Падать ниже дна

      В душевой сегодняшним вечером ощутимо меньше народу. У ряда кабинок, разделённых невысокой стенкой с выпадающими камешками плитки, не толпятся привычные десятки желающих смыть с себя всю грязь и усталость рабочего дня. Омеги с небольшим количеством своих пожитков разбредаются по узким кабинкам и забрасывают грязную форму на стенку, совершенно не обращая внимания на отсутствие авторитетной части заключённых.       Властелина и его шайки Чонвон не видел с тех пор, как покинул столовую. В голове, после услышанных планов насчёт Сохёна, сплелись в единый клубок самые гадкие и отвратные мысли, от которых становилось дурно. В полусознательном состоянии он пробыл последние часы перед отбоем в библиотеке, невидящим взглядом листая случайно выбранные книги. Ранее полюбившееся дело сегодня прошло мимо, а всю концентрацию завоевало размышление о нынешнем бытие.       На месте Сохёна может оказаться кто угодно.       Молодого, но уже повидавшего жизнь омегу ждала одна из самых кошмарных ночей в жизни. Но никто из сведущих о сегодняшней «игре» не поспособствует её прекращению: противиться желаниям Властелина — выданный в руки пропуск на статус опущенного. Того, кто без лишних слов займёт место новоприбывшего омеги.       Чонвон успел проводить взглядом тонкий стан Сохёна, привычно забившегося в дальнюю кабинку. Изо перегородки выглядывала лишь патлатая голова с неровно рассыпанными кудрями, на которые через секунды стали стекать настойчивые капли воды из кряхтящего шланга. Омега не обращает внимания на гуляющий по душевой шум, ранее его настораживающий, и не оглядывается по сторонам в привычной неловкости перед тем, как стянуть одежду. Весь былой настрой зашуганного неизведанной обстановкой юноши утёк в водосток вместе с мыльной водой, струящейся по молодому и вскоре обезображенному чужими руками телу.       Дверь за последним вошедшим плотно закрывается и только тогда сам Чонвон задирает края собственной кофты. За пластиковой белой дверью, напоминающей хлиплый лист бумаги своей непрочностью, в ожидании стояли охранники. Их безразличные, но жадные до наблюдения глаза стреляли в толпящихся омег, наверняка пуская в голове мысли содержания, тянущего с омерзением поморщиться.       Наличие бет в омежьей тюрьме напрягало неимоверно сильно.       За громкими разговорами позади он стягивает относительно чистую форму, с небрежностью закинув на стенку. Худо-бедно, но собранные с подачек родственников средства личной гигиены жалко смотрелись на висящей полочке, грозящейся свалиться на мокрый пол. Бывалые привычки и рутина, напоминающая целый обряд с десятком баночек и кремов, педантично расставленных на отведённом для этого месте в шкафу, оставались ностальгическим воспоминанием о времени, когда даже столь простая вещь отныне казалась оплотом роскоши.       Единственное, чем оставалось довольствоваться: несушащий волосы шампунь, увлажняющая маска и цветочный гель для душа, заменяющий кусок дешёвого клубничного мыла.       По телу наперегонки друг с другом неслись прохладные капли. С горячей водой в паре кабинок всегда были проблемы и оказаться «везунчиком», попавшим в капкан холодного душа, было шуткой судьбы, от которой многие порой умудрялись сбежать. Смело повёрнутый спиной практически к самой двери, Чонвон заторможенными движениями намыливал покрывшиеся суточным потом волосы и сквозь блюр от водной завесы рассматривает кривые полосы шпаклёвки в промежутках уложенной плитки. Мысли о неясном будущем, приближающимся всё ближе, давили изнутри. Был ли пущенный слух всего лишь слухом? Взаправду заключённых альф переведут в омежью колонию, хоть и временно? И насколько это «временно» ограничено какими-либо рамками?       Начальник колонии, чьё имя никак не закреплялось в голове, среди своих заработал кличку Гончий. Его вытянутое лицо с непропорционально длинным носом и круглыми глазами, глубоко посаженными на бледном лице с предвещающими скорую старость пигментными пятнами, сразу бросало в ассоциацию с долговязой собакой и привычками загонять жертв в угол своим голосом. Начальник, не отличающийся особой мозговитостью, действовал по приструнению выделившихся заключённых двумя способами: насилием чужими руками и громогласным ором на всю колонию. Тот пронзительный шум, орошающий стены тюрьмы, пробегал волной по камерам, порой заставляя Чонвона подскочить посреди ночи и вслушиваться в неразборчивую ругань, по ощущениям звучащую этажом выше.       К своему собственному счастью, услышать в лицо всю имеющуюся в запасе Гончего брань Чонвон пока не успел. И надеется, что не успеет до освобождения.       Осуждённые альфы в одной колонии с омегами... Равносильно ночным кошмарам, приходящим сразу же, как только голова касалась подушки. Те были на ужас яркими и осязаемыми, словно всё происходящее — самая что ни есть явь. Их сюжет никогда не менялся: покадровая смена позиций, тональности голосов, обстановки вокруг, последовательности действий, высеченной на подкорке.       Всегда одно и то же: безэмоциональное лицо мужа, визг колёс по недавно выложенной асфальтированной дорожке, болезнетворная ругань, мягкость чужого торса между ног, заляпанные в горячей липкой крови ладони, добровольный набор трёхзначных цифр в телефоне, холод наручников на запястьях, красно-синий свет, лёгший на двор дома, из которого прибывшие медики вытаскивали на носилках скрытое в чёрном мешке тело. Однообразная картина, к которой сознание якобы привыкло, но Чонвон знает, что нет — не привыкло. Из раза в раз возвращающаяся во снах картина, заставляющая плотнее сжимать тонкое одеяло в кулаках, не втиснулась в понятие нормы и смирения. Сколько бы не прошло времени с того момента, холст с въевшимися уже оттенками и тонами пестрил перед глазами, словно бельмо.       Картина одного убийства стала произведением, превзошедшим все остальные события в жизни Чонвона.       Это не конец света и закат мирной жизни. Он выйдет, возможно — досрочно за прилежное поведение и смягчающее обстоятельство в виде ждущего своего родителя ребёнка, но оставит отдалённое от ближайшего жилого пункта на десятки километров место позади. Доживёт ли морально до желаемого выхода из тюрьмы? А физически?       Осуждённые альфы практически всегда настоящий оплот жестокости и аморальности. Нулевые показатели эмпатии, человечности, покаяния и анализа собственных действий. Чёткая статистика: одна омежья колония на десять для альф. Краткий, но ёмкий показатель того, откуда растут ноги.       У насилия всегда одно лицо.       Один шаг с их стороны всегда приводит к разрухе. Заведомо ясно, что с относительным понятием спокойствия им придётся попрощаться, как только сюда ступит нога «сильного пола». Изначально омежье гнездо, опоясанное рядом ограничений и расплывчатым понятием иерархии, не представало перед Чонвоном местом, гарантирующим покой и безопасность. Он прекрасно помнит свои первые недели здесь, когда каждая ночь была хуже предыдущей. Настороженность и крайняя подозрительность в отношении окружающих — проводники в неизведанном ранее мире. Первобытный страх перед сокамерниками, смиряющими тебя нечитаемыми взглядами с неизведанными помыслами в голове, засел слишком глубоко, чтобы исчезнуть восвояси. Однако со временем напряжение в теле ослабло, оставив за собой флёр привитой с ранних лет внимательности и наблюдательности, что подмечали каждую перемену в настроении близ находящихся.       Омеги тоже делали больно и представляли опасность в чистом виде, но заложенное на биологическом уровне доверие к «своим» — то, что заставило Чонвона не воровать вилку из столовой и не прятать под тощей подушкой в ожидании.       Одна сторона медали исследована хоть неидеально, но достаточно, чтобы количество внезапных подъёмов посреди ночи от подкатившего к горлу кому заметно поубавилось. Однако, теперь проблема нарастала иная: что собой представит другая сторона — скрытая за тенью и завесой общих понятий, не дающих никакой конкретики?       Почти неуловимый шлейф молочного аромата заставляет Чонвона рефлекторно повернуться. Стекающая на глаза пена оседает на коже и плетётся ниже, но даже сквозь муть видны необычно быстрые шаги Сохёна, направляющегося к выходу. На нём красуется тот же комплект формы, в чём и работал сегодня парнишка, но на ткани успели осесть влажные следы с тела, не протёртого полотенцем полностью. Слипшиеся друг с другом тёмные волосы утяжелённо свисали вниз, отбрасывая холодные капли на кофту, и прикрывали добрую часть лица омеги, не поднимающего головы от плиточного пола. Руки, плотно прижатые крест-накрест к груди, зажимали два бутылька со средствами личной гигиены, с невероятной силой перебивающих своим запахом истинный аромат омеги.       Сохён почти всегда стремился уходить из душа последним. Но не сегодня.       Его тонкая фигура исчезает за пластиковой дверью также быстро, как проскочила мимо Чонвона. Он глянул вслед тихо щёлкнувшему замком парню и так и остался стоять под струями прохладной воды, будучи повёрнутым нагой грудью вперёд. Грязь минувшего дня стекла в водосток, но её осадок остался там, откуда не вымыть никакими средствами — внутри.       Какова цена предстоящей безопасности? Ту, за которую ты отдаёшь не право появиться на этот свет, а потерять всю веру в человеческую благосклонность.       Стоит ли игра свеч?       «Счастливый и свободный»       Так ли оно?

***

      — Отбой!       Оглушительный крик разносится по спальному блоку. Заточённые в камеры омеги с бурчанием бредут к койкам, глухо спотыкаясь о старые предметы мебели, когда рубильник, отвечающий за освещение, вырубается.       В своей камере Чонвон, закинув на ноги колючий плед, дабы во сне не отморозить ступни за неимением адекватного отопления в их зоне, вслушивается в скрип пружин над головой. Сокамерник ворочается в попытках устроиться поудобнее на тонком матраце, пропахшим старостью и потом, и дёргает чересчур длинными ногами, упирающимися в металлическую перекладину, отчего вся конструкция двухярусной кровати визгливо скрипит.       Из четырёх коек этой ночью заняты только две. Ушедшие под шумок сокамерники, так кстати входящие в коммуну приспешников Властелина, после ужина пропали восвояси. Раскиданные на постелях вещи оставлены в беспорядке ещё ранним утром, как и незаправленный скудный комплект подушек, тонких одеял и сбившихся простыней. Слабые ароматы тех омег ненавязчиво доносились до нюха Чонвона, повернувшегося лицом к пустующим кроватям.       Для Сохёна сегодняшняя ночь станет решающей — определит дальнейшую роль в стенах тюрьмы. Каждый проходит через своеобразный обряд распределения, показывая сущность и дельность омег, вынужденных проживать свою жизнь в загнанных условиях. Все отличаются индивидуальным разнообразием: физической силой, академическим развитием, эмоциональной зрелостью и эмпатией, внешней красотой или несгибаемостью характера. Пресловутый лидер в каждой группе — типичный представитель «каменного сердца» и холодного рассудка. С хитрецой, устоявшимся взглядом на собственные желания, умением командовать и подавлять. В прихвостни к нему в обязательном порядке забегут менее выделяющиеся, но имеющие вес буйные, способные в случае чего кулаками показать, какие именно выборы являются истинными; «психологи», остужающие пыл своих сокомандников и дающие наставления на благоприятный исход событий; красивые и соблазнительные, держащиеся за власть учётом смазливого лица вкупе с навыками в сексуальной жизни.       Изгои есть всегда и везде. В тюрьме строго режима их навалом.       По своим наблюдениям из прошлой и нынешней жизней Чонвон осознал всю масть жестокости, оказываемой определённым социальным группам. Затравленных и загноблённых можно отрыть в каждом коллективе, вне зависимости от возраста или статуса. Как бы не настаивали сторонники человечности на равноправии между людьми, всегда находились те, кто были равнее остальных.       Оскорбляют не уродливых, глупых или обездоленных.       Жертвами становятся те, кто не дадут отпор.       Неумение отстаивать собственные границы и высказывать недовольство — порождение многократного круга насилия. Тот, кто выискивает фигуру для измывательств, в первую очередь ищет среди тех, кого считает ниже самого себя: более бедного, менее привлекательного, не настолько умного, с особенностями поведения, отличающегося от общепринятой нормы. Стезя, которую можно прировнять к девиации и сделать из неё клубок издевательств с заточённым в них смыслом «они не похожи на нас, значит им среди нас не место».       Но в каждом социальном слое находятся люди, признающие свою недостаточность в некоторых аспектах жизни, но имеющие внутри стержень и умение ответить грубостью на грубость. Среднестатистические насильники кладут глаз на тех, за чьей спиной не стоит защита и нет внутреннего «я», способного чётко расставить границы дозволенного. Обидчики не выносят такого же или более высокого уровня контроля, что есть в потенциальных жертвах, и стоит только это выследить, как отстают. Страх показаться усомнённым в своей силе и униженным чужой подкованностью отстёгивает от «игрушек». Какими бы ущемлёнными жизнью те не казались, свою неблагоприятную сторону принимают и не дают унижать.       Так умеют далеко не многие.       Насилие чует слабость, потому и давит на неё всеми способами, стараясь прогнуть под себя. Слабохарактерные дают трещину и пускают в эту расщелину более властных, заправляющих самыми неконтролируемыми и уязвимыми составляющими человеческой природы: самомнением и страхом. Они изменчивы и гибки, как пластилин, и в умелых руках могут принимать самые искусные формы и вертеть, как вздумается.       Манипуляторы — смекалистые мастера, осознающие тяжесть и последствия своих действий.       «Опущенных» вычисляют в первые недели. Неуверенность чуют за километр и делают первый шаг именно в её сторону: вынуждают усомниться в собственной ценности, разыгрывают карту показного безразличия — «ты не вольёшься в коллектив». Прессуют и без того травмированную заключением личность больше, вспарывают незажившие швы острой иглой, показывают предназначенную позицию.       Потом идут оскорбления. Колкие, резкие, бьющий ключом. Вешают обидные ярлыки на треснувших людей, стирая тем самым былую историю человека и убивают имя. Все они здесь — пустой звук, который, однако, стоит заслужить. Встречающие на каждом углу унижения укореняют роль низшего в здешней иерархии.       Если к этому моменту человек не ломается, в ход ступает насилие. Омеги мягче, но находчивей, и не всегда в добропорядочных целях. Они знают ценность жизни, вес трудностей, проходимых, чтобы эту самую жизнь воплотить. Наверное потому всеобщий процент убийств, совершённых омегами, так ничтожно мал по сравнению с жестокостями со стороны альф. И если физического насилия они могут сторониться и не доходить до крайностей, об иных видах такого сказать нельзя. Самое распространённое — эмоциональные пытки. Раскачивать выбранную жертву от «горячо» к «холодно», опускать в пучину игнорирования, чтобы через время окружить заботой, а затем исчезнуть из поле зрения, как ни в чём не бывало. Омеги тонко чувствуют перемены в настроении и могут подстроиться под нужный лад в угоду себе или ситуации и это мимикрирование — благословение наравне с проклятьем.       Раздавить под ботинком, втоптать в землю, лишить любви к себе — проверенная годами схема, ставшая в колонии эталоном поведения лидера.       Сильные подчиняют себе слабых, слабые поддаются дрессировке, не желая покидать зону возведённых издавна рамок.       Чонвон не относит себя к касте правящих, жертв или приближенных к власти заключённых. Воспитание в семье с высокими нравственными ценностями и идеологией о вере в себя протянулись через года, выстроив сильную и нерушимую ни под чьим гнётом личность. Он заключен лишь пару месяцев и это ничтожная крошка по сравнению с тем, сколько предстоит ещё отсидеть, но за этот небольшой период убедился в позиции стороннего наблюдателя: не поддерживает насильников, не спешит с особым рвением на помощь пострадавшим. Лишь наблюдает издалека и выстёгивает из увиденного домыслы и факты, на основе которых сильнее подкармливает мысль о том, что не стоит смешиваться с тюремной системой.       Он находится под крылом защиты Властелина, но в таковой не нуждается. Никто не предоставлял угрозы и не возникало моментов, в которые омега искренне боялся за сохранность своей жизни.       Единственный, у кого есть возможность уничтожать — Властелин.       Никто иной в пределах омежьей колонии подобных полномочий не удостоился.       Однако даже с таким положением дел, Чонвон не испытывал опасений в отношении старшего настолько, насколько стоило. Его неоспоримый авторитет и влияние восхищали в той же степени, в которой могли напрягать. Однажды попадающая в руки власть может так свести с ума, что любые понятия правильного и неправильного смажутся друг с другом, превратившись в комок всё позволяющего безумия. Властелин находился вне воли слишком долго и по понятным причинам с установками в голове, отвечающими за мораль, было далеко не всё в порядке. Он подавлял и не видел в этом проблемы, наоборот: втягивал в капкан других заключённых, предоставляя возможность понять — всё здесь доступно, стоит лишь найти подходящий ключ.       Старший омега знал о лести и пресном понятии заботы, за которой скрывал невыраженное желание. Умение работать головой и управлять поведением травмированных людей — компоненты, по кирпичикам сложившие репутацию Властелина в этих стенах.       Она и заложила фундамент царящей в колонии внутренней вакханалии.       Сдвинуть короля в шахматной доски для прекращения игры — из разряда невозможного.       Шорохи с верхней койки заменяются тихим храпом, когда Чонвон выныривает из мыслей. Задумчивый взгляд застопорился на пустующих кроватях, едва различимых в атаковавшей камеру темноте. Со всего спального блока доносятся лишь сонные бормотания и хрипы вперемешку с неразличимым шёпотливым бормотанием. Омега поворачивает голову в сторону прутьев, заменяющих стену. За напротив находящейся дверью не видно ни единого присутствия хозяев камеры, а лишь очертания кроватей.       Кучка омег не ночевала сегодня в своих постелях.       Чонвон разглядывает тонкие решётки, полосу лунного света, упавшего на пол и растянувшегося по комнате, треснувшую на стенах глянцевую краску. Вся обстановка сливается в черный клубок и приправляется вопросами о том, каким будет следующий день.       Тот, что с высокой долей вероятности разделит уклад жизни ровно пополам.       Станут ли последующие дни настолько ужасными, как сегодняшняя ночь для Сохёна?       Что самое опасное в человеческой природе: физическая жестокость или психологическое влияние?       Сможет ли местный решала сдержать слово об обеспечении безопасности своего «народа»?       За наплывающими в голову вопросами Чонвон не замечает, как засыпает, плотнее укутавшись в колючий плед.

***

      Решение судьи было таковым: семь лет с возможностью условно-досрочного освобождения после четырёх лет отбытого срока. Адвокат яро оспаривал приговор, ссылаясь на смягчающие обстоятельства и мотив мести в отношении насильника, но вершитель справедливости остался непреклонен. Чонвон за все восемь месяцев судебных заседаний не встревал в попытках обелить свою честь. Каждое слушанье, каждое приводимое доказательство и аргументы, каждая встреча со стороной обвинителей не пошатнули веру в то, что он делает всё правильно.       В отличие от него, за свой поступок Чонвон готов отвечать в полной мере.       Суд по делу о жестоком убийстве растянулся на слишком длительный процесс, будучи приправленным ещё двумя разбирательствами: передача полной опеки над ребёнком старшей сестре и развод с супругом. Омегу мотало из зала в зал, от копошения в документах к таким же кипам бумаг на протяжении практически целого года. Он мог бы обойтись малой кровью, если бы человек, которого в незрелые двадцать выбрал в спутники жизни, имел остатки совести и человечности.       После мгновенного заключения под стражу Чонвон потребовал развода. Кюнмо согласия не дал.       Наверное, от набрасывания на альфу при первом заседании его спасли наручники на запястьях и придерживающий за плечо адвокат.       Счастливая образцовая семья, по кирпичикам создаваемая целых десять лет, оставалась таковой лишь в сознании Чонвона до разглашения всех подробностей. С самой первой встречи в магазине, когда они так нелепо столкнулись друг с другом в пролёте между стеллажами, было понятно, какая история их ждёт: влюблённость подкреплялась десятками свиданий, комплиментами и украденными тайком поцелуями под окнами родительского дома. Ему с ранних лет впаивали ценность семейных отношений, а с наступлением совершеннолетия ненавязчиво напоминали о важности поиска партнёра. Чонвон не воротил нос, и стоило Кюнмо буквально ворваться в его жизнь — тем более.       Альфа был старше на одиннадцать лет. Состоятельный, из приличной семьи, с амбициями, готовностью взять ответственность и одарить любовью. Он умел ухаживать и делал это хорошо — на белую зависть со стороны друзей и подруг. С высоты собственных лет и навыков помогал Чонвону с учёбой, выполняя роль строго преподавателя, выслушивающего каждый заученный билет. Обходительно общался с родителями своей пары, полностью тех уверяя, что разница в возрасте не помеха их любви.       Спустя десять месяцев отношений сделано предложение, через две недели сыграна пышная свадьба, сошедшая со страниц сказки, переезд в роскошную квартиру новоиспечённого супруга в элитном районе столицы тоже не заставил долго ждать.       Семейная жизнь казалась мечтой. Кюнмо, несмотря на занятость, был включён в бытовые заботы по максимуму. Готовка и покупка продуктов всегда висели на его худощавых и сгорбленных по привычке плечах, в чём никогда не подводил. Он позволял Чонвону не переживать насчёт неубранного пространства, без лишних слов решая вопрос вызванным клинингом. Вседозволенность развязывала омеги руки, потому вскоре в минималистично обставленной квартире поселились ряды цветочных горшков, разноцветный и своеобразный в своей форме декор, и вдобавок две кошки, с особым удовольствием терроризирующие шторы.       Несколько лет незабываемой романтики плавно перетекли в обсуждения пополнения в их небольшом семействе. Рождение ребёнка — серьёзный шаг, требующий осознанности и попланового расчёта, но Чонвон, преисполнившийся в своей любви к Кюнмо, ни на какие опасение и сомнения внимания обращать не желал: он мечтал о ребёнке от такого мужчины.       Следующий цикл течки завершился удачной беременностью.       Все девять месяцев срока практически протекали по маслу. Будучи окружённым заботой и вниманием со стороны близких родственников, включая родителей Кюнмо, он не мог нарадоваться приближающимся счастьем. Беременность давалась тяжело, не без перестроек в организме и гормональных сбоев, но альфа, кладущий на алтарь благополучия своей семьи всевозможные средства, сглаживал углы. И каким бы кошмаром ни казались роды, высосавшие душу, Чонвон не жалел ни о чём.       В октябре Джиджин появилась на свет.       Тогда всё переменилось в корне.       Девочка росла как самый обычный ребёнок: с капризами, но быстрыми отходняками, бессонными ночами и бурными играми почти весь день, перепадами настроения и гиперактивностью, развивающейся в своей силе с каждым годом. Родители клали к маленьким ногам весь мир и, признаваясь, Чонвон желал баловать дочь каждый прожитый день. Его обошла стороной послеродовая депрессия, отрицание нынешней роли родителя и кардинальных перемен в жизни, уже никогда не вернувшейся в прежнее русло с рождением ребёнка. Мать с сестрой говорили, что его семейное бытие — лотерейный билет; таких счастливчиков, как он, днём с огнём не сыщешь: заботливый и любящий муж, благополучие на работе, стабильное финансовое положение, прекрасная дочь и здоровый период адаптации в качестве папы.       С момента знакомства Чонвон старался не вещать ярлыков, но исключительные случаи напрашивались на это сами по себе.       Старший брат Кюнмо был странным. Внешняя оболочка не вызывала подозрений: хорошая и высокооплачиваемая должность, уважение в обществе, всегда ухоженный вид и обольстительная улыбка. Не конвенциональный красавец, но и не отторгает лицом. На свадьбу и рождение дочери не скупился на ценные подарки, а на протяжении всего периода замужества омегу своего брата ничем неприятным не удивлял. Однако первоначальное ворочающееся ощущение внутри Чонвон заткнуть не мог ещё с поры, когда пообщался с Донву наедине. Необоснованное ничем желание держать дистанцию не отпускало долгие годы, а после появления на свет ребёнка — и подавно. Ни на какие предложения мужа оставить малышку с её дядей омега не поддавался, находя сто и одно оправдание, чтобы этого не делать. Первое время это не вызывало ни у кого вопросов: он недавно родил, приспосабливается к роли папы, бдит за каждым вздохом ещё крошечного младенца. Но долго тянуть платину не выходили, и сам Чонвон понимал головой, что из неоткуда появившееся подозрение не подкреплялось никакими фактами.       Просто предчувствие, абсолютно себя не оправдывающее.       По исполнению полутора лет, скрипя сердцем, он стал позволять родственникам мужа больше проводить времени с Джиджин. Стремление вернуться в рабочую среду после изнурительного декрета было неистовым, а устроить ребёнка в садик — та ещё задача. Чхве-старшие с неподдельным счастьем принимали внучку в свои стены, пока Чонвон возобновлял карьерный путь. Со временем тревога стала сдавать обороты и тонуть в потоке благодарности, когда на очередную просьбу посидеть с девочкой уже ставшие роднёй люди всегда отвечали согласием.       В слепом, глухом и немом неведенье Чонвон прожил ещё три года.       Возможно, жил бы и дальше в искусно созданном пузыре иллюзий и воздушных замков, так надёжно оберегающих их семью от злобных напастей. Но пущенный по ветру слух, который вовремя подхватили нужные люди, раздули пепелище до состояния всепоглощающего костра.       Последние пару месяцев до главного перелома в жизни личные отношения с Кюнмо не клеились: холод от некогда солнечного супруга одолевал за мили. Не было прежней романтики по вечерам после рабочего дня, свиданий по всем законам любви, чувственных ночей, принадлежащих только им. Единственное, чем оставалось довольствоваться: короткое приветствие и слабые объятья у входной двери, затем — пресный разговор с общими фразами за ужином и пожелания перед сном. Чонвон не хотел надумывать и строить теории, по какой конкретно причине их отношения медленно канули в лету. Подозревать о романе мужа на стороне тоже не мог: Кюнмо — примерный семьянин, всё их знакомство не раз доказывающий и показывающий, какого конкретного мнения придерживается насчёт семейной жизни.       Но сама суть крылась в поверхностной, чёткой и омерзительной детали: в покрывательстве.       В памяти события сохранились как наяву: малознакомая, но приятная соседка попросила задержаться на пару минут у неё под предлогом выпить чая. У всех стен есть свои глаза и уши, и у частного сектора за чертой города, располагающегося практически на кромке леса, не было исключений. Чонвон, замученный длительным рабочим днём и навалившимися бытовыми проблемами, не видел в успокоительной короткой беседе ничего криминального, потому и отложил поезду домой на потом.       Ночь с пятницы на субботу — то, что больше не даёт спокойно спать. Касается костлявыми когтистыми лапами, вспаривая кожу на плече, и впивается острием глубже, с противным скрежетом задевая кости. Паручасовой период, ранее казавшийся идеальным моментом для передышки после трудовой недели, теперь вспоминается с ужасом и холодным потом на побледневшем лице.       Самые страшные для каждого родителя моменты в жизни: пережить смерть ребёнка; узнать о жестокостях, на которые способен твой ребёнок; осознать, через какие трудности проходит твой ребёнок, о чём даже не смел подозревать.       Ещё в момент знакомства с Донву стоило прислушаться к себе. Принять во внимание то скребущееся в груди чувство и довериться чутью, настойчиво шепчущее «не нужно». Он пошёл на поводу рациональности и логичного расчёта, решив, что так будет вернее всего. Но ни черта подобного.       Двадцать девятое июня высечено невыводимыми чернилами на всех уголках памяти. Каждая секунда, стоило сесть за руль и вырулить на привычный маршрут, чтобы вновь увидеть двухэтажный загородный коттедж. Тогда Чонвон поставил цель, что видит его в последний раз.       Обещание, как и десятки предыдущих, сдержал.       Когда его забирали на полицейской машине с наручниками на запястьях, омега не обернулся на разукрашенный сине-красными лучами дом, в котором он оставил всю свою ненависть и несдержанность: брызги крови по гостиной, распоротый ножом по неосторожности диван, обезображенное до неузнаваемости тело мужчины и родительскую мстительность.       В зале суда, на крайнем заседании, на возможность извиниться перед пострадавшей стороной, Чонвон проклял их до седьмого колена. И ни разу о совершенном не жалел.       Не тех, кто не пожалели его дочь и их честь.       Когда потрясшая город история о жестоком убийстве стала набирать обороты, от внимания журналистов было не скрыться. Чонвон слышал гул за стенами здания суда, полицейского участка и больницы, куда их с Джиджин водили снимать доказательства. Каждая прилетевшая в лицо вспышка камер лишь сильнее раскрывала животный гнев, готовый эти самые камеры разбить вдребезги и высказать бестактным носам всё, что думалось. От всплывающих подробностей дела невозможно скрыться, как не пытайся, но Чхве-старшие пытались: направо-налево раздавали интервью, рассказывая свою историю, и всеми силами обеляли честь их семьи. Кюнмо от своих родителей далеко не ушёл.       На первую попытку добиться развода альфа ответил категоричным отказом.       На угрозу обратиться в суд отнекивался, заявляя, что на уловки не поведётся.       На лишение родительских прав и отобранное совместно нажитое с пеной у рта доказывал, что портить кровь их семье у Чонвона в генах.       Но только в момент, когда всё выигранное при разводе имущество омега с чистой душой переписал на Джиджин и передал заботу о ней своей сестре, несмотря на запугивания бывших родственников, он смог вдохнуть с облегчением. Предстоящие семь лет в колонии — ничто по сравнению с тем, что пришлось пережить четырёхлетнему ребёнку.       За благополучие дочери Чонвон, без раздумий, совершил бы подобное ещё сотню раз.       Пришлось бы отсидеть пожизненное? Отсидел. Не увидел взросление Джиджин, её поступление в школу, становление личностью, первые самостоятельные решения, но отдал бы всё, чтобы у его девочки дальнейшая жизнь сложилась наилучшим образом.       Предстоящие трудности адаптации Чонвон пропустит мимо ушей.       В восемь часов утра, как заведено, заключённые строятся в шеренгу на площади перед зданием тюрьмы. Длинный ряд шириной по два человека растягивается с идеальной точностью от начала до конца нарисованной краской на бетоне полосы. За час до построения в колонии стояла ежеутренняя суматоха с километровой очередью в душ и сонными сборами прямиком в постели. Привести себя в порядок — пять минут, не больше: за лишнюю пару секунд омеги готовы разорвать до состояния потрохов, и о «наведении марафета» по утрам речи практически не шло: чистка зубов, умывание и быстро причесать растрёпанные после сна волосы — максимум, который успевали далеко не все.       Рядом стоящий омега при перешёптывании через плечо с позади стоящим одаряет Чонвона запахом несвежего дыхания и отдушкой пота, стоит мужчине приподнять руку, чтобы протянуть что-то собеседнику.       — Тишина в строю! — раздаётся с дальней части командирский тон.       На середину заложенной бетоном площади торопливым шагом выходит, на удивление, сам начальник тюрьмы. Гончий с нахмуренными заросшими бровями складывает длинные руки за спиной, появившись перед лицами заключённых своей костлявой дряблой фигурой. Покрытая залысинами голова умудряется блестеть даже при завешенным тучами небе, то и дело вертясь по сторонам, мельком оглядывая безразлично наблюдающих за ним омег. Как всегда мешком сидящая на тонком стане мужчины рубашка колышется под сильным ветром, облепляя угловатый силуэт. Весь вид беты кажется нелепым, слишком выделяющимся своей расцветкой на фоне однообразно разодетых омег, что не скрывали раздражения. Каким бы грубым голосом тот не обладал, вся его внешняя оболочка в тюрьме служила одной из главных причин для гоготливого обсуждения. Ни уважения, ни страха — ничего Гончий за внушительный срок работы заработать не смог.       — Слушаем внимательно и не вороним! — прикрикивает начальник в попытках завладеть вниманием клюющих носом заключённых.       По углам площади во все глаза за омегами наблюдают охраняющие, сверкая постными выражениями на весь однообразный в цветовой гамме периметр. Облачённая в чистый серый, тюрьма охраняется километрами нежилой пустоши, где от человеческого присутствия лишь возведённые линии электропередач. Посреди глухой равнины во всю разрослась обитая несколько метровыми стенами зона, полуживое шевеление которой подхватывает разве что ветер. Он с щенячьей нетерпимостью ласкает пересушенную местной водой кожу Чонвона, который с неоднозначными чувствами выжидает дальнейшую речь беты.       — Вы слухи пускаете получше желтой прессы, поэтому особой новостью для вас это не станет. — пренебрежительно кривит линию невидимых на лице губ, — К утру завтрашнего дня к нам на временное содержание переведут заключённых из Тэджона. Разместим в малонаселённых блоках и пустующих камерах, всего их будет не так много.       Раздосадованный гул поднимается в толпе за секунду. Омеги с недовольством открыто кидают в Гончего проклятья в связке с нецензурными словами, не фильтруя выражения. Открытое неодобрение таким известием прокатилось практически по всем и Чонвона стороной не обошло. Рвущиеся наружу ругательства он сдерживает за зубами, но в мыслях по полной окунает начальника в ведро помоев. Естественно, про часть, где за такое предложение бета принял однозначно круглую сумму в свой карман, начальник благополучно умолчал.       Предупреждающие выкрики от охранников и надзирателей на небольшую долю остужают пыл взбудораженных непринятием омег, оставляя в шеренге лишь неразличимое пыхтение и бормотание.       Гончий, по-павлиньи выпятив грудь, изгибает уголок губ в уродливом подобии усмешки. От кривого оскала на вытянутом лице Чонвона почти пробирает на противную дрожь.       — И чтобы сильно не радовались, эти заключённые — альфы. Потому надеюсь, что мозгов вам хватит, чтобы на рожон не лезть и поумерить излишнюю буйность. Они таких, как вы, быстро приструнят. — под конец заявляет бета, с нахальным удовольствием зацепившись за лица осуждённых, прежде чем таким же торопливым шагом исчезнуть с площади.       «Как крыса» — про себя думает Чонвон, во мгновение после этого слыша вокруг ещё более яркий всплеск эмоций. Кто-то в толпе не сдерживается и едва ли не рвётся погнаться за Гончим, но мигом оказавшийся рядом надзиратель грубо толкает двинувшегося омегу на своё место одним движением руки.       Голова механически поворачивается в дальнюю часть строя. Почти на самой краю, в последнем ряду, непоколебимой горой возвышается Властелин. На его лице сплошное каменное выражение, не намекающие ни на какую эмоцию или реакцию. Пожилой омега выглядит абсолютно невпечатлённым подтверждённой новостью, но и особого восторга не разделяет. Морщины проглатывают утренний свет, как и глаза, наблюдающих за тягуче плывущими по небу тучами. Поза максимально расслабленная и небрежная, словно возникшая вокруг шумиха — обыденное явление, а предстоящий кошмар для многих — обыкновенная потеха, играющая для Властелина роль фонового развлечения.       Самоуверенности у него хоть отбавляй.       Всеобщий шум постепенно сходит на «нет», когда начинается утренняя зарядка. Всего пятнадцать минут разминки, но эту часть ежедневого расписания Чонвон не терпел. То, каким лишённым интонации и живости голос тюремного работника раздаёт команды и список упражнений, можно пытать. Затёкшие после сна мышцы слабо растягиваются, ведь омега не прикладывает и капли усилий, чтобы вернуть в тело бодрость и активность на последующие часы работы. Голова забита совершенно иными вещами.       Стоит ноге альфы ступить сюда, начнётся разруха. Каковой бы силой духа и бесконфликтностью не обладал омега, в социальных порядках всегда была погрешность: согласие «слабого пола» имело минимальный вес. Воздвигнутый культ равноправия таковым не являлся, когда позволял в борьбу врываться компромиссным решениям, превращающим войну в псевдо-дипломатичные переговоры с угнетателями, лишь бы заполучить их разрешение на дальнейший порядок действий. Права омег прописаны на законодательных бумагах и правовых актах, но в обществе толку от них никакого. Альфы, не желающие просвещаться уважением и человеческим отношением, на каждодневной основе позволяли себе всевозможные способы заткнуть омег и тыкнуть в историческое прошлое, где лишний голос — оправдание геноцида. В нынешние времена прогресс далеко не ушёл.       Если на свободе альфы вкушали полноценно плод вседозволенности, то что говорить о местах не столь отдалённых?       Здесь каждый день похож на проклятье сурка: повторяющаяся из раза в раз рутина, минимум разнообразия и отношение, словно вместо людей в клетках содержат второсортный скот, взращиваемый разве что на бойню. И без того пыточные своей скудностью будни превратятся в настоящую мясорубку, когда в бочку с дёгтем капнут гнили: та разъест всё, до чего дотянется.       Заключённые-омеги не отличались особым послушанием и гуманностью, воплощая самые настоящие зверства, которые только мог представить мир. Однако, всегда существовала черта, что пересечь — равносильно пробить дно. Иерархия была и будет, но базовое — едва ли ни минимальное, — мышление, делящее поступки на детское «доброе» и «злое» не отмирали в головах у омег, запрятанных в тюрьмах. Альфам же срывало крышу, как только свобода перефразировалась иным окружением и порядками. Чонвон не встречал уголовников в своей жизни до заключения, но стереотип, яро подкрепляемый прочитанными в ожидании разбирательств статей, из головы не вытравить. Сидящие альфы не скупались на жестокость, насилие на грани садистских извращений, физических пыток, нередко доходящие до убийств. О проблемах с ментальным здоровьем у вышедших на свободу нередко говорили на просторах интернета, как об обыденном явлении, в некой мере являющееся верным. Но сама их суть и способ проявления не давали гражданам жить спокойно.       На летних каникулах старшекурсницу до смерти забил бывший парень, парой недель назад вышедший на свободу; знакомую бабушки задушил поздней ночью сосед, под залог покинувший следственный изолятор; коллегу отца отправила в кому компания, получившая наказание за преступление в виде домашнего ареста.       Люди не рождаются с отклонениями. Есть предрасположенность, но каждую дорожку можно завалить песком, если то позволит ситуация. Все несут на протяжении жизни травмы из далёкого детства, по пути набирая новых, но внутренний стержень и нравственные установки пресекают возможности нарушения баланса, где первобытная жестокость пересилит и возьмёт над рассудком верх. Закалённость — основополагающая стойкости и уверенности.       Иронично, что «природные лидеры» в самоконтроле проигрывали.       Надеяться на пустое благополучие и разрешение ситуации миролюбивым путём — заведомо неразумная затея. При нарушении границ принято бороться за независимость и собственное достоинство, не боясь, что ударить могут сильнее. Многие привыкли брать без разрешения, а кто-то позволять. Обыденный акт подчинения, где вся показная сила перестаёт быть таковой, когда на поле появляется тот, у кого власть натуральна. Из покон веков: слабых покоряют.       Животный закон, что люди для удобства примеряют на себя.       Омеги вокруг задушено хрипят и пыхтят, вертя тазом по пятнадцать раз с каждой стороны. Разминка размеренно близится к своему завершению, после неё — завтрак и несколько часов работы. Чонвона по средам всегда ставят на чистку душевых и уборных с парой омег, не разделяющих его молчаливости. Порой от этого есть толк: подслушать новые факты и пару сплетен, ранее неизвестных, всегда полезно. Но нутро подсказывает, что таковая удача сегодня от него отвернётся.              По чистой случайности глаз замечает чуть поодаль стоящего Властелина. Он изредка присоединяется к упражнениям, ссылаясь на возраст, подкрепляемый образовавшейся за годы заключения вседозволенностью. Надзиратели не обращают на облокотившегося о стену омегу ни капли внимания, что играет на руку. Чонвон, наклоняясь, чтобы растянуть спину, стреляет взглядом к лицу Властелина. Чужие лихорадочно бегающие глаза всматриваются в пикантно наклонившихся омег, вполне недвусмысленно пялясь на выставленные ягодицы. Юркий язык виднеется меж губ, увлажняя слабую усмешку, когда интерес с большинства в один момент останавливается на ком-то одном.       Сохён сгибаться практически не может. Повисшая в очень слабом наклоне фигура выглядит прямой на фоне едва ли не пополам сложенных омег. Пляшущие на голове волосы при наклоне закрыли добрую часть юного лица, но зоркий взгляд Чонвона в любом случае цепляет поджатые губы и стиснутую челюсть.       Гением быть не нужно, чтобы всё понять.       Свист проводившего зарядку надзирателя приводит в чувство. Чонвон кое-как отрывается от бескультурных разглядываний и мысленно умоляет себя смотреть прямо, не поддаваясь порыву обернуться и проскользить по выражению лица Властелина ещё раз. Но уже не с целью убедиться, сколько в стремление окончательно решить: кто будет хуже.       Альфы, о чьей сути известно ничтожно мало, или пустивший корни главный омега, подгибающий всех, кого вздумается, и абсолютно не испытывающий по этому поводу душевных терзаний?       Тюрьмы меняют людей: их привычки, мировоззрение, поведение в обществе. Из человеческой природы не вытравить только одно: тягу к доминированию.

***

      Четверг — день тяжёлый.       По давно составленному расписанию, Чонвон занимается уборкой территории строго в паре с помощником. В зиму подобная обязанность вызывала сплошное отторжение — разгребать сугробы снега, что замели весь периметр, и отмораживать конечности на холоде не доставляло ни капли удовольствия. Сейчас же, когда на редкость морозная зима сменилась прохладным апрелем, работать стало легче: меньше обязанностей и прикладываемых сил.       Метя веником один из углов, омега думает о многом и ни о чём одновременно. Вчерашний день прошёл в состоянии не до конца проявившейся тревоги. Трудовая деятельность за уборкой душевых отвлекала, а скрашивающая одиночество компания Властелина за трапезой не позволяла мыслям звучать громче положенного. Даже перед сном сокамерники умудрялись вытаскивать Чонвона из раздумий незамысловатыми разговорами, за которыми не заметил, как заснул.       Однако сегодня, в один из самых ярких дней за всю отсидку, остановить паникующий поток в голове было из разряда невозможного. На часах стрелка приближалась к девяти утра, а выглянувшее неожиданно солнце тёплыми лучами ласкало обнажённую кожу рук. Тюремная рубашка без рукавов пришлась кстати в светлую погоду, впервые озарившую их с начала весны. По двору гулял шаловливый ветер, стремящийся заползти под подол одежды, и время от времени гоняющий сметённые кучки листьев и веток вновь по всей дороге. Безустанно работающие руки в очередной раз загребают мусор в небольшие кучки, которые должен будет собрать помощник. Помощник, чьё лицо потерялось спустя пять минут после начала совместной работы.       На периметре трудятся ещё пара омег, занимающихся своим делом за разговорами. Среди таких малочисленных компаний затесался приписанный к нему парень, чему Чонвон немного рад — тишина его голове сейчас жизненно необходима.       В конце концов, вера во всемогущество Властелина была обусловлена рядом причин. Ничего не представляющие из себя люди в очень редких исключениях добиваются доверия со стороны. Омега сидит слишком длительный период, за который случиться могло всё, что угодно, в том числе — потеря авторитета. Короли сменяют друг друга, оставляя наследие следующему поколению, но Властелин на троне — сам собой разумеющийся фактор, менять который стал бы только безбашенный и не видящий мер бесстрашный.       Старший установил в колонии относительный порядок, обозначил для каждого слоя обязанности, дал возможность показать себя, чтобы выслужиться. Его уважали на грани страха, и никто не осмелился за столько лет нарушить устоявшиеся традиции. Попадали в колонии многие, как и уходили, но ни одна душа не пошла против.       Будет ли так же с новоприбывшими гостями?       Вторичный пол не делает погоды, но социальные конструкторы, внесённые в нормы поведения, вполне в состоянии. Природа не одаривала никого геном доминирования — с подобной задачей люди справлялись самостоятельно. Омеги не слабее альф, как те не сильнее в физическом плане. Решить вопрос кулаками сможет каждый дурак, только научи бить в нужные места.       Стадный режим — это проблема. Люди привыкли доверять большинству, ведь где больше лиц, там больше доверия и шанса стать «своим». Не нужно доказывать неординарные или менее приветствуемые точки зрения, лезть из кожи вон, лишь бы в твоих словах увидели истину. Даже если не понимаешь сути конфликта, то всегда можно перебраться на сторону более крупной коммуны, и никто вопросов задавать не станет.       Индивидуализм ценится в деталях. Не более.       Альфы — это большинство. Не по численности, а по влиятельности и уважению. Быть альфой автоматически означает иметь статус и быть одобренным, даже если за спиной кладбище из амбиций и талантов. К их мнению прислушиваются первостепенно, оно имеет вес и ценность в вынесении окончательного вердикта. Про них говорят: «холодная голова», «умение убеждать», «покорение», «природные навыки переговорщика». Всё, чего люди добиваются годами, но остаются незамеченными, если не повезло родиться омегой.       Не имеет значения, мужчина или женщина. Но, родившись альфой, двери перед тобой распахиваются, даже если усилий надавить на ручку было приложено минимально. Борьба с условностями — вот чем является актуальная по сей день проблема неравенства возможностей и свобод. Мало кому есть дело до насущных проблем. Альфам — власть имущим, — нужно устроить свой комфорт так, как будет выгодно. Угнетённые, какой бы численностью не обладали, без стремления отстаивать могут лишь склонять голову и идти на уступки.       Либерализм никогда не выигрывал войн.       То, на что косвенно намекал Властелин, на словах звучало убедительно и слегка угрожающе. Однако, сказать могут все. Каковыми будут настоящие действия — вот в чём гвоздь. Пустословить Властелин не любил, но недоговаривать — вполне в его стиле.       Очередная кучка уличного мусора остаётся в тени под навесом. Чонвон откладывает метлу и приседает на корточки. Ранним утром у курилки мало кого можно встретить, особенно сейчас, когда все заняты надраиванием колонии для прибытия альф. Раньше наведение порядка ограничивалось мытьём полов и сменой постельного белья, но сегодня Гончий отдал приказ устроить генеральную уборку во всех тюремных кампусах, не обделяя даже садовнический уголок и небольшой сад на заднем дворе. Распределённые по своим участкам омеги с раннего утра надрывались, впервые пропустив зарядку, лишь бы хватило времени на подготовку. С каким рвением начальник старался угодить альфам одновременно пробивало на смех и отвращение.       Ветер путается в волосах, как игривый котёнок в распущенном клубке пряжи, распуская тёмные пряди по воздуху. Слабый виноградный аромат, исходящий от Чонвона, растворяется при очередном порыве, смешиваясь в свежести и остальных феромонах, источаемых недалеко стоящими заключёнными. За разговорами они нерасторопно выполняют свою работу в прогулочном саду. Тихий шелест обсуждений доносится и до омеги, рефлекторно навострившего уши.       — Не уверена я ни в чём! — слышится незнакомый голос женщины, — Верить им — себе дороже!       Она стояла перед постепенно зеленеющим кустом с садовыми ножницами. Обрезанные ветки неслышно приземлялись под ноги переговаривающейся парочке.       — Зато сколько плюшек перепадёт! — отвечает более высоким тоном зрелый мужчина, — Вон тот пацан, ёлочка зелёная, всю ночь у него в комнате исполнялся! А с утра что? В выстиранных шмотках, в будку к Властелину поближе решили переселить, а там и до подачек недалеко!       Без лишних подробностей и упоминаний имён Чонвон сразу понимает, что речь зашла за Сохёна. Со вчерашнего утра они так и не пересеклись, никак не сталкиваясь даже взглядами в столовой или душевой. Распределённые по разным участкам омеги потеряли хрупкую нить связи после крайнего диалога на площади, но вытрясти воспоминания о коротком, но ёмком разговоре он не мог слишком долго. Мысли, пожирающие, словно паразиты, подкидывали размышлений, что конкретно случилось с Сохёном в камере у Властелина и каковым оттуда вышел. Вчерашнего случайного разглядывания полубоком не хватило, чтобы уловить весь спектр впечатлений, отпечатавшийся на омеге. Чего стоил взгляд Властелин, бесстыдно рассматривающего молодого парня у всех на виду. Ночью, готовясь ко сну, Чонвон впервые за шумный день позволил себе полноценно окунуться в тревоги и размыто расписать в голове план о незаметном разговоре наедине с Сохёном. Брошенный на растерзание омега несомненно нуждался в поддержке, даже если никогда этого в открытую не говорил.       — Они его по кругу пустили! Может ты не слышал, но поросячьи визги я всю ночь терпела. И оказаться на месте этого несчастного точно не хочу! Уж лучше отсидеть с херовыми условиями, но здравомыслящей бошкой! — вновь злобно произносит женщина, клацая остриями ножниц.       Омега рядом с ней возмущённо цыкает.       — Летуны прибудут, думаешь, всё как прежде будет? Они большинство омег в кусок отбивной превратят! Под крылом Властелина можно хотя бы на безопасность претендовать, а не ждать мясорубки от альф!       Резкий хруст — увесистая ветвь падает на землю, копоша под своим весом жухлые обрубки. Женщина с недовольным видом поворачивается лицом к собеседнику и почти выплёвывает:       — Вот и жди!       Дальше разговор у пары не вяжется и Чонвон теряет интерес. Увлекательно наблюдать за переменами, настигающими людей, совершенно не готовых к колоссальным изменениями в своей жизни. Отчаяние толкает на безрассудные поступки, сожалеть о которых в моменте тяжеловесно: в первую очередь, борются за «выживание». И сказать что-то против слов мужчины, настаивающего на откровенной продаже себя в лапы Властелина, не поворачивался язык. Он сам находился на пограничье: две разнородные позиции сочетал в себе, хоть и не осознанно. Покровительство со стороны авторитета колонии легло на плечи без прилагаемых усилий, но в таковом Чонвон не нуждался. Поступки по жизни красноречиво рассказывали, что отстоять себя омега вполне в состоянии. Однако, отказываться от предоставленной возможности тоже не стал бы. Лучше иметь запасной вариант развития событий, если возлагаемые надежды на независимость не оправдаются. Один поворот не туда — и ты в пролёте.       Ссутулившиеся плечи начинают ныть от непривычной позы. Чонвон с разочарованным выдохом поднимается с корточек. Ветер сейчас разгулялся сильнее, теперь настойчивее стараясь снести тщательно наведённый порядок. Рука с огрубевшей кожей уже тянется к рукояти метлы, чтобы вновь приняться за работу, но движение обрывается на половине пути.       — Всем построиться!       С охранных вышек, расставленных на территории тюрьмы, в громкоговоритель вопит служащий. Шум эхом разносится по просторному участку, долетая до каждого угла. Омеги, коротко переглянувшись между собой, от работы отдаляются с неохотой и тремором. Чонвон в том числе. Пальцы сжимаются в непроизвольный кулак, а дыхание становится слишком лёгким, буквально скользящим по горлу, что поджимается, стоит сглотнуть слюну. Сердце мгновенно сходит с ритма и непрерывными ударами таранит грудь.       Ноги — ватные палочки, шаркают по земле с черепашьей скоростью в попытках отсрочить момент, что не давал покоя слишком долго. Последние два дня, проведённые в постоянных размышлениях и догадках, пролетели почти мимолётно, подведя омегу к самому краю — главной площади, которую окружили охраняющие наперевес с дубинками, словно собирали на расстрел.       По внутренним ощущением, первая ознакомительная встреча ничем не лучше трибунала.       То, что проворачивается каждое утро: шеренга, по двое в ряду, от начала до конца, носки строго упираются в очерченную белой краской линию. Все на привычных местах, стоят в своём индивидуальном образе, встречая новоприбывших. Вспышки разнообразных ароматов накрывают голову вакуумным пакетом, скручиваясь в тянущую блевать смесь. Пёстрость и резкость, тревога и ожидание, безразличие и заинтересованность прыгают с позиции на позицию, задевая абсолютно всех, кто одноцветной линией образуется в паре десятков метров от главных ворот.       За ними — пыхтящий мотор автобуса. С облезшей болотно-голубой краской, непротёртыми фарами и покрытым слоем пыли лобовым стеклом, на четверть очищенным активно работающими «дворниками». Колёса с хрустом проезжаются по дороге, обсыпанной гравием, и с томительным ожиданием наблюдают, как решетчатые автоматические ворота с механическим лязгом открываются. Повидавший времена транспорт с выхлопом, поднявшим пыль за собой, при окончательном «дзынь» въезжает на территорию, ощущая под шинами ровность асфальтированного участка, что постигает следующие две машины.       Три автобуса, двадцать два пассажирских сиденьях в каждом, приблизительно шестьдесят альф-заключённых с погрешностью в виде виднеющихся из стёкол нескольких свободных мест. Они громоздко и лениво выстраиваются в ряд, с заминкой глушат моторы и позволяют встречающим их надзирателям подобраться ближе.       Скрипят металлические дверцы, хлопают о покрышку, и по одному, закованные в наручники, вываливаются туши. Друг на друга не похожие, с разными чертами лиц, тучностью телосложения и набранной мышечной массой. Но с идентичным, практически как у единоутробных близнецов, признаком: взглядом. Тот, что жирнит и скользит пустоголовостью по каждому из стоящих напротив омег, сравнивает, будто они — выставленный на прилавки товар; мясо, продаваемое в ресторанах; красующиеся у витрин куклы, блистающие фигурами на улице Красных Фонарей. Отличающиеся формой и разрезом глаза облизывают скукожившихся на месте заключённых, не смеющих пальцем дёрнуть, когда надзиратели, расставившие новоприбывших в идентичную шеренгу, подают голос:       — Сорок восемь заключённых. Всё по списку, личные номера соответствуют рапорту.       Почти полсотни. Прыгающая в росте толпа, облепившая взор дальше, не двигается и почти не подаёт признаков жизни, если не считать косые оскалы и взгляды, так и не смогшие спрятать голодную, тошнотворную искру. Чонвон чувствует невидимую движущуюся стену давления, направленную прямиком на него сквозь «защитный барьер» в виде впереди стоящего омеги. Его загораживают более высокие мужчины и женщины, но даже скрываясь в слабой тени, разъедающие кожу взоры льются по лицу, спускаясь ниже, и оставляют косые линии, как на самом настоящем куске мяса, готовящемся стать главным блюдом на ужин.       Постоянным и подходящим каждому, даже самому привередливому гурману.              Хрип, напоминающие искажённую ноту скрипки, простой ветер мимо ушей, но звенит, словно в последний раз.       — Исправительная колония к распределению готова, — обманчиво-доброжелательный тон Гончего озаряет территорию, — Добро пожаловать, гости из Тэджона. Чувствуйте себя как дома.       Как дома.       Дом — глухие голые стены, прогнившие полы, тяжёлый труд и фантомный мороз по телу. Уголок, где запрятаны жестокости и лживость, извращённая выгода вкупе со способами по её достижению. Частичка души, где нет ни капли привычного уюта, а лишь свербящий, липкий и пламенный до боли факт.       Ты не дома. Ты в клетке.       С запертым один на один дикарём, только и ждущим, как сможет накинуться и выстегнуть кусок пожирней. Он будет обхаживать, вынюхивать и присматриваться, лучше подбирая момент, чтобы пасти сцепились цепко и максимально болезненно. В пищевой цепочке лидируют те, кто хитрее и тише. Те, кто смотрят исподтишка, не напоминая о себе в гуще кустов, пока корректирует план по нападению. Хватает предсмертного взгляда, чтобы понять: капкан готовился заранее.       Пальцы впиваются в мокрую ладонь сильнее, оставляя наливающиеся фиолетовым отметины на коже. Чонвон сглатывает громче, проклиная дёрнувшийся кадык, и незаметнее для остальных отводит глаза подальше. За образовавшуюся по обе стороны толпу, за пятна вместо лиц. Омега хватает в обзор колышешееся на ветру пышное дерево, из далека напоминающее дуб, и впитывает в память дёргающиеся ветви и пушистость распустившейся листвы.       Зелёный всегда казался привлекательнее мрачных оттенков. Сейчас в особенности: за место ночной глубины зорких орлиных глаз предпочтёт аналог свежести и началу жизненного цикла.       Расстояние — пара десятков метров. Препятствие — охранники вокруг. Доступ — отсутствие концентрации на чём-либо ещё. Чонвон не повинуется порыву повернуться и рассмотреть повнимательнее. Пара секунд, напоминающих вечность для ослабевшего от паники тела, заполнила собой пустоту ожиданий.       Он знает, что тот продолжает смотреть.       Без стыда, сомнений и расценки.       «Уже выбрал» — в этом точно сомнений нет.