Падать ниже дна

      Пять часов и приблизительно сорок минут.       Столько прошло с заселения альф и практически беспрерывного, болезнетворного и постоянного ощущения слежки. Шаг влево, шаг вправо — на каждом повороте продолжало жить липкое прикосновение со стороны, словно ненавязчиво цепляющееся за штанину и не дающее свободы маневренности в тусклых коридорах.       За весь этот небольшой временной промежуток единственными прецедентами оставались похабные и не самые лицеприятные комментарии новоприбывших к омегам. После распределения каждого из сорока восьми заключённых по приготовленным камерам, колоссальные изменения стали иссыхать на корню. Всё нервозное напряжение не пропадало, но ожидание постепенно растекалось по стенам и никуда не собиралось уходить. Абсолютно вся былая атмосфера и худо-бедное понятие уюта расщепилось на микрочастицы, стоило только ноге альфы ступить за порог металлической двери.       Как Чонвон и предполагал с самого начала.       После встречи со «временно прибывшими» заключёнными всех омег отправили обратно на свои рабочие посты. С молчаливого знакомства прошли лишь пары ничего не значащих минут, однако они успели оставить неприятный отпечаток внутри и снаружи. Без энтузиазма и спешки метя дорожки от пыли, Чонвон чувствовал на скрытой коже ползающих невидимых насекомых-уродцев, колкими зубами прикусывающими те участки, которые из толпы успели оглядеть альфы. Даже будучи защищённым впереди стоящими людьми, участь быть зрительно облапанным не обошла стороной. Пытливые взгляды заползали будто в душу, выворачивая потаённое и изрядно потряхивающее от необузданного страха, что так старательно скрывался длительное время.       Сколько усилий прикладывалось Чонвоном, чтобы не выпустить наружу мрак собственных слабостей, чтобы в один момент это разрушилось толчком чужих глаз.       Они преследовали самым настоящим хвостом, стоило отправиться на обед. В столовой заметно стало меньше места и незанятого пространства, отчего некогда просторное помещение превратилось в клетку «два на два» с пущенными в неё мышами, где каждой негде выдохнуть. Ранее дышащее некой свободой пространство сжалось по максимуму и проходя мимо столов, Чонвон краем уха слышал скрип невыдерживающей чужого веса мебели. Пальцы крепко вцепились в ручки подноса, когда ноги шаг за шагом вымеряли расстояние до привычного столика в самом сердце столовой. Обитая шумом и помесью слишком терпких и режущих нос ароматов — вот что чувствуется, стоит только ступить внутрь. Альфье присутствие обозначено ярко, как красный цвет на монохромной картине, и вытесняет мнимое расслабление в лице омег и их более мягких запахов.       За столом пресловутая армия Властелина заметно поредела. Нескольких стульев не замечалось, как и обычно восседающих на них заключённых, что неизменной компанией поспевали за широкоплечей фигурой главного. Оставить это без внимания, тем более в образовавшейся обстановке, Чонвон не мог:       — Где потерялись? — намекающим взглядом кидает на пустующее пространство вокруг стола, искоса взглянув на Властелина.       Тот сидит и с привычно вальяжным видом отпивает шумным глотком дымящийся кофе. Пересушенные бледные губы теперь поблескивают во влаге, что омега слизывает с удовольствием и причмокивает, насыщенно выдыхая. От подобных омерзительных звуков Чонвон коротко вздрагивает в плечах.       — Не смекаю, — безразличным тоном бросает старший, ставя кружку на безупречно чистый стол. Дежурные никогда не позволяли себе сердцевину столовой оставить неубранной, — Скорее всего, поскакали на поиски куканов. Их теперь здесь немереное количество, разнообразия побольше. Вот и развлекаются.       Нищенское количество оставшихся приспешников согласно мычит, однако свои копейки вставлять особо не стремится, как бывало раньше. Однообразные в эмоциональной окраске лица с пренебрежением ковыряют куски недоеденного обеда, сегодня превзошедшего уровень съедобности на несколько десятков баллов: повара-дежурные с особым рвением встречали прибывших.       Чонвон с вопросом выгибает бровь, коротко оглянув столовую. В мешанине тёмных и коротко бритых макушек сложно выцепить привычные, отдающие какой-никакой, но приевшейся отдушкой стандартные омежьи ароматы. Глаза цепляют редких парочек за столами, где альфы с особым вожделением пускают в скромную обитель омег, которые, в свою очередь, в рот не заглядывают: ответно стреляют глазами и прижимаются ближе к плотно сложенным фигурам, без отторжения принимая на себе их руки. Невооружённым взглядом виден дальнейший сценарий, который был вероятен ещё с момента рождения слуха о перевозке, но воображать в голове и видеть перед собой — вещи разные. И от увиденного, что ещё находилось в рамках относительного приличия, у Чонвона внутри что-то неприятно задевает. В чужих глазах отчётливо различим голод, но не биологический, а хуже — неумолимая тяга к оголённым телам и удовлетворению сексуальных потребностей, затмевающих здравомыслящую долю в голове.       Отводя взгляд, он не перестаёт об этом думать, вновь вернувшись к разговору:              — И ты так легко их отпустил? — скептически осматривает вмиг нахмурившегося Властелина.       — А должен держать? — задаётся вопросом мужчина, выгнув бровь, — Взрослые лбы — могут и сами с последствиями разобраться. Я им не папочка.       Всё возвращает на прошедшие пару дней, к злополучному разговору за ужином перед изнасилованием Сохёна. Непоколебимое внешними обстоятельствами уверенное заявление, данное Властелином, вселило в омег тонны несокрушимости. Каковыми бы ни стали новые устои — под руководством своего авторитета все горы будут по колено. Пока альфы не пересекали границы дозволенного и давно устоявшегося порядка, держащего колонию в узде, оттого и старший не лез на рожон без веской на то причины. Но, наблюдая, как в помутнённых от возраста глазах сплошной дорожкой расстелено равнодушие к набирающей обороты вседозволенности альф, Чонвон не уверен в его первоначальной вовлечённости.       При новой порции горячего куксу язык ведёт его по самолично вытоптанным тропинкам:       — Не боишься, что не сдержат обещание? — неоднозначно ведёт плечами, стараясь изображать дешёвую незаинтересованность. Однако, вместе с этим «сбрасывая» со спины ощущение пронзительного, но неуловимого прикосновения, — Противостоять альфам и всё такое.       Властелин ответно жмёт широкоплечей фигурой, оставаясь при этом возвышаться над всеми сидящими неосязаемой аурой и идеально ровной осанкой. Стоит пройти мимо главного, по телу словно пробегается порыв накатившей волны, остужающий температуру тела своим холодом. Ненавязчивая, но сильная энергетика, в существование которой Чонвон никогда не верил, давила даже на него. Бояться не боялся, но юлить лишний раз может обернуться не самыми лучшими последствиями. Он не знает подноготную Властелина хотя бы на долю так же лучше, как кто-то из приближённых, и лучшим вариантов в лабиринте неведенья пока остаётся оставаться на одном месте и молча наблюдать, узнавая.       Прощупывать почву лишним никогда не будет.              Пожилого омегу хватает слабо качнуть головой.       — Перелезут к альфам на куличики — то и дело с концом. Вот когда те расколесятся обратно по своим будкам, тогда и буду решать, что с ними делать. — выдыхает мужчина, обведя морщинистым пальцем круглый ободок кружки с размазанными по ней каплями пролитого кофе, — Не время да и не место о подобном трещать. Омеги — дело тонкое, хоть и нелегко решаемое.       Властелин, кинув немой, но убеждающий взгляд с просьбой не допытывать, принимается за недоеденный обед. Остальные сидящие за столом за всю беседу не проронили ни слова, старательно не влезая в разговор, который, вероятно, даже не предназначался для их ушей. Уткнутые каждый в свою тарелку, они не огибают столовую по несколько кругов глазами, чтобы всмотреться в нововведённую обстановку.       Почти шесть часов — вот столько нужно, чтобы запущенный механизм начал пускать корни.       Сшиваемые в единое одеяло звуки, собранные по углам, и что вылетали в атмосферу басистыми голосами альф, выделялись одним: уровнем зашкаливающей похоти. Обмазанные сальным жиром и приторно-сладким недокомплементы лились в уши подоспевшим омегам, но коснулись и слуха Чонвона. Губы упрямо сжимались в линию, а само лицо медленно покрывалось наливными пятнами крови, из раза в раз опыляющей щёки и лоб, стоило чутким ушам вновь поймать шёпот:       «Куколки как на подбор»       «Играли когда-нибудь в самолёт? Душу отдаю, та-а-а-к закачаетесь!»       «А муженёк твой смекнёт, что гудок уже обработан?»       «Будь моя воля, я бы вас всех сейчас бы взял и-»       Возможно, это было чересчур громко. Стакан, наполненный водой, со звенящим грохотом летит на пол по неосторожности, разливая прозрачные капли по проходу между столами. Мимо прошедшие едва не поскальзываются на луже и обыденно кроют матом Чонвона, даже не развернувшегося, чтобы поднять посудину.       Только слова, а сколько мерзости.       — Всё пучком? — спрашивает с долей беспокойства кто-то из омег за столом, на что Чонвон не отвечает.       Он сам не заметил, как от накипевшей ярости сжал стакан в руке слишком сильно. Мимолётный порыв выпрямился, как гладь воды, стоило шуму озарить столовую, на время прекратив гул отвратительных голосов и предложений. Секундная, но необходимая тишина коротко засела в помещении, вернув омегу в реальность.       В последний год с раздражителями справляться стало сложнее.       Чонвон нагибается, чтобы убрать за собой устроенный беспорядок. Маленький инцидент растворяется в потоке новых разговоров и лязганья посуды, и силуэт закусившего губу омеги среди таких же мгновенно теряется. Всеобщее внимание, свалившегося на секунду, рассеялось подобно дымке, но с линии плеч и затылка так и не сползает колючее ощущение, что нет.       Кто-то всё ещё наблюдает.       Пристально, непрерывно и в попытках насытиться. Омега не крутит головой в поиске нежданного «преследователя», как бы того ни желала взбунтовавшаяся душа. Глаза прицепились в плиточной кладке, шныряя в поисках упавшей посуды.       Стук над головой — Чонвон возвращается в исходное положение.              Исписанный кривыми линиями воды стакан стоит перед ним, а за границами гранённого стекла — очертания морщинистого лица и слегка нахмуренные брови. Властелин складывает руки на груди и откидывается на спинку стула, внимательно глядя на поднявшего взгляд омегу.       — Не придавай этому такого значения.       Чонвон вскидывает голову к поднявшемуся с места омеге. Властелин плотнее запахивает на себе изношенный серый кардиган, изрядно пропитанный приевшимися в его образ запахами: сигареты, кофе и тускнеющий из-за возраста природный запах мягких чайных трав. На чужом лице не раскидываются очевидностью домыслы и реакции, но кривой полуухмылки пока хватает.       Знает, что делает.       Омега, проходя мимо, нагибается и почти касается носом острого ушного хряща, нашёптывая Чонвону почти по слогам:       — Мой тебе совет, гиена: не высовывайся и не встревай. Всё решаемо, но посторонняя помощь порой — тот ещё ржавый гвоздь.       Шумный вздох под ухом опаляет кожу прокуренным тёплым дыханием и тревожит мелкие волоски на висках. Собственный виноградный запах секундным порывом реагирует на щекочущее прикосновение, позволяя раскрыться и вспыхнуть кислящей искрой. Среагировавшиеся на внимание давно сдерживаемые феромоны дали сбой, стоило старшему оказаться ближе, чем следовало.       Он оборачивается почти синхронно с прозвеневшим звонком, оповестившим заключённых об окончании обеденного перерыва. Столовая сразу теряется в разнообразии звуков, топоте ног и пестрящих ароматах людей. Всё смешивается в одну массу, как и ощутимо оборвавшийся односторонний контакт, оставивший где-то в районе шеи клеймо.       Властелин скучающей походкой теряется за дверным проёмом, оставляя после себя поднос с грязной посудой, почти мёртвый шлейф кофейно-сигаретного аромата и недосказанность.       Отныне узнавать придётся многое.

***

      — Как там говорят? — скучающе присвистывает Кихён, закинув руки за голову, — «Мир слухами полнится»?       Сегодняшний отгульной час был щедро растянут на три и взамен однообразной прогулки по территории заменён на спортивную площадку, о существовании которой Чонвон не подозревал. Запрятанная на другом, но близлежащем секторе, она прячется за высоким тонко решётчатым забором, на фоне общей серости выделяющийся зелёным цветом. Резиновая крошка за несколько часов успела нагреться под лучами палящего солнца, согревая тем самым опущенные на неё ступни. Узкий ряд трибун, находящихся чуть поодаль от поля, почти битком был забит сидящими на нём омегами, пока на площадке, издавая почти животные рыки, во всю прыть скакали альфы. Из рук в руки им перелетал мяч, что беспощадно пинали и швыряли с неистовой силой, отчего забор под таким напором угрожающе звенел и пошатывался. Игра, отдалённо напоминающая баскетбол, началась пару минут назад, но за этот период около десяти альф уже успели выбыть из «соревнования» и отныне выжидающе отсиживаются в стороне. Чонвон изредка кидал на них взгляды и почти всегда натыкался на ответные. Вероятно, ожесточённая игра их интересовала намного меньше, чем могло казаться.       Сбоку от него, со скучающим видом рассматривая окружающий пейзаж, расслабленно раскинулся Кихён. От него привычно пасёт сигаретами, что многие в шайке стреляют у Властелина, и приправляется неизменным душком яблок. Несуразный с первого взгляда омега был для Чонвона в начале наглядным примером куда человека скатывают наркотики. Ни для кого не было секретом, что парня упекли за решётку после обвинения в убийстве сожителя, который и поставлял своему партнёру всю доступную дурь. «В состоянии аффекта» не сыграло в данном случае, как многие могли предполагать, отчего минимальный срок из семи лет увеличили до одиннадцати. Кихён послушно отсиживает восьмой год своего наказания и за все разы не подал ни одной апелляции по повторному рассмотрению дела или изменению приговора. Будучи выходцем из неблагополучной и бедной семьи, а в дальнейшем не шибко много зарабатывающим юношей, возможностей защититься в суде путём хорошего адвоката не было. Фактически, без единого шанса на возможность смягчить окончательный вердикт, Кихён остался безоружным. И Чонвон, вероятно, пропитался бы сочувствием, если бы не высматривал в новом знакомом интересные детали.       Баловство с наркотиками тот так и не бросил. Несмотря на последствия этой кривой дорожки, Кихён выбираться из лично вырытой ямы не хотел. Даже тюрьма и строгий надзор не вытравили из него умение добывать запрещённые вещества через сторонние лица. А стоило прибиться к Властелину и стать почти доверенным лицом, так и безопасность в деле незаконной поставки была обеспечена. Он не знал омегу до употребления или хотя-бы в начальные годы отсидки, однако вглядываясь в бледное вытянутое лицо, разукрашенные налитыми кровью фурункулами, ярко виднеющихся на впалых щеках, сложно отрицать негативное воздействие. Вечно опухшие веки глаз и серовато-сиреневые пятна под ними, помутневший блекло-карий взгляд, высушенные и вечно спутанные пряди волос, чьи ошмётки Чонвон порой находил в сливе душевой — призраки, засевшие на Кихёне и абсолютно не желающие его отпускать. Как и тот в ответ.       — Все тряслись, что с приходом спермобаков небо упадёт на землю, а по итогу что? Как маслом писаны. — хмыкает он, разглядывая толпу.       С поля во всю кричат альфы, старающиеся забить как можно больше очков, и в большинстве своём завороженно наблюдающие за ними омеги. Не все разделяли воодушевления от прихода чужаков на территорию: Чонвон однозначно был в их числе, как, наверняка, и Кихён на пару с Властелином. Некоторые омеги обходили стороной новых заключённых, не поднимая и взгляда на их шумное присутствие вокруг. Мало кто рискнул бы самолично пойти в пасти к безжалостным животным, пока не явно, но постепенно захватывающим попавший в лапы лакомый кусочек. Прошло в районе девяти часов с приезда автобусов, и пока никто не начинал устанавливать свои порядки. Вероятно, без тихого влияния Властелина и его должников в виде тюремных работников не обошлось. Однако не исключался вариант, что всё ещё впереди. Многие дела требуют времени, как и тщательно обнюханной обстановки вокруг.       Несколько омег при каждом забитом голе раздражённо вздыхают, вертясь на неудобных пластиковых сиденьях. Никто из здешних не рискнул поддаться играть вместе с альфами, решив обойтись в первый раз сторонними наблюдениями. Чонвон почти сразу догадался, что их непосредственного участия наверняка ждали, но был безумно рад, что всё-таки капля здравомыслия теплилась в чужих головах.       Он не осуждал никого за проявленный к противоположному полу интерес. Ясно как день, что изголодавшимся по альфьим ласкам заключённым любой алмаз бриллиантом видится. Лишь со стороны кажется, что всему в мире можно найти замену. Пошедшим по не той дорожке выбирать особо не приходится: либо «свои», либо сам с собой. Таких, как Властелин, здесь было немного — какой-то несчастный единичный процент, без угрызений совести и внутреннего дискомфорта принимающий в объятья другого омегу. Природой заложенную предрасположенность пальцем не раздавишь. Какими бы умелыми и превосходными в сексуальных делах ни были окружающие омеги, они оставались псевдо-панацеей. Чонвон бы не смог пойти на такой шаг, даже если бы это означало остаться одиноким до конца жизни. Отвращение к альфам после предательства таковых вытравить сложно, но обесточить к ним мало-мальский интерес выйдет разве что в следующей жизни.       В этом плане он в очередной раз неудачник.       — Они пытаются принять новую реальность, — ровным голосом спустя несколько минут молчания отвечает Чонвон, — Ту, где вроде бы всё как на свободе, но иначе. Нужно время, чтобы осознать и прийти к выводам.       Кихён неоднозначно фырчит, ерзая на стуле. Тонкие и почти прозрачные брови на его лице хмурятся почти незаметно.       — Их ждёт сплошное разочарование.       — Не спорю.       — Альфы столько дерьма творят, а им как с гуся вода. И здесь, я уверен, так будет. — обводит рукой окружающее их место, намекая на общее положение дел. В очередной раз напоминая, что они — омеги в абсолютно непригодном для их жизни мире, — Бедные несмышлённые придурки.       — Когда-то стоит начинать развивать критическое мышление. — согласно кивает, стрельнув глазами вновь в играющую толпу.       Время временем, но даже будучи на своём рабочем месте, окружённым представителями своего пола, ни на секунду с тела не сходило ощущение чужого прозорливого взгляда. Такого, что обволакивал и заглатывал целиком, даже не притрагиваясь. Не было сомнений, что сторонним настырным наблюдателем был никто иной, как альфа, и, скорее всего, не один. До этого времени Чонвон не являлся мишенью для долгих разглядываний и для остальных омег никакого интереса не представлял. От этого становилось в несколько раз проще жить, ведь порой слиться с толпой — лучший исход, и оказавшись обвинённым, он сделал это осознанно с полным удовлетворением собственного выбора. В конце концов, Чонвон не планировал провести остаток жизни в тюремной камере и все оставшиеся годы наращивать на себе броню влиятельности. Его освобождение уже обозначено чётко по срокам, а на повторное в ближайшее время планов не намечалось.       Но от осознания, что его из неоткуда взявшийся «поклонник» оказывается альфой, только тревожнее. От них ожидать чего-то однобокого и предсказуемого сложно с учётом, что они заточены в блок под названием «колония строго режима». Взять и уйти от внимания — это на уровне невозможного. Чонвон не назовёт себя размазнёй и бесхребетным человеком, не смеющим отстоять собственное достоинство, но голова на плечах имелась. Лезть в пекло и сразу размахивать кулаками никогда не было его коньком. Родители, хоть и отдавшие его ещё ребёнком в секцию тхэквондо, строго наказывали наравне с тренером: «насилием дела не решаются». Этой мыслью он пасся все годы, оступившись лишь однажды — когда убил Донву. И как бы резво не крутился внутри червяк рассудительности, вины за совершённое не испытывал. Он оправдывает убийство и в жизни не позволит себе усомниться в действительности своего поступка.       «Горбатого могила исправит» — вероятно, так оно и есть.       С альфами дипломатичностью заниматься — себе дороже. На одних разговорах далеко не уедешь, но каким-бы легко воспламеняемым ни был внутри Чонвона бунт, первым ступать на путь осторожности придётся именно ему. Таковы законы желания остаться в живых и минимально покалеченным.       Но всё же, сколько бы он не искал, хоть и не всегда осознанно, выловить тот самый блеск, обжигающий профиль лица, затылок, открытую часть шеи или спину, так и не удавалось. Прекрасно маскирующийся среди толпы человек оставался в поле зрении полупрозрачной мошкой, успевшей потыкаться в лицо, но никак не быть пойманной. Словно всё происходящее — понятная лишь незнакомцу игра на прочность и дальновидность. Откровенно брошенный вызов, обтекаемо теряющийся в слоях посторонних пошлых взглядов.       Очередной «пробег» по движущейся толпе и нулевой результат. Все как один: в одинаковой форме, со сливающимися воедино тёмными или бритыми головами, пёстро пахнущие и громко пыхтящие. И никого, кто не перестаёт откровенно пялиться.       Даже если видит, что его с нетерпением ищут.              Странный звук слетает с губ Кихёна и Чонвон оборачивается. На лице застывает вопросительное выражение, немо желающее узнать причину перемены настроения, заметно мелькнувшего на мимике омеги.       — Но вот боюсь, что они с этим запоздали. — отстранённо отвечает тот, прикусив нижнюю губу. Голос отчего-то глохнет.       — В каком смысле? — непонимающе спрашивает, быстро глянув на рядом сидящих: все пялятся на игровое поле.       — Сам погляди.       Отлетевший в забор мяч с ювелирной точностью прилетел в лицо кому-то из омег. Тот сразу сжимается на месте, прикрывая нос руками, и болезненно мычит, закрывая подоспевшим надзирателям обзор на ранение. С небольшого расстояния Чонвон замечает, как по запястьям тонкими струйками бегут кровавые полосы.       Пострадавшего омегу без лишних слов уводят с площадки, а толпа, замершая на мгновение, почти синхронно оборачивается на виновника мощного удара. Альфу, что с удовлетворительным смешком провожает ушедшего и пихает под бок рядом стоящего, прежде чем произнести:              — Пиздец хлюпики здесь: один удар — уже в нокауте! — скалит острозубую улыбку и отправляет другим омегам предостерегающий взгляд, — Что ж с вами будет, если ебать начнут? Даже одного бычару не осилите!       Альфы поблизости заливаются одобряющим хохотом, поддерживая озвученную мысль. Тот самый заключённый обводит глазами сидящих в последний раз, прежде чем вернуться в строй и громогласно объявить, что начинается следующий раунд.       — Вот ведь мерзостью пасёт!.. — кривится Кихён, едва ли не выплёвывая эти слова себе под ноги, — Ему бы свою балду на шею намотать и как-       — Он ведь сделал это специально? — тихо и неожиданно для себя спрашивает Чонвон, даже не глядя на собеседника. Глаза намертво пригвоздились к возобновившим игру заключённым.       Омега согласно мычит, качнув головой, и тоже смиряет недовольно отныне чётко выделяющегося среди толпы мужчину.       Все люди, сами по себе, почти не обладают ничем примечательным. Запоминающиеся детали, что каждый вычленяет исходя из собственных вкусов и убеждений, в дальнейшем служат призывным ориентиром, что и выделяет знакомого человека из толпы. Пройдя через сотню незнакомцев, почти никто не запомнится, потому изначальное равносильно отсутствующему. Каждый самолично придаёт значение каким-бы то ни было вещам, цепляет на ту ярлык примечательности, хотя для остальных оно никакой ценности не представляет. И если соединить всех альф в единую кучу, никто не выслужится чем-либо впечатляющим. Тот мужчина, вновь беззаботно кидающий мяч по полю, из некогда водянистого пятна стал приобретать краски: агрессор, потенциальный насильник, презиратель омежьей сущности. Забитые в девственно чистую доску гвозди намертво врастают в поверхность, как и первоначальное впечатление, что успел произвести неизвестный.       Если загнать всех в кучу, оттенков не будет. Сплошным красным вылито: однообразные.       Отголосок чьих-то слов звучит издалека, объявляя о небольшом перерыве перед дальнейшим раундом. Тяжело дышащие альфы валятся на всё ещё тёплое покрытие поля, заполняя открытое пространство своими нагретыми от перевозбуждения феромонами и запахом пота. Их отдышки, что слышны за километры, разбавляются разговорами, чью суть с расстояния уловить сложно. Шум от переговоров перебивается дополнительными шепотками от омег, что Чонвон улавливает краем уха.       Планы, как было ожидаемо, каждый строил свои. За несколько часов омеги распределили: кто к кому и во сколько собирается заявиться. Уговорить надзирателей на пару часов ночных «отгульных» было той ещё задачей, однако не из ряда невыполнимого. Все выкручивались как умели: кто-то взятками, кто-то взаимовыгодными предложениями, кто-то обещанием разделить постель. Были в рядах охраняющих и шибко непреклонные, что ни в какую не велись на уговоры заключённых, но таковых насчитывались несчастные единицы. Каждому здесь что-то да было нужно, и когда предлагают — принято брать.       Под тёплыми порывами апрельского ветра и шумом разговоров несколько омег поднимаются со своих мест и решительной толпой устремляются к змеиному клубку в дальней части поля. Орава из альф, по-царски рассевшихся почти в самом углу, встречает подошедших предвкушающими выкриками и нетерпеливым гоготом. Заметно уступающие в массе фигурки приземляются рядом, затискиваясь между тучных и крепких тел, едва ли не теряясь в их давлении, но судя по закравшимся на лица выражениям, всестороннее внимание принимают без намёка на тревогу. Они ныряют в приглашающие кольца рук, ненаигранно расслабляясь и с выжидающими ухмылками шепчут свои предложения альфам в уши.       Пара секунд молчания и несколько «избранных» сально начинают улыбаться и поднимать возбуждение в кругу. Подошедших омег с каждого угла стараются одарить прикосновениями и предсказуемыми в своём значении словами. Каждый старается протянуть руки к добровольно подошедшему кусочку, словно это — благодать от самого господа. Тонкие фигуры сжимаются в единую линию среди накатывающих волн несдержанной похоти и извращения.       Чонвон, продолжи наблюдать, скорее всего, не собрал бы своё внутреннее благополучие по кусочкам обратно. Глаза сами увиливают от непривлекательной картины, но слух так и остаётся сконцентрирован на сплётшихся в одну кучу бормотаниях. Как бы не трещали внутри установки, предавать принцип лишний раз не вмешиваться он не может. Чужие последствия неправильных решений не касаются никаким боком его жизни и прикладывать руку к начавшемуся хаосу будет себе дороже. Однако дрогнувшее сердце при приглушённом хлопке о чужую ягодицу, что случайно зацепил периферическим зрением, сдержать не удаётся. В конце концов, борьба всегда должна быть честной. Нападать количеством и превосходящей силой на того, кто гарантировано не сможет дать отпор — низость. И как бы не верещало в голове мнение о нейтралитете, если ситуация выйдет из-под контроля — он поможет. Возможно, в дальнейшем пожалеет, но поможет.       Джиджин, наученная морали от бабушки, всем говорила, что стать опорой для нуждающегося — основополагающее каждого доброго человека. Несмотря на свою погрязшую в грязи жизнь, Чонвон считал себя хорошим, хоть и показывать такового посторонним людям не всегда мог.       Но гул постепенно сходит на «нет», когда омеги плавно вливаются в повседневный разговор с альфами об их прошлом месте заключения. Интенсивность болтовни исчезает, утекая в слабое подобие спокойствия. Интерес к ним уходит спустя полминуты нелепых подслушиваний и Чонвон оборачивается к Кихёну, чтобы завязать хоть какую-то беседу на отвлечённую тему.       Однако омеги рядом не оказывается.       Лишь сброшенная на сиденье бело-красная олимпийка напоминает о своём хозяине, бесшумно пропавшем в неизвестный момент. Вертя головой в бездейственных поисках, он не натыкается даже на намёк присутствия Кихёна где-то поблизости. Словно растворившийся в воздухе, тот оставил за собой собственный аромат и всё ещё ощутимый фантом присутствия.       Как и на дальнем месте, почти у самого угла и небольшой засады в виде маленькой группы альф, отсутствует Сохён. Его призрачное присутствие бродило по стенам тюрьмы, как приведение, и от того становилось на душе тяжелее. Чонвон за раздумьями о новых условиях содержания потерял из фокуса внимания того, кому впервые в этом месте захотелось подставить плечо поддержки. За всё прошедшее время так и не удалось выловить омегу, хоть он искренне того желал. Сохён сейчас наверняка нуждается в опоре, а Чонвон нуждается в том, чтобы её оказать.       Даже с расставанием на год, вытравить из себя обеспокоенность за того, кто младше, слабее и менее опытен, невозможно. Дочь он не увидит ещё долго, однако утолить стремление о ком-то заботиться до знаменательного момента встречи притупить не получится.       «Завтра» — обещает себе Чонвон, в кулаке стискивая попавшую под пальцы ткань чужой олимпийки, — «Больше тянуть нельзя».       Шорох поблизости возвращает омегу из слабого капкана дум. Кихён, как предполагалось изначально, не вернулся и не плюхнулся со стандартным для себя оглушительным грохотом. Но вместо него, слабо прикоснувшись к плечу, подошёл неизвестный.       Пахнувший сладостью древесной свежести, перемешанной с сушённостью, альфа.       От неожиданности Чонвон хочет сразу обернуться и пытливо-напряжённым взглядом впиться в незнакомца, так беспардонно нарушившего его личное пространство. Однако набравшая в крепкости за секунду хватка на плече пригвождает к месту и не позволяет повернуть голову даже полубоком, чтобы хоть слегка уловить черты чужого лица. Пять пальцев и всего одна ладонь полностью обездвиживают верхнюю часть тела.       — Хорошая реакция. — на грани шёпота произносят над ухом, что ощущает на себе теплоту дыхания, — Но больше так не дёргайся, а то шею грозишься сломать.       Первое, что приходит в голову: какого чёрта?       И одновременно с этим: какого чёрта он так пахнет?       Нетипичный для альфы запах — вот это визитная карточка, что малюет на чистом мольберте первое представление. Среди удушающих, терпких, горчащих и кружащих в неприятном смысле голову ароматах именно разом забившийся в нос запах неизвестного мигом выбивает того из толпы. Мягкий, но не лишённый влияния феромон, напоминающий своей структурой нежный домашний чай, что постоянно привозила бабушка, кажется нежной шалью, укутывающий промёрзшие плечи, но при том заставляющий поморщиться от прохладного прикосновения к коже. Он не давит и не всасывает в себя кислый виноградный запах, принадлежащий Чонвону, но не даётся для более глубинного распробывания — игриво витает прямо под носом и не смешивается. Даже без взгляда на мужчину ясно, что с контролем у него всё прекрасно.       «Удивительно для альфы» — третье, что приходит в голову после ряда ругательств, желаемых быть озвученными без прикрас.       Он дёргается в цепком захвате, с удручённым выдохом ощущая, как шею неприятно стискивает мышечная боль и тупая тяжесть, не позволяющая элементарно приподнять голову. Чужая ладонь держит крепко, словно подстреленного лебедя, и не допускает попытки без проблем проглотить жалкую каплю слюны, лишь бы увлажнить мигом пересохшее горло.       — Мать твою, ты кто?! — начиная злиться, Чонвон впивается пальцами в шероховатость вспотевшей ладони, временно принимая свою беспомощность. Вся голова и шея оказываются почти парализованными, — Убери руку!       За спиной раскатистый смешок плывёт едва ли не покладистой волной. Он немного хриплый, но мелодичный, с проскальзывающей ноткой плавной тональности, что прекрасно вписывается в то, каким непоколебимым тоном начал «разговор» альфа. Так спокойно, словно держать неизвестного тебе человека за шею на виду у других людей — норма норм.       — Не нервничай — я не с плохими намереньями. — говорит мужчина, почти неощутимо пройдясь по чужой коже кончиком пальца. Он наверняка улавливает колючую поверхность мелких мурашек.       Слабо ощутимое прикосновение к затылку, в месте, где начинают расти волосы, изнутри прошибает Чонвона током. Невольно замерев, омега распахнувшимися в удивлении глазами пялится в нижние ряды сидений, на секунду выпадая из реальности. Шеи касается округлый кончик чужого носа, так бесстыдно собирающий с кожи природный аромат.       Глубокий вдох, наполненный предвкушением, для Чонвона сравним с оглушительной сиреной о бедствии. Альфа с наслаждением дышит ему в шею, в место, где распускается запаховая железа и источает природный запах. Чужое дыхание опаляет мигом вспотевшую кожу, затягивает внутрь себя ничем и никем неиспорченный виноградный флёр, как самое настоящее лакомство. Данная по природе кислинка не заставляет мужчину отстраниться и прекратить так бестактно обнюхивать, как бывало раньше с другими. Чонвон далеко не обладатель послужного списка среднестатистического омеги: начиная от характера и заканчивая феромонами. Пока знакомые омеги вокруг благоухали сладкими, однотонными и слегка теряющимися в пространстве ароматами, его запах, хоть и входил в привычную категорию омежьих, выделялся в первую очередь резкостью. Кислота шла впереди своей ягодной сущности, раскрываясь во всей красе. Многих представителей противоположного пола такая «дерзость» аромата отталкивала, ведь вкушая, в нос брызжет всегда именно едкий подтон, заменяющий собой основополагающий виноградный фундамент.       Но всё же этот альфа нос оторвать от вспыхнувшей феромонной искрой шеи не спешил. С блаженством пройдясь по тонкому участку кожи, просвечивающей слабые линии артерий, он глубоко вдыхает виноградную кислость, наполняя себя омежьим ароматом, и лишь после отстраняется с неохотным выдохом. Хватка на шее всё ещё давит, но уже слабее. Чужие грубые на подушечках пальцы сдавливают крепкий каркас мышц, не давая пошевелить головой, даже несмотря на то, что дышать стало заметно легче.       — Так и знал, что этот запах исходит от тебя. — вновь звучит над ухом, чей край ощущает тёплое и немного влажное прикосновение. Чонвон молится, чтобы то был не язык, — Ещё с приезда его уловил, однако тебя поймать — то ещё приключение.       Его открытую кожу продолжают плавно трогать, изредка надавливая на выступающие полосы натруженных мышц. Омега, напрягшись до предела, знает, что пара минут — его горизонт. Если так продолжится, запах сдержать уже не получится. Стрессовая ситуация и не обнадеживающее положение с минимальными шансами на побег вполне могут спровоцировать резкий выплеск природного аромата, на который, с большой вероятностью, сбегутся все, кому не лень. В особенности альфы. Стоит лишь учуять намёк на распустившиеся феромоны, и они встанут в живую очередь, желающую на себе ощутить все прелести «омежьей доступности».              Раскрывать полноценно свой запах — интимно и лично, доверяемо лишь самому проверенному кругу, будь то ближайшие родственники, друзья или романтические партнёры. Этот жест испокон веков символизировал уверенность в своих людях и уязвимость, что трепетно передавали в родные руки.       Раскрыться перед озверевшими вблизи омег незнакомцами — самое далёкое желание Чонвона в этой жизни.       Тело внезапно вспоминает о безвольно покоящихся на коленях руках. Дрогнувшие от переизбытка ярких чувств пальцы вцепляются в чужую ладонь, под ногтями собирая крохотные остатки сцарапанной кожи. Он давит во всю силу, впиваясь глубже, и старается избавиться от парализующего прикосновения.       В ответ на борьбу слышится забавляющийся смешок. Альфа в наглую фыркает, наверняка растягивая на лице довольный оскал, и поглядывает сверху на попытку восстановить хрупкое понятие дистанции.       — Неадекватный!.. — злобным шипением Чонвон обрывает лезущую наружу брань, плотнее прижимая ногти к чужой кисти. На ней, вероятно, уже во всю расцветают налившиеся кровью припухшие дорожки.       Резкое движение — и его шея оказывается повёрнута. Голова оборачивается на девяносто градусов, чётко фиксируясь на дальней стене забора, где в кучу сбились большинство альф. Среди них материализовалось ещё несколько омег, забвенно теснящихся меж тучных тел. Он слегка поплывшим взглядом пробегается по ним, но теряет интерес мгновенно, когда краем глаза улавливает небольшую частицу силуэта.       Высокий, с длинной рукой, усеянной забитыми исключительно чёрным татуировками, среди которых проглядывались участки загорелой кожи. Рукав тюремной кофты закатан до локтя, на запястье оплетена поношенная красная фенечка, а дальше — ничего.       Ракурс, подобранный не случайно, прекрасно скрывал всё, что выше широкого плеча: ни намёка на шанс разглядеть черты нахального лица.       Он открывает дрогнувшие от гнева губы и сердитым голосом произносит:       — На кой чёрт-       Но оказывается безбожно перебит задумчивым тоном:       — Остальные без лишних слов идут на контакт и проявляют инициативу, но вот ты… — омега полностью уверен, что мужчина опустил взгляд на его лицо и с любопытством разглядывал хмурые брови вкупе со сжатой челюстью, — Любишь сложности?       Свернуть шею в стремление взглянуть на заведомо ненавистное лицо секундно кажется Чонвону неплохим планом. Он старается дёрнуться сильнее, но натыкается на сопротивление в виде цепких пальцев прям под углом челюсти, что из-за сильной давки не дают сделать вздох.       — Задам вопрос снова: ты кто такой? — ожесточённо спрашивает он, дернувшись в хватке в очередной раз, но безрезультатно.       Щекотливое прикосновение к нижней части подбородка, на выпирающий из-за языка участок, заставляет слегка приподнять голову и устремить глаза в постепенно темнеющее небо. После затяжной зимы, где ночи приходили чересчур быстро, наступающая и цветущая весна постепенно забирала свои права на поздние закаты. Глубоко синяя краска утекает в ночную черноту, заталкивая солнечные оттенки за дальние края горизонта, и встречает в свои объятья долгожданную слепую прохладу. Несмотря на теплый день, позднее время не щадило послезимневатыми ветрами.       Этот холод чётко и ясно ощущается в месте, куда приземляются чужие слова.       — У нас ещё будет шанс познакомиться. — чуть громче шёпота произносит мужчина, подцепив краем горячей губы ушную раковину, — Но к этому моменту прибереги терпение и когти: без них неинтересно.       Капкан с шеи расцепляется сам собой.       Хватка оставляет после лишь фантом человеческого тепла, как невытертая грязь, и слепые отпечатки некогда мертвенно держащихся за обездвиженный участок пальцев, чья грубость, но одновременно с тем осторожность что-то дёрнула внутри: нечто, напоминающее запутанность.       Чонвон готовится выкрикнуть «Я не собака!», оборачиваясь наконец назад, но захлопывает распахнутые в предстоящем крике губы. Потому что кричать уже некому: сладковатый чайный запах, как и его безликий обладатель, мигом растворяются в толпе, что поднимается под свист охранников, предупреждающих об окончании прогулки.       Как появился, так и исчез.       Без следа и совести.

***

      Помимо ежедневных прогулок на свежем воздухе, в тюремных условиях Чонвону запал в душу свободный в расписании час, что каждый мог проводить так, как-то разрешал внутренний кодекс поведения. И пока большинство зависали в зонах отдыха или бильярдной, что организовал изначально для личного пользования Гончий, омеге приглянулась никем незаметная пыльная библиотека. По сути: крохотная комната, походящая больше на конуру, нежели на полноценное помещение, со всех сторон обставленная стеллажами со старенькими книгами, чьи переплёты слишком износились, чтобы держать внутри пожелтевшие и пересохшие от времени страницы. Непримечательная ветхая дверь на краю коридора всегда была распахнута настежь за отсутствием окон и хотя бы намёка на вентиляцию в библиотеке, откуда никогда не уходил запах прошлого и тишины.       Сюда, за исключением самого Чонвона, заходила пара-тройка человек, имеющая страсть в виде чтения или мимолётного желания побыть в одиночестве. Стоящие в самом сердце комнаты четыре стула вокруг пошатывающегося стола со слабо работающей лампой на нём были почти единственным, что придавало комнате некое чувство жизни. Раньше под столом расстилался цветастый ковёр, скрашивающий унылые будни своей мягкостью и разнообразием в виде узоров, однако продержался от силы месяц, пока кто-то из заключённых не решил примостить новинку себе в камеру. В остальном библиотека казалась давно умерщвлённым складом некогда важных в условиях изоляции знаний и покоя, но осталась позади за нежеланием заключённых оставаться один на один с собственными мыслями.       Именно за это Чонвону она и полюбилась. Приметив себе стул, расположенный спинкой ко входу, он почти каждый вечер выбирал одну из приглянувшихся книг, удобно располагался на потрёпанной обивке со стёртыми узорами и погружался либо в себя, либо в почти обесцвеченный от времени текст. Но в последнее время никакая из имеющихся здесь книг не могла отвоевать его внимание в схватке с назойливыми размышлениями, не стремящимися покидать голову. Он закономерно возвращался сюда, забирался с ногами на стул, для вида держал в руках почти разваливающуюся книгу и бессмысленно пялился в одну и ту же страницу до момента, пока не прозвенит звонок о начале ужина и короткого стука со стороны охранника, возвращающегося за ним на постоянной основе.       Сегодняшний случай ничем не отличается от предыдущих. Однако, если раньше его мысли крутились вокруг давно обмозгованных и привычных волнениях насчёт расплывчатого будущего и гнетущего последствиями прошлого, то в этот вечер в голове засело другое зерно в лице слов, брошенных явно не на ветер:       «У нас ещё будет шанс познакомиться, но к этому моменту прибереги терпение и когти: без них неинтересно.»       Было очевидно, что будучи замкнутыми в ограниченном пространстве с пересекающимися трудовыми обязательствами, он столкнётся с тем альфой, по крайней мере, ещё несколько раз. Но даже с этим знанием унять скребущуюся в черепной коробке нервную тревогу не удавалось никакими логическими цепочками. С самого начала было ясно, что от спокойной жизни останется лишь тлен и пепелище, стоит альфам пустить корни в их устоявшиеся законы, и отбоя от нежелательного внимания не избежит даже откровенно непривлекательный во всех планах омега. На каждую кастрюлю найдётся своя крышка, как и на любого конвенционально некрасивого человека свой любитель. Но глубоко в сердце Чонвон свято надеялся, что не окажется выбранным среди окружающей толпы; что альфы, найдя жертв, не вынюхают среди потенциальных именно его.       Опрометчиво? Наверняка. Но слепая надежда, вдыхающая в него жизнь, с сегодняшней прогулки стала испускать дух.       Его заметили, но это лишь полбеды. Единожды оказанного внимания вполне могло хватить альфе с лихвой, чтобы понять, стоит ли «выбранный» дальнейших «ухаживаний», а с учётом далеко не покладистого поведения и жестких нападок, желание обладать конкретно им вполне могло сгинуть в похотливых фантазиях. Но всё врезалось в одну и ту же стену:       «…но к этому моменту прибереги терпение и когти: без них неинтересно.»       Показанная в момент опасности дикая черта характера бросила кость изголодавшейся собаке, будто лакомство. Она завлекла альфу и привязала мысли Чонвона к тому, во что превратятся его дальнейшие дни существования в колонии. Оказанное противостояние не оттолкнуло, а наоборот, и в этом заключалась проблема: какие способы борьбы оказывать человеку, нашедшему даже в неприязни свою страсть. От него не отрекутся после колких слов и при необходимости выпущенных кулаков, ведь как бы глубоко не вонзались когти, скорее всего, он отхватит в этом мазохистское удовольствие.       Диковинка среди давно изученных омег — прекрасное развлечение для каждого. И этим, естественно, каждый знающий себе цену альфа обязан воспользоваться. Но Чонвону не давал покоя очередной вопрос: чем именно он выслужился, раз позволил незнакомцу вкусить первый слой его пуленепробиваемой крепости? Прошло около одиннадцати часов с момента заселения новоприбывших и за этот период единственное, чем он успел отличиться — небольшая сцена в столовой, о которой многие забыли через пару минут. Видимо, этот альфа был не из подавляющего большинства. Но даже так: разве произошедшее — показатель? Всё можно списать на обычную случайность и неуклюжесть, никак не обусловленную эмоциональной вспышкой, и никак не вшивать в полотно домыслы, что любое присутствие посторонних на их территории выводит омегу из себя.       Вероятно, на выбор в его пользу послужило нечто иное.       «Но что?» — сам Чонвон ответа найти не в состоянии.       Буквы, сложенные в аккуратные абзацы, едва ли не плывут перед глазами, пока он, погружённый в раздумья, с перерывами листает страницы. В этой части крыла всегда тихо и спокойно, а желтоватый свет одиноко свисающей лампочки, сильно выбивающейся на фоне холодный потолочных ламп, коими усеяна вся внутренняя часть тюрьмы, служил напоминаем, что безопасное место всё ещё существует. В библиотеку изредка захаживали люди, но подолгу не задерживались, что давало Чонвону полное ощущение комфорта и возможности про себя приватизировать небольшую комнату, наречённую собственной.       В камере на четырёх человек понятие личного пространство отсутствовало напрочь. Он не жаловался, ведь знал, что бывали случаи хуже, но невольно возвращался мыслями во времена, когда тишина была для него основополагающим и привычным фактором.       «Стоит потерять, так сразу начинаешь ценить» — проговаривал про себя в попытках уснуть среди соседского гама и грохота.       В прежнем доме, каким бы наполненным он ни был, он чувствовал себя в безопасности. Всегда умиротворение, всегда комфорт и забота, нет излишней спешки и давления со всех углов. Разделённая на двоих рутина не угнетала, как изначально думалось вступившему в семейные сети омеге, а лишь показывала, что в постоянстве можно высмотреть возможности начать что-то новое. Узнавая друг друга через бытовые обязательства, Чонвон всё больше понимал, как ему повезло с Кюнмо. Внушительная разница в возрасте меркла на фоне той любви, в которую его замотали. Он знал как подступить к омеге, чем успокоить и что сказать, а порой — когда замолчать и дать тишине расплыться по дому. И с появлением ребёнка это никуда не исчезло: какими бы ни были новые трудности, Кюнмо позиций не сдавал, уверенно показывая, что перед истинной любовью любые проблемы — мелкие морские камни.       Сейчас он нуждался в этой тишине, как никогда прежде. Чонвон знает, что при освобождение ничего как раньше уже не будет: он разделил их семью на два равных куска, не оставив ни бреши между, что могла бы связать в будущем. Больше не будет их дома и их общей ответственности; не будет прежнего семейного уюта; не будет той нежной, немного робкой, но чувственной любви, что и создала всё насущное.       Не встреть тогда Кюнмо в магазине, Чонвона не было бы здесь.       Но болеть по прошлому — не расстройство и даже не привычка. Он научился за годы, наполненные взрослыми решениями, проглатывать и идти дальше. Порой вещи, значительно повлиявшие на жизнь, не стоят и капли предполагаемого внимания. Чонвон не фаталист, но может таков его путь?              Омега смахивает упавшую на глаза чёлку, быстрым движением пройдясь пальцами меж тёмных прядей. Волосы за длительный срок давно потеряли свой первозданный вид без должного ухода: месяцы заключения в следственном изоляторе без привычных условий, длительный суд, накопившийся стресс и следом почти четыре месяца отсидки с превосходным результатом оставили след на внешности. Прежняя мягкость сменилась на твёрдую сухость, и ранее здоровые волосы отныне клочками скапливались в душевом сливе. Отсутствие должного ухода повлияло и на кожу, хоть та не теряла здоровый оттенок и упругость, но недостаток увлажнения и чистки подчёркивались забившимися порами на пару с шелушениями, от которых хотелось удручённо отвернуться.       Чонвон тщательно следил за собой как только наступила первая течка. Тринадцатилетний возраст — идеальная пора для полового созревания и стартовавший в канун Рождества цикл планомерно отделил детство от начала юности. Мама, будучи знатоком в красоте и элегантности, заменяла собой всех сторонних советников, наталкивающих молодых в русло персонального стиля. В их семье не принято давить стереотипами, но родители всегда говорили, что для омеги быть ухоженным — основополагающая часть жизнь. Годы выработали привычки, что после невозможно было нарушить, и ежедневный уход в несколько ступеней закрепился в рутине на неотъемлемом уровне. Но отныне, в тюремных условиях, оставалось довольствоваться лишь скромными подачками, переданными родителями и парочкой друзей во время редких свиданий.       Прежняя зацикленность на презентабельном внешнем виде иссекла сама по себе. Такие вещи за последний год перестали иметь былое значение.       Позади, как отбойным молотком, по пластиковому косяку несколько раз доносятся однотонные стуки. Чонвон, повернув голову, сразу встречает беспристрастное выражение лица охранника, дубинкой нарушившего тишину. Его безразличный взгляд коротко проходится по лицу омеги, переходит на раскрытую книгу в чужих ладонях, а после вновь припадает к глазам.       — Время ужина. Закругляйся. — только и произносит тот, лениво сложив руки на груди.       За поглощением пришедших мыслей Чонвон не заметил как время постепенно перевалило к позднему вечеру. Настенные часы, чей стук он никогда не слышал, стрелками указывали на без десяти восемь и подгоняли к наведению порядка за собой.       Приводя библиотеку в прежний вид, словно здесь никого и не было, он ленивой поступью плетётся за впереди вышагивающим охранником, тихо насвистывающим незамысловатую мелодию. Они в безмолвии минуют узкие коридоры, подсвечиваемые потолочными лампами с мигающим холодным светом, чья яркость облизывают облезшую краску на побеленных стенах и встречающиеся вывески с правилами надлежащего поведения в колонии. Со скуки, стоя в очереди в душ, Чонвон заглядывался на крохотный шрифт с базовым замыслом, медленно поглощая в себя буквы, лишь бы скоротать время. Почти всегда некая предсмертная атмосфера тюрьмы давила, заставляя прогибаться под себя, и ничего не оставалось, кроме как бежать от её натисков в закрома собственных переживаний и тревог, где каждый триггер был знакомым.       В обыденности, как бы то ни было, есть свои прелести.       И в холодном супе с плавающими на поверхности кусками крупно нарезанного картофеля, возможно, они тоже найдутся.       Тяжесть подноса за место рук вскоре приземляется на стол в сердцевине столовой. Там Чонвон сразу натыкается на непроницательный взгляд Властелина и приветственное завывание от остальных ребят. На скрытое удивление, «команда» возросла в привычном составе: пустующие стулья заняли некогда пропавшие омеги.       — Опять книжками зачитывался? — насмехательским тоном начинает Кихён, зачерпывая ложкой суп из миски, — Пока ты шары разминал, тут та-а-а-акое бахнулось!..       По другую сторону стола Юбин хлопает ладонью по спине омеги, с тихим шипением приказывая заткнуться. Кихён давится непроглоченной едой, кашлем расплёскивая жирноватые капли по подносу под всеобщий гул отвращения.       Властелин оглядывает Чонвона пару секунд, думая о чём-то своём, прежде чем опустить взгляд на ужин. Это от внимания не уходит.       — Что конкретно? — спрашивает он заинтересованным тоном, пока не притрагиваясь к пище, — И почему не хотите рассказывать?       Несколько омег переглядываются между собой, без слов передавая своё и насущное. Чонвон с недопонимаем смотрит на каждого и все единогласно сохраняют молчание. Прежде возбуждённый Кихён водит ложкой по краям тарелки, сгорбившись над ней, а Юбин с нахмуренными бровями пытает слипшийся между собой рис.       Он готовится вновь повторить вопрос, уже раскрыв рот, но небольшой оклик с другого конца столовой заталкивает непроизнесённые слова обратно в глотку:       — Всё ещё отнекиваешься, папочка?       Пропитанный альфьей гордостью и насмехательством голос разносится по стенам, отскакивая от углов, и это короткое эхо подхватывает большинство альф. Гоготание с их стороны мгновенно заполняет собой псевдо-тишину и непременно доходит до их стола.       До ушей Чонвона и тяжело выдохнувшего Властелина.       Пожилой мужчина со скрежетом ведёт ложкой до стенкам посуды, привлекая внимание зорко пялящихся на них людей. В эпицентре чужих взглядов Чонвона тянет некомфортно поморщиться и сжаться до размера атома, но вместо этого спина чуть сгибается над столом, наклоняя голову вперёд, и его заострённый профиль смотрит прямиком на глянувшего из-под чёлки Властелина.       — Не расскажешь, что случилось?       За спиной громко скрипит о плиточное покрытие пола стул. Ножки визгливо и со свистом скользят, придвигаясь ближе, и тогда краем глаза Чонвон замечает, как чьи-то руки с ложатся на плечи рядом сидящего омеги. Смуглые, короткие, но полные пальцы дерзко проходятся по скрытой за тканью коже, слишком сильно давя на мышцы. Эта грубость слышится в качестве задушенного болезненного выдоха, сорвавшегося с чужих губ.              Слегка повернув голову, начинает вырисовываться портрет: агрессор, потенциальный насильник, презиратель омежьей сущности. Всё, как и предсказывалось ранее. Неприятное даже на вид выражение лица постороннего уродуется голодным оскалом и сморщенными линиями, превращающими дряблую кожу в кору взрослого дерева. Несоизмеримый уровень нахальства полностью пропитал аляпистые касания, кривую усмешку на губах, дерзкий и уверенный взгляд, направленный на одного — того, кто даже бровью не ведёт на очевидно показательное выступление.       Омежьи плечи под натиском неаккуратных движений подрагивают и гнутся в разные стороны, пока глаза стреляют в равнодушное лицо Властелина, практически пусто глядя на выжидающего альфу.       — Чего ждёшь?! — спрашивает резким тоном неизвестный, тряхнув парня в своих руках, — Не из болтливых? Или всё решил?       Наглая улыбка быстро сменяет искривлённые в похотливости уголки губ, когда те самые ладони, бесстыдно трогающие плечи омеги, стекаются на хрупкие локти, чтобы подхватить мужчину и поднять со стула. Длинные, словно палки, ноги почти не упираются в устойчивость пола, а вся тяжесть тела фиксируется в крепкой хватке, как туша подстреленного мелкого животного.       Альфа в нестерпимом желании тянет омегу к себе, вытаскивая изо стола, но его на полпути обрывает хриплый и глубокий голос:       — Я разрешал трогать моё?       Властелин лениво поднимается со своего места, возвышаясь над сидящими внушительным ростом. Альфа напротив останавливается и задирает круглую голову кверху, блеснувшими в свете ламп глазами глянув на превосходящего в вышине мужчину. Прежние намёки на гул постепенно сходят на «нет», растворяясь в оглушительной тишине, стоит неприветливому тону Властелина оставить за собой слово.       Неизвестный мужчина заметно редеет в своей уверенности и перестаёт в наглую щупать плечи ни в чём неповинного омеги, что от воцарившего напряжения сжимается пуще прежнего. Чонвон замечает, как в их сторону моментально слетаются десятки взглядов и даже безучастные до этого охранники с интересом и настороженностью поглядывают на них. В конце концов, когда на кону стоит благополучие баснословно отваливающего им деньги человека, они впрягутся, не думаю о нравственно правильных методах решения конфликта.       — Повторюсь, — корпус пожилого омеги наклоняется через стол, бросая на поверхность расплывчатую широкую тень, — Я разрешал прикасаться к тому, что принадлежит мне? Наглость арбуз не пережимает?       Морщинистая рука Властелина бесшумно опускается на более пухлую и смуглую и одним вымеренным движением скидывает ту с плеча парня. От обыденного, но несущего в себе явное предупреждение жеста альфа дёргает глазами, немо кидая взгляд через плечо — к месту, откуда имел смелость заявиться.       Для невооружённого глаза это могло остаться незаметным, но Чонвон проглядывает, как за дальним столом, что находится практически в самом углу столовой и закономерно нарекался «зоной опущенных», их небольшую компанию сверлят взорами не хлеще строительной дрели. Несколько пар глаз непрерывно наблюдают за действиями прибывшего альфы и Властелина, как главного защитника своей территории, но ничего не предпринимают. Но ему видно, что среди этих настырных взглядов где-то затесалось то, что наверняка переведёт настроение ситуации в иное русло. Вопрос лишь в том, каковым оно будет.       Безымянный альфа, колеблясь перед вмиг показанным доминированием со стороны Властелина, громко сглатывает и по короткой шее быстрым потоком несётся капля пота. Омега не выпускал феромоны приблизительно никогда, не лез в драки и потасовки с целью замять конфликт грубой силой. Внушая ужас своим незримым влиянием и природным лидерством, Властелину достаточно расправить плечи и давить взглядом до поры, пока гнетущее молчание вкупе с напряжением не заставит поджать хвост и молча забиться под лавку.       Что спустя жалкие три минуты и происходит: альфа в бессилии сжимает ладони в кулаки и жмёт челюстями, но делает шаг назад, когда атмосфера в молчании начинает сгущаться всё сильнее. Всесторонний интерес тычет костлявыми острыми пальцами в бока, принуждая в самозащите уходить от прикосновений и отступать.       Два шага спиной к остальным, но непрерывным зрительным контактом с Властелином — и самонадеянность в своей истинной личине почти растворяется в однообразных красках столовой и заключённых. Два шага в направлении своего места и остановка, когда наэлектризованное молчание в воздухе разрезается вмешательством из вне.       — Значит, даёшь заднюю?       У Чонвона в голове что-то по щелчку перемкнуло.       Голос, раздавшийся с того угла, куда он смотрел парой минут ранее, многоголосым эхо звучит внутри черепа, отскакивая на манер попрыгунчика. Мелодичный, практически музыкальный тон, льющийся плавной и покладистой водной поступью, с небольшим уклоном в хриплость, что не звучит задушено или пропито, устраивает в душе омеги безжалостную перестрелку. Он не чует запаха и не ощущает на своей шее мертвенно-цепкой хватки, что способна раскрошить кости, но тональность чужого голоса, не покидающего мысли, запомнить и вспомнить смог мгновенно.       «У нас ещё будет шанс познакомиться…»       Но настолько скорый?       Шея от чего-то немеет и не слушается позыва резко повернуться в направлении единожды прозвучавшего в этих стенах голоса. Чонвон на долю секунды замирает напуганным животным и дёрнувшимися зрачками упирается в начавший несуразно выглядеть поднос с едой. Тонкую кожу на сгибе шеи и плеча начинает слабо печь, подкидывая напоминаний о том, как крепко там фиксировалась чужая рука. Кажется, призрачный отпечаток от неё не сойдёт в ближайшие сутки.       Властелин с заметным недовольством поворачивается к столу, кишащему усмехнувшимися альфами и в особенности к тому, что расслабленно сложил руки на груди. Засевший почти у самого края мужчина, сверкая тёмными радужками глаз, одним наклоном головы показывал своё истинное отношение к прижившимся здесь правилам, обеспечивающим главарю полную распущенность действий и всеобщую покладистость.       — Если есть вопросы, можешь сам подойти, не подзывая сначала шестерню. — безразлично отвечает омега, буравя мужчину своей предвзятостью, — Или приоритеты за годы успели смениться?       Вольная в ехидстве усмешка, видимая даже с немалого расстояния, застревает на некоторое время на губах мужчины. Чонвон, устремившийся всё же на то самое лицо, что столько часов настойчиво, под подкровительством пытливого воображения, вырисовывалось у него в голове, стискивает зубы от злости и негодования.       Тот альфа далеко не его полёта птица. В состоянии сидя, но заметен высокий рост и крепкость тренированных мышц, давших плоды в виде широких, но не чрезмерно перекаченных плеч, плоской груди с плавно стекающей в аккуратный обхват талии, видимой из-под границ стола. Длинная шея с линиями татуировок, наперебой смешанных сюжетами между собой, переходит к резкой и отточенной до идеально прямой челюсти, сгибаемой прямым углом прямо под ушами. Небольшое лицо со смуглой блестящей кожей, острыми чертами на нём и выразительными изогнутыми уголками вниз глазами, заигрывающе в нездоровые развлечения сверкают подозрительным огнём, печатью оставаясь на подкорке у Чонвона. Он, неожиданно для себя, но впитывает открывшийся вид, почти жадно поглощая реалистичную картину, что десятикратно успела проиграть фантазиям, слепившим совершенно иной образ.       Однозначно омега не подозревал, что человек, одним захватом смогший обездвижить добрую половину его тела, окажется объективно красивым.       «Дьявол красив — тем и опасен»       — …они знакомы? — это возвращает Чонвона из пучины мыслей и дерзких разглядываний, что, кажется, остались незаметны для остальных. Две омеги где-то за спиной громким шёпотом бормотали друг другу выскакивающие подозрения насчёт разворачивающегося конфликта. Ян не заметил, как прежде рядом стоящий Властелин успел сделать пару шагов вперёд, отойдя от стола, а тот безымянный альфа, наверняка имеющий не последнее положение в делах, касательных прежней тюрьмы, поднялся со своего места, но дальше не пошёл: лишь опёрся стройными бёдрами о край мебели, скрестив длинные ноги. Между двумя фигурами, ментально действующими своей силой на окружающих, подобно недавно потушенному пепелищу, разрождался далеко не приятельский разговор: дай шанс и пламя вспыхнет до небес.       Расстояние между ними на расценку в пару метров, но стоит проронить неосторожное слово и потасовки, вероятно, не избежать. Чонвон не изучил темпераментность Властелина досконально, но мог сказать, что особой терпеливостью тот не выделялся. Сам в пекло не полез бы, но кинуть в эпицентр приспешников вполне было в его стиле.       — Столько лет уже сидишь, что обзавёлся зоной собственного беззакония, но никто из твоих так и не знает настоящего имени своего хозяина? — с неверящей насмешкой кидает альфа, глухо фыркнув.       «Знакомы ещё со времён свободы» — понимает сразу Чонвон, стоит мужчине закончить предложение. По слабому мотанию головой со стороны Властелина это знание только подкрепляется.       — Это не имеет к тебе никакого отношения. — говорит тот, тяжело вздохнув, — В том числе, как и это место, Джей. Не забывайся: временный гость не диктует правила.       Джей.       Мифическое лицо, пропитанное альфьей гордыней и наглостью, теперь обрело имя. Оно наверняка не официальное и не выписано чернилами принтера в личном деле, но хоть что-то, могущее обозначить отныне главную настороженность Чонвона в этих стенах какими-либо словами, уже имеется.       Иностранное имя, вероятно, закреплённое за альфой, и служит тюремной традицией закреплять за собой клички.       — Здесь я, может, и не надолго, но там, — метафорично обводит пространство позади себя, намекая на открытый мир, — Твои мудрости не прокатят. Поручить дела ты поручил, но не тем людям. В конце концов, мы ведь так долго были на одной арене, пока тебе внезапно не захотелось больше и быстрее.       Незаметно друг для друга они подходят ближе, как и подводят диалог в более личное русло. Теперь между ними расстояние в пару вытянутых рук и Джей стал к их столу настолько близко, что до нюха Чонвона начал доноситься его аромат: то самое чайное дерево, впечатавшееся в памяти свежестью и мягкой сладостью. Его ненавязчивый флёр оседает у ноздрей омеги, приятно дразня влекущей покладистостью. Он усилием воли убеждает себя не вдыхать чужие феромоны так бездумно и противиться проникающим всё глубже ветвям крепкого и однотонно пахнувшего дерева.       — Близорукость хуже слепоты. Не всё под нос нужно бросать, чтобы ты принял во внимание. — кидает Властелин в холодности.       Но это мужчину не берёт. Показавшиеся из-под навесы губ белоснежные зубы, стоит ему сильнее улыбнуться обманчивой улыбкой, тому доказательство.       — Правда? А твой внук думает совершенно иначе.       Джей наклоняется к уху Властелина, но оставляет между телами дистанцию, не давая соприкоснуться друг с другом. Губы альфа методично что-то разъясняют пожилому мужчине и под конец, почти довольно сплёвывая, растягиваются в улыбке. Пара секунд неполноценного физического контакта и он отстраняется, показательно засунув татуированные кисти в карманы штанов. Расслабленная поза и удовлетворённое выражение лица — единственное, что доступно Чонвону для обзора, но по напрягшимся плечам и нервно дёрнувшейся кверху голове Властелина ясно, что прошёптанное было далеко от разряда удобоваримого.       Альфа, тоже заметив перемену в настрое собеседника, хмыкает, склонив голову к плечу.       — Ну так что?       Властелин, прикрыв на мгновение глаза, позволяет себе выдохнуть через зубы, разрешая некую внутреннюю дилемму, и тихо цедит:       — И на кой чёрт тебе сдался я, если отдал внешние полномочия в другие руки? В моём подчинении до конца жизни останется лишь это место и пара точек. — он цыкает, видимо, улавливая смысл недолгого молчания от альфы, — Тебе интересна тюрьма, — догадывается после согласного кивка, — Зачем?       Джей тянет уголок губ выше, улыбаясь почти воодушевлённо. Он приободрённо заглядывает за его спину, сразу сцепляясь упрямыми взглядами с Чонвоном. От этого зрительного контакта, с полной уверенностью испытывающего на прочность, у омеги по спине пробегается настойчивая волна холода. Он, сам не зная по какой причине, враждебно настроенного положения не меняет даже под обострившейся атмосферой, и не спускает глаз с чужих, так и норовящих оставить на его лице дымящееся отверстие от долгих разглядываний.       Игру в гляделки, что Чонвона радует, прерывает Джей, вновь возвращаясь к разговору с Властелином.       — Ты ведь здесь главный. К тебе стекаются все обездоленные души, так отчаянно желающие получить защиту и уважение. Значит, сидящие за этим столом — твоя свита.       Пожилой омега резко оборачивается назад, впиваясь взглядом в своих «избранных подчинённых» и тяжело оглядывает каждого. Такое длится недолго, и под выжидающий выдох мужчины напротив поворачивается обратно.       — Чего ты хочешь? — выходит на грани безысходности и ярости.       Решение Джея долго неозвученным не остаётся. Он приближается ближе к столу, где в тревожном ожидании замер Чонвон, и на его несчастье останавливается аккурат напротив. Испытывающе заглядывает в чужие глаза и растягивает слова:       — Его. — и продолжает жадно рассматривать сверху вниз, — Услуга за услугу: я твою нишу и долю не трогаю, а ты отдаёшь ко мне омегу. Всё честно.       Ещё никогда он так быстро на ноги не подскакивал, хоть и чувствовал, как их атаковала незаметная дрожь. Чонвон почти стрельнувшей пулей поднимается с места, возрастая перед альфой в полный рост, не прерывая взаимного изучения. Его макушка едва ли не ударяет того по носу, но даже перед потенциальным ударом Джей не дёргается, оставаясь стоять непоколебимой горой перед омегой, что упрямо поджал губы вместе с напрягшейся челюстью.       — Нечестно. — вырывается наружу охрипший от пересохшего горла голос, пропитанный желчью, — Это не рыночные отношения, альфа. И я не предмет сделки. Поэтому сворачивай свои нескромные желания в трубочку.       От порыва пройтись вспотевшей рукой по хамоватому в выражении лицу его сдерживает разве что движения из разных углов столовой. Боковым зрением он ухватывает как охранники от накалившейся ситуации в ожидании застыли, готовясь в любой момент, заломить, увести его из помещения в одиночную конуру за «несоблюдение внутренних порядков поведения тюремного кодекса». В глазах явно красной строкой бегут далёкие от смирения предупреждения, что Джей замечает и заинтересованно приподнимает бровь.       — Разве не хочешь быть защищённым? Альфы могут устроить здесь весёлое отбывание срока, которое многим не понравится. Тебе в том числе.       Палец мужчины без какого-либо стыда тыкает ему в центр груди, словно указывая на нетипичность его поведения. И это во мгновение выводит Чонвона из себя: чужую руку он отталкивает с таким рвением, коего не ожидал, и со всей данной природой озлобленностью от быстро воспламеняющегося характера толкает ладонями грудь напротив подальше от себя, заставляя альфу отойди на пару шагов назад.       — Мне не нужна защита. Никого из вас. — почти шипит сквозь зубы, самолично отступая подальше от уставившихся во все глаза Властелина и Джея, — Хотите играть в господство и диктаторство? Пожалуйста, но между собой. Другие люди вам не удобные фигуры, которыми можно раскидываться, как вздумается. — его глаза, перескакивая с одного «короля» к другому, находят окончательную опору в лице альфы, — К себе такое отношение я не потерплю, даже не надейся.       Однако, очевидно враждебная настроенность того не оскорбляет, ведь забавляющаяся улыбка явно к такому не располагает.       — Такое у тебя отношение к альфам? — весело и с вопросом вздыхает Джей, заинтересованно склонив голову, — Кто так глубоко травмировал?       От последнего комментария брови сами по себе сдвигаются ближе к переносице. Чонвон никогда не отличался превознесённой в абсолют покладистостью в общении с противоположным полом, оставаясь верным себе и принципам, вбитым родителями за все годы совместного проживания. Нередко в свой адрес он ловил провоцирующие выкрики о его ненавистном настрое, поступающие, что неудивительно, от самих альф, недовольных выпадающим за рамки обыденности поведением представителя «подчиняющегося слоя общества». Будучи противником любого нежелательного контакта с ними, Чонвон никогда не выделял в себе любовь к альфам на грани помешательства. Но вопрос в лоб отчего-то стопорит прежний наплыв ядовитого гнева, ставя тот на паузу. Заранее заготовленные ответы на выпады теряются где-то под языком и вместо них наружу выползают бесцветное:       — Разве у закономерной реакции должна быть причина? — грустно усмехнувшись, Чонвон складывает руки на груди в попытках защитить себя от наплыва внезапно осознанных всесторонних взглядов, — Неприятно, когда ставят на место? Кто так глубоко травмировал? — не сдерживается от заимствованного высказывания, приподняв невысоко подбородок.       Очевидно, как день, что это лишь подкрепило зародившийся интерес со стороны альфы. Джей шагает прямиком к нему неспеша, продолжая держать руки в карманах, и не лезет цепляться за его тело, как-то позволяли себе остальные приезжие. Его максимумом остаётся наклон ближе, чтобы быть строго лицом к лицу, хоть и для этого нагоняющему тихое беспокойство альфе приходится согнуть спину.       — Могу рассказать — мне скрывать нечего. — произносит тот тихо, будто не желая делиться сказанным с остальными, — Но наедине.       — Руке своей расскажешь. — вновь отталкивает от себя толчком в грудь, Чонвон от злости вздрагивает плечами, — Слушатель из меня плохой, как и насадка для члена.       — Такого я не предлагал.       — Без слов всё было ясно.       — И что ещё тебе стало без слов понятно? Интересно узнать. — очередная брошенная прямиком в лицо красная тряпка, с лёгкостью вытягивающая из неразговорчивого омеги все едкие слова.       И Чонвон на это ведётся, хоть умом и понимает на какую дорогу ступает.       — Ничего тебе не перепадёт. Хочешь омегу — ищи, уверен, найдёшь на всё согласного. Но не во мне. Даже если надавишь, запугаешь, будешь грозиться расправой — я не раздвину перед тобой ноги. Не мечтай об этом.       Он со вкусом растягивает небольшую тираду, непрерывно — почти не моргая, — глядя альфе в глаза. Не позволяет взбушевавшейся от пробежавшего в крови адреналина идее разглядеть предоставленные почти под нос детали чужого лица. Омега упрямо втыкает воображаемые колья прямиком в глазные яблоки напротив, впечатывая в них весь внесённый смысл сказанного. Джей не из числа тугомыслящих людей; умеющий читать между строк и чётко улавливать смысл, пускай и не всегда желанный. Быть гением не нужно, чтобы понять, что альфа всё прекрасно осознал.       Понял, но к сведенью не принял, когда, стоило Чонвону отступить назад, тем же самым движением, что было сегодня на тренировочном поле, подхватил запястье и ненадолго сжал в своей ладони, впрыскивая в омежью кожу вновь незабытое ощущение предыдущего прикосновения.       Крепко, контролирующе и парализующе.       — Не надеюсь. Я уверен, что ты сам ко мне придёшь. Добровольно.