает внимания ни на замученные и безэмоциональные лица остальных омег, ни на скользящие по ним взгляды надзирателей, ни на тяжёлые закономерные выдохи со стороны своего постоянного «коллеги».       В свой самый первый день перевода в колонию для омег Чонвона без лишних слов Властелин забрал к себе под бок.       На тот момент молчаливый и крайне заметный на фоне других пожилой мужчина казался новоприбывшему радушным в отношении ещё молодого птенца, но доверия не вызывал. Как и каждый находящийся в этих толстых крепких стенах.       Властелин — тот, чьё настоящее имя никто не знает до сих пор, — предложил блеклую руку помощи за одним из круглых столов в столовой, хрипло заявив: «Отныне держишься со мной». Чонвон возражать и противиться не стал: за пару месяцев до начала суда вычитал, что в тюрьме быть другом намного лучше, нежели безликим проходимцем. И рослый, хорошо сложенный и высокий омега с видимыми признаками бывалых лет на морщинистом лице показался хорошим вариантом для вливания в новую среду обитания.       С высоты нынешнего опыта он бы посчитал иначе.       Пожилой омега, всегда держащийся небывало уверенно и стойко в окружении других заключённых и работников тюрьмы, раздражал не хлеще ежеутреннего постукивания дубинкой по прутьям камеры. Громкое чавканье во время перерывов на еду, привычка свистеть, чтобы развеять скуку, шумное шарканье обуви по полу — паразиты, сжирающие нервы Чонвона каждый прожитый день.       Но склизкое и хрипящее высмаркивание прямиком на поверхность стола терпеть не мог больше всего.       Властелин зажимает крупный нос с забитыми порами крупными пальцами, с брызгами оставляя на потрескавшемся столе следы соплей. Их размазанные силуэты растянулись у швейной машины. От подобной картины Чонвон не может не побрезговать.       К отсутствию привычного уровня чистоты и норм приличия за месяцы, проведённые в колонии, привыкнуть ещё не удалось. Чонвон — выращенный в максимально стерильных условиях с самыми чистоплотными на свете людьми, — с ранних лет приучен к крайнему уровню порядка. И резкая смена обстановки, где понятие гигиены размазано по стенам, а об интерьерном комфорте и вовсе не беспокоились, по сей день оставалась фактором, выбивающим из воспоминаний о былой реальности.       Скажи ему, что в тридцать лет вместо любимой работы и воспитания ребёнка он будет отбывать семилетний срок в тюрьме за жестокое убийство, не поверил бы.       Никто не ожидал, что порядочный омега из приличной семьи с устроенными благами во всех аспектах жизни, парой лет назад ставший счастливым супругом, а после — родителем, будет обвинён в нападении на брата собственного мужа. Родители с особым рвением оправдывали сына, заявившись в полицейский участок, убеждали следователя, что не мог их ребёнок убить человека. Друзья не подозревали, что будут вызваны на допрос и станут доказывать, что столь приятный человек, как Чонвон, ни на кого даже голос не повысит, не говоря уже о насилии. Маленькая дочь, разбуженная посреди ночи, не догадывалась, что последний раз увидит папу во время медицинского обследования и снятия вещественных доказательств.       Окружающие не верили, что Чонвон сам придёт с повинной и признается, что защищал собственного ребёнка от сексуализированного насилия.       Вереница событий, начавшихся тем злополучным вечером, когда вскрылись самые страшные тревоги любого родителя, закончилась в одночасье, стоило прозвучать стуку молотка судьи и окончательному приговору. Разбирательства, растянувшиеся на мучительные четыре месяца, а после два заседания суда — такова цена решения, принятого Чонвоном в субботний вечер. Того решения, которое мгновенно зародилось в голове, стоило только узнать правду, скрываемую от глаз столько времени.       Все заявляли, что это было слишком радикально, слишком жестоко и бесчеловечно.       Но не для омеги, пережившего страдания своего ребёнка с ним наравне.       Он встряхивает очередную рубашку, чтобы разгладить слабовыраженные складки. Рука тянется к рукояти утюга, когда его севшим голосом отвлекают:       — У Сохёна течка сегодня начнётся. — доносится по левую сторону от омеги.       Чонвон с нахмуренными бровями поворачивается к Властелину. У того из-под веса бледной губы торчит острие иголки с просунутой в неё ниткой. Седые волосы полосами упали на смуглую кожу с неглубокими линиями морщин, облепивших вытянутое лицо с поплывшим контуром. Крупные низко посаженные глаза с начавшей мутнеть радужкой смотрят исподлобья, внимательно наблюдая за нечитаемой реакцией.       — Очень важная информация. — безразлично произносит Чонвон, возвращаясь к глажке. Тяжесть утюга приземляется на ткань.       Властелин со свистом выдыхает, чем заставляет омегу противно поморщиться. Никогда не любил свист.       Пожилой мужчина придвигается к Чонвону ближе на скрипящем круглом стуле. Металлические ножки громким скрежетом проезжаются по каменной кладке цеха, чем привлекают некоторое нежелательное внимание. Надзиратели сразу же кидают на их пару взгляды, но ответного взора со стороны Властелина хватает, чтобы любопытные глаза переключились на кого-либо другого.       Шёпот ложится на ухо:       — Намечается блат-хата. Грех не наведаться на горяченькое. — и блеснувшие жаждой глаза устремляются в дальнюю сторону помещения, где за таким же столом, скрючившись, сидел кучерявый омега. Даже со внушительного расстояния до нюха доносился его начавший густеть нежный сладко-молочный аромат.       Сохён по натуре довольно аккуратный и совершенно неподходящий для подобного места парень. Слишком юный, слишком ранимый и чувствительный.       Вопросом времени оставалось то, насколько быстро его поглотят здешние устои.       Чонвон окидывает узкую спину юноши пустым взглядом, но интереса, как у Властелина, не разделяет. Кожу окатывает омутом щекочуще-противных мурашек, выступающих отметинами на открытой шее.       — Как-нибудь без меня. — с тем же безучастием произносит он, отодвигаясь от мужчины.       Властелин проходится глазами по фигуре напрягшегося Чонвона, слишком сильно прижимающего утюг к рубашке. Окативший их лица пар рассеивается тяжёлым взмахом крупной ладони.       — Отказываешься от возможности поиграться с молоденькими? — хмыкает омега.       На пробивший от отвращения вопрос Чонвон закатывает глаза, кидая рубашку в кучу таких же. Мешок едва ли наполнен наполовину.       Властелин, оперевшись локтём, скрытым за синей тканью тюремной формы, о стол, наблюдает за омегой. Чонвон даже глазом не ведёт на откровенные разглядывания, пока расставляет разбросанные перед лицом мотки ниток.       — Всё-таки жопник?       Омега, сжав плотнее в сухой ладони плотные нити, дышит глубже. Прямолинейность на грани с грубостью — не случай, а обязательство. Подобное слышать из уст заключённых давно вошло в привычку, в особенности — от Властелина. Тот никогда не слышал о тактичности.              Он ничего не отвечает, а лишь красноречиво перемещает взгляд на лежащие обрубки ткани, из которых в будущем должна выйти рабочая форма для людей извне. Изгиб брови невербально намекает старшему продолжать работу, а не вести беседы впустую.       Властелин после минут томного ожидания разочарованно выдыхает и машет головой с седыми волосами. От тех несёт отдушками табака.       — Хрен с тобой. — хмыкает он, принимаясь обратно за работу.       Вновь упавшая на цех тишина устаканивает прыгающие в голове Чонвона назойливые мысли. Властелин рядом уже без особого энтузиазма прошивает ткани, поджимая утончившиеся от приближающейся старости губы. Никто, за исключением начальника тюрьмы и пары уже бывалых в омежьей колонии работников, не знает ничего личного о жизни пожилого омеги. Малый процент всё ещё сидящих помнят переселение Властелина в стены с колючей проволокой. В основном, именно он и встречает всех новоприбывших в объятия удалённого от цивилизации места.        Единственное, что Чонвон за четыре месяца отсидки смог узнать — это обвинения в сторону Властелина: организация крупной наркоимперии на берегах Восточной Азии, поставка и хранение наркотических веществ, рэкет, содержания притона с проституированными омегами. Срок, как стало ясно, ему впаяли внушительный.       После попытки побега и дачи взяток вышестоящим обвинение помножили ещё на два.       Годы пребывания в колонии сделали своё дело вкупе с характером уже бывалого по жизни омеги. Он заработал авторитет, доверие и репутацию, и в процессе — именитую кличку, заменившую имя. То осталось на памяти судебных протоколов и документов в столах следователей, но никто здешний даже попытки не допускал узнать о Властелине больше, чем тот позволял сам.       Однако, Чонвон о местном короле знал чуточку больше, чем должны располагать рядовые заключённые.       Тот слишком любил курить — неудивительная деталь с учётом того, сколько курящих омег крутилось вокруг. Но напичканные по разным углам колонии пачки стали первой раскрытой тайной о личности пожилого омеги. Чонвон самостоятельно высматривал на стенах в дырках между крошащейся плиткой запихнутые табачные фильтры.       На каждом приёме пищи ему приносят кофе. Он — непозволительная роскошь для остальных, но не для Властелина. Дежурные повара всегда намешивают ароматный горький кофе с отмеренным количеством молока в высокой кружке, не смея тратить запрятанные в закромах пакетики с мелкоизмельчённым порошком на кого-либо другого. Тягучий аромат растекался по столовой потоком, и даже Чонвон — нелюбитель кофейных и крепких напитков, — невольно водил носом в сторону привычно-непривычного запаха. Омега нередко оказывал добродушную услугу и угощал новоприбывшего парой глотков слишком горького напитка.       Но больше сигарет и кофе Властелин любил, что несомненно, власть.       Власть и омег.       Сексуальные связи между представителями одного вторичного пола в местах не столь отдалённых никто не воспринимал в штыки, как было в пределах свободного мира. Зажимающие друг друга омеги по углам Чонвон что там, что здесь воспринимал с превеликим радушием. Но уровень отчаяния в большинстве из них, желающих хоть каким-нибудь способом утолить голод по чужим ласкам, щемило в районе сердца. Многие из омег, залезающих друг на друга, не окажись в таких условиях, не воспринимали бы друг друга как объект влечения. Ограниченность свободы и выбора сделали своё благородное дело, когда остаётся лишь две протоптанные дорожки: терпеть или поддаться искушению, искусственно слепленному играющими желаниями.       Однако Властелин играл в другой команде.              Его влечение к омегам было ничем иным, как осознанным и, что важно, самым правильным исходом. Уже взрослый мужчина, переходящий за порог активных лет, ласкал тела других заключённых не с мыслями об альфах, а лишь диктуемый собственным вожделением. Внушающий уважение возраст не пугал молодых и совсем зелёных омег, без лишних вопросов раздвигающих ноги перед авторитетом колонии. Дело было взаимовыгодным.       И с первого своего дня в лице заключённого под номером «3114» Чонвон узнал, что оказаться выбранным Властелином на ночь — благословение. Ведь понравившись пожилому омегу телом и навыками, можно в будущем обеспечить себе настолько комфортное пребывание в тюрьме, которое только мог получить ничем непримечательный осуждённый.       Потому все возможные мелочи, при помощи которых остальные омеги пытались привлечь внимание самой статной фигуры в колонии, Чонвон стал замечать сразу. А когда Властелин протянул руку помощи в адаптации, то и подавно.       В душе от подобного становилось по-доброму смешно, но до момента, пока всё не начинало выходить за берега, где омега оказывался нагим в компании Властелина.       Об услышанных вещах он предпочитал вспоминать молча.       Тюремные камеры таили в своей истории множество секретов, о которых никому более на расскажут. И то, что происходит в одной из них, скрытой в тени от недостающих лучей света, не худшее из зол.       Чонвон убеждён, что бывало в разы хуже.       По цеху вновь разносится певучий свист, пуская по углам многоголосое эхо. На пение Властелина никто не оборачивается — давно привыкли, что в моментах, когда каждый погружался в пучину собственных мыслей и замолкал, король давал о себе знать. Постоянное напоминание об его вечном присутствии в каждой части тюрьмы — вот к этому Чонвон не привыкнет, скорее всего, никогда.       Он коротко оглядывает окружающих: каждый занят своим делом и не смеет отвлекаться на посторонние вещи. С разными временными промежутками партии сшитой одежды падают на мешки, некоторые из которых медленно перетаскивают к выходу из цеха на склад. Над их головами парит шум тяжёлого дыхания и пыхтения. От непрекращающих работать утюгов исходит горячий пар, увлажняющий лицо выступающими каплями пота. Работающие омеги украдкой утирают взмокшую кожу.       Властелин не сдерживается от лёгкого прикосновения предплечьем к собственному лицу. Шуршащая ткань тюремной рубашки проходится по изогнутой горбинке крупного носа, собирая прозрачные солёные линии. Чонвон наблюдает искоса, как пожилой мужчина юркнувшим меж зубов языком увлажняет губы, однако глаза на произвольно лежащую на столе ткань не опускает. Чёткий для своего возраста взгляд упрямо направлен вперёд и не колеблется по сторонам, концентрируясь на цели.       Сохён, ощущая тяжёлое фантомное прикосновение к себе, ёрзает на стуле. Цветущий мягкий аромат, напоминающий парное молоко, распустился по всему цеху. По повышенному уровню концентрации иных запахов — пока менее навязчивых и ощутимых, — ясно, что остальные омеги ярко чувствуют Сохёна и его приблизившуюся к порогу своего развития течку. И дёрнувшиеся кадыки надзирателей показывают, что скоро это событие станет общеизвестным достоянием.       Властелин бесстыдно облизывает фигуру юного омеги, открывающуюся из-за отсутствия спинки стула и стоящих перед ними столов. Прямая линия узкой спины, спрятанной за формой, сужается в элегантную линию талии, кажущуюся слишком хрупкой и практически подростковой. Её плавный изгиб переходит в пышность бёдер с белоснежной кожей — та всегда приковывала внимание в общих душевых, пока молоденький омега стыдливо зажимался в углу кабинки и стоял полубоком к сокамерникам, лишь бы не показывать прелестей своего тела.       Сохёну недавно исполнилось двадцать лет. Чонвон узнал случайно — как и многое, что уже успел уяснить, будучи заключённым, — во время работы в саду. Парня заключили под стражу и назначили срок за проституцию — одно из самых распространённых обвинений среди омег. Он не знает, как долго длился период продажи собственного тела, однако с уверенностью мог утверждать, что ладони парнишки, прикрывающие точечные шрамы на голых бёдрах во время приёма душа, говорили не о лучших условиях «работы».       Тот был слишком молод для решётки и четырёхзначного номера на груди, и столкнуться с грязной реальностью заключения ему пришлось практически сразу. Чонвон не уверен в своих домыслах и выводах, однако слишком сильная концентрация чужих запахов на едва ли подростковом теле по утрам была делом крайним.       Среди всей той мешанины он всегда находил блеклый, но запоминающийся аромат Властелина.       Лаванду, окутанную в шлейф засушенных трав, Чонвон помнит слишком отчётливо.       Адамово яблоко Властелина несдержанно дёргается под защитой обвисшей тонкой кожи. Его глаза не слезают с Сохёна, что старательно концентрируется на работе, и с нескрываемым голодным желанием ползут по линиям тела. Молодой омега от этого неловко поджимается на своём скрипящем стуле.       Однобокую улыбку с выскользнувшим сточенным клыком Чонвон замечает прежде, чем окончательно отвернуться.

***

      За длительной и монотонной работой пролетают часы, стремительно приближая долгожданную прогулку перед ужином и час свободного времени. Единственным, что Чонвон мог хорошего выделить в своём заключении, было завершение дня. Пору, когда уставшие конечности болезненно ноют, а по голове словно стукнули молотком, и после однообразного труда часовая прогулка под ласками свежего весеннего ветра вкупе с щебетанием окружающих, он однозначно холил и лелеял всем сердцем.       Это напоминало о беззаботных днях, когда вместо тяжёлых мешков в руках были папки, наполненные страницами документов, а лицо облизывала прохлада в моменты, когда стеклянные двери компании мягко закрывались за его спиной. Когда после изматывающего дня он возвращался домой, где голоса малознакомых людей ему заменял радостные вскрик ждущей дочери и объятия от мужа.       Вещи, заполняющие пустоту в месте, где некогда было счастье, таковым казавшееся.       Чонвон плотнее кутается в лёгкую куртку. На улице во всю цветёт апрель, только вступивший в силу после дождливого и морозного марта. За высокими бетонными стенами, украшенными сверху смотровыми вышками и спиральными цепями колючей проволоки, медленно начинают распускаться набухшие почки листьев, рассыпанных по увесистым веткам деревьев. На обширной площадке, служащей и уличным стадионом для занятий, и пространством для построения, парами по двое в ряд бредут омеги. Все без умолку болтают о своём, ехидно посмеиваясь, когда замечают суровые взгляды надзирателей, наблюдающих за ними поодаль. Колонны заключённых неспешным шагом вымеряют выделенное им для прогулок пространство и как в первый раз рассматривают уже давно знакомые пейзажи.       Сбоку от Чонвона привычно молчаливым бредёт Сохён. У того руки слишком короткие для рукавов куртки, потому добрая часть скрывается за свисающей частью. Склонённая к исписанному трещинами и выбивающимися из них редкими зелёными травинками бетону голова со взрывом густых волнистых волос, забавно подпрыгивающих при каждом шаге, висит в таком положении ещё с выхода из цеха.       Довольно неразговорчивый Сохён сейчас молчит громче обычного.       — Это не больно. — негромко произносит Чонвон, наблюдая за синеющей полосой горизонта, где давно скрылось солнце. Его голос теряется в кутерьме фонового шума, — Даже не заметишь как всё закончится.       Сохён с недоумением на лице поднимает голову. Большие и по-детски сверкающие глаза глядят на него пристально, но с ноткой непонимания. Его пухлые губы, напоминающие завязанный аккуратный розовый бантик, уже готовятся распахнуться в интересующем вопросе, однако взгляда от Чонвона хватает. Смысл улавливает сразу же.       Хрупкие плечи грузно опускаются под мешковатой тканью.       — Правда так думаешь? — убитым тоном усмехается он, но в этом нет ни намёка на веселье. Голос абсолютно безнадёжный, — Они накинутся на меня толпой, а я даже не смогу дать отпор, потому что в течке все мозги словно через уши вытекают.       Сладкий запах юного омеги мгновенно тускнеет, оставляя свой приятный шлейф за их спинами. Молочный аромат теряет краски, оставаясь в носу пустым сборищем безвкусной смеси. Чонвон оглядывает профиль Сохёна и подмечает, какая тяжесть залегла в его глазах. Такая, словно вместо положенных двадцати лет омега прожил все девяносто.       — В этом и преимущество — ты в течке. Организму так легче пережить любую боль, оказываемую твоей заднице.       Сохён хмыкает почти недоверчиво, однако по едва ощутимому шажку в его сторону видно, что вслушивается в чужие слова. Старается понять и утихомирить бурю в груди перед смерчем.       — Когда я работал, чтобы выжить, мой сводник запрещал переживать течку как все нормальные омеги, — внезапно делится парень, пнув мелкий камень под ногами, — Говорил, что не хочет потом возиться с залётами и нашим никакущим состоянием. И, видимо, доставлять нам нестерпимую боль ему нравилось не меньше.       Чонвон молча выслушивает откровения Сохёна, с надломленностью ведающий о своей прошлой жизни. Практически никто в колонии не добился от новоприбывшего откровений, как бы не давил. Его недоверчивая и скрытная натура слишком неожиданно обнажается в самый расслабленный момент дня. Ужасы прожитой жизни выливаются с очагом невысказанной боли.       — В моменты цикла, если мы забывали принимать блокаторы, он запирал нас в старой квартире на окраине города без еды и воды. Везло, если нас было несколько, однако в одиночку там было нестерпимо сложно. Один из омег попал в больницу от обезвоживания, — скатывается в шёпот Сохён, вновь опустив голову, — Там и умер, а сводник ни слова об этом не сказал. Документов ни у кого не было, как и денег. Хоронили мы его на лесополосе, пока ехали втроём на вызов.       Омега заглушает шмыганье носа рукавом куртки. Вихрастые волосы путает окативший их ветер, отчего те поднимаются в воздухе и плавно приземляются на покосившиеся плечи.       Своих слёз и дрогнувших губ Сохён не показывает: прижимает ладонь к глазам и нещадно трёт, вжимая все стекающие слёзы обратно. Сжавшийся в комок собственных воспоминаний юноша не оставляет в сердце места показному безразличию, как и незабытые родительские привычки. Внутри неприятно колется смесь сострадания и немого смятения, и Чонвон, несмотря на внешнюю отстранённость, не сдерживается от порыва положить руку на худощавое плечо омеги и прижать к себе. Пахнущая мылом и ветром макушка упирается в тонкую линию челюсти, когда старший подбивает Сохёна ближе. Его дрогнувшее от прикосновения тело отдаёт волной тепла.       Он ничего не говорит, пока ведёт их обоих в сторону скамейки. Вся группа разбрелась по участку и мало кто наблюдал за одиноко усевшимися рядом с баскетбольным кольцом омегами, тесно прижатыми друг к другу. Приглушённые ладонями выдохи Сохён старается смягчить до тотальной тишины, пока Чонвон мягко оглаживает его плечо, задумчивыми глазами измеряя передвижения отделённой от большинства группы омег. Во главе которой, естественно, был Властелин.       Глаза в глаза и Чонвон улавливает многое. Пожилой мужчина не меняет маску спокойствия на своём лице, и сам омега не поддаётся на притворно-умиротворённую улыбку на чужих губах. Спокойствие и решимость у Властелина всегда идут бок о бок.       Не отступит ведь.       Отвернуться заставляет голос.       — Откуда ты знаешь?       Чонвон видит тёмные разводы от упавших слёз на ткани штанов и дрожащие порозовевшие ладони юного омеги. Тот поднял заплаканное лицо с раздувшимися щеками, на которых проступали совсем крошечные капли веснушек. Под крупными крыльями носа поблескивали остатки нестёртой влажности.       — О чём?       Сохён выдыхает устало и опечаленно.       — О боли. — шепчет он, — Тебя уже насиловали здесь?       Парнишка взыскающе скачет глазами по чужому лицу. Наверняка потускневшие глаза взрослого омеги говорили об уровне трагедий, выпавших на его участь, но вряд ли могли поведать, какого именно содержания эти ужасы сохранились в голове.       При посттравматическом стрессовом расстройстве бывают случаи, когда мозг блокирует воспоминания о вещах, разрушивших привычную картину мира, где господствовало спокойствие и безопасность. Последствия от нанесённой травмы могут быть слишком сокрушительными и заставить стереть из памяти любые напоминания о моменте, разделившим всё на «до» и «после».       Чонвон трижды в жизни невезунчик, ведь с диагностированным расстройством умудрился помнить абсолютно каждую деталь кошмара длиною в целый год лет.       — Здесь — нет, — выдыхает он облачко пара, расплывшееся в синеве вечернего неба, — Но дом — самое небезопасное место для омег.       Спустя пару секунд, растянутых нависшей над ними тишиной, Сохён заторможенно кивает и шумно сглатывает. Короткого ответа, едва коснувшегося посторонней истины, ему пока хватает сполна. Он поджимает ноги и старается дышать тише, игнорируя не ушедшие сопли в полости носа, и дальше не интересуется.              Чонвон всё равно не стал бы вдаваться в подробности.       Но стереть перед глазами картину, на которой порвались шаблоны всей семейной жизни, уже не сможет.       К новой жизни он явно привыкнет не скоро.

***

      За ужином Чонвона, ожидаемо, подсаживает к себе за стол Властелин со своей компанией.       Все в ней как на подбор: разрисованный вдоль и поперёк мускулистый мужчина, которого, если не изменяла память, звали Мунхи; худой, словно сучок берёзы, и бледный Кихён; крашенный хной в рыжий и несуразный в своих боевых шрамах Юбин вместе с мелкой шайкой блеклых лиц, на которые Чонвон практически никогда не обращал внимания. Они оккупировали почётное место в самом сердце столовой, расположенное прямиком под холодным светом висящих светильников. Три шестиугольных стола, соединённых друг с другом, образовали нелепый круг с небольшими проходами между ними и другими обеденными участками в помещении. Обилие стульев вокруг этого круга власти наводило на вопрос: «на кой чёрт их столько, если количество восседающих остаётся неизменным?».       Когда поднос приземляется на пластиковую поверхность, писклявый голос Юбина стреляет в уши:       — Слыхал новостю? — фыркает тот, опираясь костлявыми локтями в стол, — Барин болтает, что к нам других заключённых подселят.       Его негромко сказанные слова мгновенно подхватывают все сидящие за столом, с важным видом начиная кивать. Один лишь Властелин, скрестив руки на широкой груди, оглядывает прямо сидящего Чонвона.       Тот палочками зачерпывает внушительный кусок слипшегося риса и немного свинины. Обросшие лишними волосками брови сдвигаются к переносице.       — К нам? Кого? — чуть хмурится он, торопливо прожёвывая пищу. После прогулки живот словно скрутили в морской узел, — Других тюрем для омег в Корее нет?       Кихён и Юбин после его слов тихо хохочут, подтягивая к себе слабые насмехательские оскалы со стороны других сидящих за столом. Даже на каменном лице самого старшего из них проскальзывает тень улыбки.       — Я сказал что-то не так? — хмурости на лице Чонвона становится больше.       Кихён фыркает на манер жирафа.       — А кто сказал, что будут омеги? Болтают, что альфы сюда присядут. Их крышу накрыло из-за каких-то неполадок, потому временно прибортуют к нам.       Непроглоченный кусок встаёт комом в горле. Чонвон с недоверием смотрит на косое лицо Кихёна, нелепо пытающегося сдуть со лба чёлку. Омега, не теряя настроя во взгляде, сразу поворачивается к Властелину, надеясь услышать его слово.       Тот сверлит нечитаемым взглядом.       — Это нарушает закон. — выдаёт он, отложив палочки: сейчас явно будет не до еды, — Тюрьмы обязаны быть раздельными.       Юбин, смело отпивший половину стакана разбавленного яблочного сока, смеётся, не скрывая. Проглядывающая меж губ чернота прогрессирующего кариеса пестрит едва ли ярче его жгучих травмированных волос.       — Тебе ли пиздеть о законе? Здесь все это на хую вертели, начальник — в том числе. Ему за содержание спермоносцев барашек отсыпят, потому и соглашается без лишних слов. — небрежным тоном проговаривает рыжий омега, откинувшись на спинку стула, — Продажный ублюдок.       Колония с самого начала была полна секретов для несведущего в противозаконных делах Чонвона, но он и думать не смел, что находясь в сердцевине этого котла криминала, ему столько будет неизвестно.       — Платить за размещение? — спрашивает он, придвинувшись на стуле чуть ближе, что нижняя часть груди упёрлась в край стола, — Так разве делают?       — Мало кто, но эта антилопа из любого бабло выкрутит. Дают возможность — он ей во всю пользуется. — неожиданно подаёт голос Властелин. На его лице залегла тень задумчивости и нечто, напоминающего постепенно выстраиваемую решимость. — Что думаешь?       Короткий, но несущий в себе слишком много вопрос Чонвон встречает с неясным чувством в груди. Что можно прокрутить в голове после известий, где в и без того беспокойную скрытыми кошмарами обитель придут те, чью чудовищность нельзя оправдать никакими способами? Сколько было прочитано и услышано новостей, где главным эпицентром катастрофы являлся никто иной, как альфа?       У Чонвона язык не поворачивался называть всех представителей противоположного вторичного пола рычагом всех бед. В конце концов, он вырос с альфами, влюблялся в них, вышел за одного замуж и родил от него ребёнка. Его любовь к ним была обусловлена природой и, как казалось, её нарушить не могло ровным счётом ничто.       Нынешний Чонвон такие мысли хоронил без шанса на осквернение.       — А что тут думать? Альфы как животные: ни самосознания, ни воспитания, ни норм приличия. Присвоить себе и воспринимать тебя, как мясо — их первостепенная цель. — изо рта вылетают слова на пулемётной очереди. Полное отсутствие фильтрации и смягчения углов, всегда присущее интеллигенту из благородной семьи. Только та пора миновала уже слишком давно и бесповоротно, — Потому мы в полной амбе.       Это было, наверное, единственным словом из местного блат-задачника, которым Чонвон стал грешить в первые недели. Лексикон здешних людей поначалу вводил в ступор и тотальный отлёт от привычной манеры речи, однако круглосуточное нахождение с уже бывалыми заключёнными, слишком доходчиво объясняющими суть своих реалий, медленно втянули новоприбывшего в свои сети. Но дистанцию с другими едкими и непривычными на слух словами он держал отлично.       Безымянный омега, имеющий поразительное сходство с взъерошенной из-за ветра патлатой собакой, хлопает длинными ладонями по столу и самодовольно улыбается, не стесняясь отсутствия передних зубов.       — Да мы их сразу приструним и всё! Альфа-не альфа — разницы никакой! Здесь мы хозяева!       Его порыв мгновенно остужает рядом сидящий Мунхи. Исписанная чернильными узорами, порядком уже поплывшими синеющими пятнами, рука проходится по волосатому затылку омеги и шлёпает с немалой силой. Чужая голова отскакивает от удара вперёд. Смешков не сдерживает практически никто, за исключением Чонвона и Властелина.       — Ты не возвышайся. — добавляет уже словесно Мунхи притихшему омеге, — Своими костями ты максимум шкета пришибёшь, а на амбалов, коих среди альф целый вагон, явно не полезешь. Если не хочешь, чтобы тебя в розочку превратили, конечно.       Ажиотаж вокруг сплетни после слов Мунхи утекает, как сточная вода. Ощутимо прерванная на неоднозначной ноте беседа оседает на них незавершённым пунктом.       Чонвон возвращается к начавшему остывать ужину. Безвкусные на языке рис с недосоленной свининой в жирном соусе набивают желудок, но не насыщают. От тюремной пищи ждать излишеств никто и не станет, если не считать Властелина, на чьей тарелке всегда собиралась блюда на зависть даже тем, кто находился за пределами решетчатых стен. Однако даже скудных продуктов омеге хватает, чтобы постепенно наесться, напоследок оставив небольшую порцию кимчи и стакан с соком.       Криво обрезанный капустный лист в слое острых специй Чонвон доносит до губ одновременно со словами Властелина:       — Мы и не будем на них лезть. Это наша территория и наши правила. Их авторитета здесь нет и никогда не было, потому играют по нашему. — севшим и чуть огрубевшим от прожитых лет голосом произносит тот, склонившись над столом, — Они приедут не балдеть по-чёрному, а отбывать срок. Вот и устроим им баньку.       Короткая, но по-своему воодушевляющая речь поднимает вновь в пределах стола волну ликования и предвкушения. Разношёрстные омеги довольно друг другу улыбаются, уже ощущая вкус превосходства на губах. Только Чонвон всеобщего воодушевления не разделяет, задумчиво покусывая концы палочек.       — Возрастом своим задавишь? — доносится от кого-то из омег.       На колкое высказывание Властелин лишь ухмыляется.       — У меня прописка здесь пожизненная. У них — маловероятно.       Гул с новой силой грузит их общее пространство. Окружающие с искрой интереса и тревоги поглядывают на компанию в центре столовой. Надзиратели, стоящие на каждом углу помещение, тоже во все глаза следят за особо разговорчивой компанией, но никакой попытки утихомирить не предпринимают.       Проплаченных видно за милю.       — Властелин скрутит их в бараний рог! — очередной выкрик, что Чонвон улавливает в ворохе восторга. Эйфория безвозвратно захлестнула омег.       — Это потом, — машет тот бегло рукой, тем самым оставляя разговор до лучших времён, — Сейчас мне интересно другое: о чём трындели сегодня с Сохён-и, гиена?       Назойливое прозвище, прицепленное к нему сразу же после того, как стала известна причина попадания Чонвона в колонию, морозило уши не хуже январского холода. Властелин окрестил этим глупым и точно издевательским клеймом прибывшего без шанса на отказ, потому при каждом упоминании себя подобным образом ряды зубов с еле сдерживаемой злостью встречались друг с другом.       Он коротко откашливается от не вовремя проглоченного куска кимчи. Глаза окруживших его омег мгновенно заостряются на Чонвоне, выжидающе желая услышать заинтересовавшую их информацию.       Естественно, как день, что контакт «одного из них» с будущей жертвой поднимет на уши не хуже утренних подъёмов. Чонвон и не надеялся, что оказанное неожиданно для себя самоволие в отношении неродного ему человеку останется незамеченным, однако в глубине души желал, чтобы тема была потеряна в ворохе других и не поднималась вовсе.       Но вопрошающие глаза сверлят в нём тысячу болящих дыр, потому, проглатывая прохладный поток безвкусного сока, чтобы пропустить застрявший кусок в горле, негромко произносит:       — Спрашивал про отгульные в период течек.       Краткое враньё однозначно пойдёт на благо им обоим. Чонвону, честно говоря, безразлично мнение посторонних людей об его персоне, потому быть уличённым в обмане, даже столь несущественном, не колышет ничего внутри. Но червь сомнений, заползший слишком глубоко после злополучного субботнего вечера, начинает шевелиться и настаивать на том, чтобы кинуть осторожный взгляд в сторону Властелина.       Чтобы проверить реакцию, от которой будет зависеть судьба.       Его или Сохёна — скрытый от ответа вопрос.       Но омеги, кажется, не улавливают в спокойном и непоколебимом тоне и намёка на возможную ложь, потому и раздражаются насмехательством. Властелин, что удивительно, им подражает.       — Бедолага! — вытирая невидимые слёзы у глаз, во мгновение покрасневший Юбин хрюкает от смеха, — Нас и тут и там гоняют без колёс, а он думает, что ему выходных выстегнут!       Новые смешки становятся тише после по-отцовски трепетного голоса Властелина:       — Помягче давай: он зелёный и мелкий совсем. Здесь от силы две недели. — произносит он, но жирного блеска во взгляде это не умоляет. Чонвону от этого становится дурно.       — Две недели, а уже подарочек нам преподнёс. — произносит Кихён, шлёпнув рядом сидящего по плечу, — Просто благословение, а не человек.       — Это да. — блаженно кивает Юбин, мечтательно подняв глаза к побеленному потолку с мигающими лампами, — Где сегодня встречаемся? Он в пятой сотке живёт вместе с близнецами.       Чонвон пристально наблюдает за накатившим на морщинистое лицо пожилого мужчины раздумьем, совершенно точно являющимся показным. Более чем уверен, что их план по нападению на вчерашнего подростка был идеально обдуман ещё раньше, чем Сохён узнал о своём приближающемся цикле.       — Наведаемся после отбоя. — в итоге произносит тот тоном, полным ожидания, — Встретишь его ты, Мунхи.       Упомянутый с не менее противной ухмылкой кивает, полностью соглашаясь с отведённой ролью. Однако Властелин наигранно угрожает пальцем, хмуря густые седоволосые брови:       — Но не трогай. Просто проведи.       — Разумеется.       Атмосфера моментально переменилась и это Чонвон чувствует всеми фибрами. Его кожу, уже порядком взопревшую, окатили противные мурашки, поднявшие волосы на теле дыбом. Мысли и самовольно рисуемые картины того, какая ночь ждёт Сохёна, щекочут наполненный желудок, и грозятся выплеснуть недавно съеденный ужин обратно на поднос. Глоток практически закончившегося сока служит кратковременным спасением.       — Всё-таки изнасилуете его? — не своим голосом спрашивает он, прекрасно зная ответ.              Властелин посылает ему успокаивающе-добрую ухмылку, но на Чонвона она действует в точности наоборот: челюсть стискивается сильнее, зажимая бархатистую стенку щеки. Брызг крови на язык остужает разыгравшийся пыл.       — Не изнасилуем, гиена. — щёлкает пожилой омега его по лбу, словно несмышлённого ребёнка, — Лишь сыграем на «просто так».       «Погоды не сделало» — хочет выплюнуть он, но сдерживается. Из последних имеющихся в его теле, пережившем всё на свете, сдерживается.       — Не ссыкуй ты, Чонвон-а. — слишком сильно шлёпает его по плечу перегнувшийся через весь стол Мунхи. От удара то сразу начинает ныть, — Мальчик будет отполированным донельзя. Мы же не альфы, чтобы зверствовать.       Мерзкое гоготание утаскивает за собой логичное завершение диалога, чему Чонвон не знает: рад или же нет. Червь внутри мечется между двумя огнями слишком резво.       Властелин, поднимая со стола чашку с уже остывшим кофе, элегантно выпячивает мизинец и шепчет в ободок посуды:              — Нас ждёт цирковая ночь.              Чонвону остаётся лишь задумчиво кивнуть и уткнуться палочками в остатки своего ужина.       Власть имущие вокруг морали надели поводья.       Куда направят — туда и поскачет.