Падать ниже дна

      Каким бы ни был шаблон, что в тюремных условиях, в особенности в колонии строгого режима, качество жизни для всех соблюдено одинаковое, ситуация в реальности совершенно иная. Стандартная спальная камера со стороны напоминала банку, заполненную шпротами: ни развернуться, ни повернуться. Металлические двухъярусные кровати трещали от каждого движения, осколки треснувшей штукатурки падали на лица по ночам, а промёршие стены с проблесками плесневелых узоров на углах в холодное время года уюта не добавляли. Комната, по разметкам едва ли уступающая «средней», в традиционных представлениях вмешала в себя приблизительно шесть человек. Каждый должен был выживать так как умел: с полным отсутствием личного пространства, собственным понятием быта, комфорта и режима сна. По закономерным установкам, все подстраивались под указку «комнатного лидера» или старшего, что диктовал соседям собственные виденья проживания и ждал тотального подчинения. В редких случаях находились те, кто со хлынувшей в кровь храбростью шёл наперекор, настойчиво подгибая устои. В случае Чонвона такого не возникало: на удивление, понятия проживания на территории, разделённой между четырьмя людьми, оказались в равной степени совместимыми. Но даже с данной откуда-то свыше милостью, он, как и каждый осуждённый, желали иного:       Личной одиночной камеры.       Как у Властелина.       Она, словно сокровищница королевских семейных драгоценностей, пряталась в самой дальней части менее населённого сектора, а вместо решётчатых прутьев у двери неприступной крепостью возвышались толстые бетонные стены. Внутреннее убранство в несколько десятков раз — если не больше — превышало все первоначальные ожидания: вместо ржавеющих от времени и трудностей содержания коек у широкого окна, заделанного пластиковыми отделками и вымытым стеклом, стояла вместительная двухместная кровать с небрежно скомканным на ней пуховым одеялом, одинокой подушкой и сбившейся простынёй, чья расцветка указывала на различность постельных комплектов. На тумбе рядом мостились нескромная коллекция полупустых бутылок с разным содержимым и пачка сигарет, упаковка которых едва выглядывала через грани стеклянной мутной пепельницы. В камере, рассчитанной лишь на Властелина, витал стойкий и вряд ли когда-нибудь смогший пропасть запах сигаретного дыма вместе с висящим на стене ароматизатором воздуха. Слабый, но сладкий яблочный аромат не в самом лучше виде парил в пространстве, забиваясь в ноздри, отчего голова начинала трещать на фоне всех шумов и мыслей, штурмующих черепные стенки.       Чонвон впервые за свой срок и знакомство с Властелином оказался в его камере.       Здесь просторно, лучше обставлено и более-менее сносно пахнет, к тому же от стен не разит вековым холодом: тонкие прутья батареи шумят от бегущей по ним горячей воды. Незамысловатый в дизайне шкаф, громоздко стоящий близко к двери, широко раскинулся по пространству, показывая через открытую дверцу нехилые пожитки, начинающиеся со многочисленных стопок банных полотенец и заканчивая покоящимся на нижней полке сейфом. Плотный и явно сделанный на заказ ковёр под ногами мягко обволакивает ступни, словно распустившийся бутон хлопка, проходясь ворсинками по скрытым в носках пальцам щекотливыми прикосновениями. Все детали, подмечаемый здесь, Чонвон улавливает как отвлекающий фактор, пока вокруг ведутся жаркие дискуссии между прихвостнями Властелина и самим хозяином такой роскошной камеры. Сам Ян сидит на полу, раскинув ноги, и упирается сгорбленной спиной об изножье постели, задумчиво склонив голову книзу, стоит почувствовать, как взгляд кого-то из омег касается его тела.       Громкие слова скачут из угла в угол на манер резинового мячика, прилетая то в одного, то в другого. Несколько человек, беспорядочно раскиданных по камере, не ограничивая себя в выражениях, ведут разговор наперебой друг с другом на протяжении долгих сорока минут, что они провели здесь — в самой отдалённой части спального сектора, докуда не доходили лишние пара ушей и не мельтешили перед глазами назойливые фигуры. Сразу после выступления в столовой, что закончилось скоропостижным предупредительным свистом от охраны и последующим распределением по душевым перед отбоем, их небольшая компания под наблюдательными взглядами надзирателей закрылась в неизведанной крепости Властелина, потонув мгновенно в потоке обсуждений, главная тема которых: всеобщая честь или собственное достоинство.       Основоположником коей стал показательный удар от Чонвона по щеке того самого Джея.       Брошенные напоследок слова дёрнули внутри нить, отвечающую за самоконтроль, и не слишком расчётливо решили впечатать ладонь в скулу альфы с оглушительным хлопком, что расслышали все находящиеся в столовой. Он, каким бы ни было внутреннее чутьё, твердящие, что ввязываться в конфликт с человеком, вполне себе могущий сложить твоё бойкое тело пополам, в тот момент не прислушивался к мудрым рассуждениям в голове и хотел было продолжить начатое, занося руку для удара уже по шее, но крепкая хватка на плечах, что оттащила разгорячившегося Чонвона от Джея, отрезвила лишь спустя время. Он не заметил в каком оцепенении замерли заключённые и охранники, уже готовые расчехлять резиновые дубинки, но не пропустил мимо себя взгляд, коим его озарил альфа, прежде чем вернуться к столу и больше не поднимать глаз.       Уже изведано тёмные, но бескрайне замёршие в выжидающем холоде, они мазнули с заинтересованностью, что, несмотря на оказанную грубость и выпад агрессии, только десятикратно выросла.       Это было совершенно не тем, чего добивался Чонвон.       Будучи вновь посаженным на стул, он знал, что вскоре последует наказание и отчёт от Гончего, а следом и накинутые за шиворот несколько дополнительных часов работы и исправительных испытаний, никогда не отличающихся снисхождением. За месяцы отсидки, что остались за плечами, в неприятности Чонвон не влезал и ни разу на свою тюремную историю не взвешивал груз в виде банек на бумаге. Сев с уже обозначенной целью в виде примерного поведения и соблюдения правил, он настраивал себя на лучший лад, иначе: милосердие со стороны судьи, что может взять дело на пересмотр и освободить досрочно в виду смягчающих обстоятельств. Однако, в эти светом горящие планы не вписывался перевод одичавших альф в омежью колонию, борьба за власть между двумя авторитетами, наверняка связанные преступным прошлым, и неожиданно появившийся недружеский интерес со стороны одного из местных главарей, что спит и видит, с каким благоговением Чонвон упадёт к нему в постель.       Бабушка была права, когда как мантру причитала: «От вовлечённого альфы проблем немереная гора». Её слова стали всплывать в голове всё чаще и чаще за последний год, а сейчас, когда новая гнойная рана вылезла наружу, и вовсе закрепилась между базовыми человеческими знаниями и гравировкой собственного имени.       Чонвон многое решил за те минуты, что протекали нещадно медленно в сопротивлении с Джеем: то, что несмотря на угрозы и провокации, его совесть не пойдёт на поводу манипуляций, а тело не почувствует на себе чужие прикосновения, что, вероятно, могли стать гарантом всеобщей омежьей безопасности. Добродушие никогда нельзя было исключить из его биографии, да и привычки вешать на себя лишний груз ответственности никогда не имелось. Какими бы порой строгими ни были родители, воспитать в нём чувство собственной важности вместе с умением отказывать они смогли практически на идеальном уровне. Возможно, Чонвон серьёзно оступился лишь дважды: когда пошёл на поводу вежливости, не отказав в близком знакомстве брату мужа, и когда доверил тому в руки самое дорогое: своего ребёнка. Сломленная маленькая жизнь, чьё бремя он будет тащить на сердце весь остаток жизни — единственное, за что Чонвон готов полностью себя корить и втаптывать в землю. Во внутреннюю согласованность рассудка и эмоциональности никак не втискивались варианты развития событий, где после его непоколебимого отказа вся колония перевернётся с ног на голову, превратившись в настоящий ад для омег с лёгкой руки непринявшего поражения Джея.       Даже если в этом эпицентре насилия и издевательств окажется он сам, решения это не поменяет. Ступать в клетку к изголодавшемуся дикому зверю, чьи действия диктуются инстинктивными потребностями, станет только глубоко отчаянный или потерявший всякую веру на хороший конец. Чонвон себя не относит ни к одной из категорий. Хоть Джей — самый обычный прототип самого обычного человека, внутри него, хоть и на незримом уровне, во всю плескается тёмный океан животного начала, готовый пойти на многое ради желаемого, а после медленно и с наслаждением растягивать обезображенные остатки своей жертвы по стенам купола, куда потерянная туша имела несчастье попасть. Альфа не сделал практически ничего из ряда вон выходящего, но Чонвон вкусил истинную суть плана заранее. Такие как он: внешне спокойные, отстранённые, уверенные и необычайно холодные — бьют не ножами и не пускают в ход кулаки. Достаточно сказать нужное в самый уязвимый для человека момент — и вся прежняя выдержка уйдёт на дно, так и не достигнув берега. Глубоко убеждённые в собственном господстве — редкая прослойка людей, практически всегда приползающая к власти, а с ней в руках поблизости плескается безумство — то, без чего не работает ни одна система давления.       Ум и есть главное оружие против человека.       Чонвон полностью признаёт, что Джей далеко не глуп. Хоть и желает высказать в эту сторону сотню противоречий.       Даже если он окажет тысячу сопротивлений, между ними наверняка находчивый альфа найдёт лазейку, через которую можно проползти. То может быть абсолютно любая деталь, со случайностью слетевшая с языка. Но вселенским везением Чонвон может считать свою способность никогда не болтать лишнего даже в пучине бурных разговоров. Одно слово способно предрешить судьбу человека с поразительной утончённостью, а после закрыть проходы к отступлению; возвращению к истокам.       Чонвон на собственном примере это знает. У него на постоянной основе в памяти крутятся одни и те же события, словно камни калейдоскопа, скапливающиеся в узорчатую мозаику: глаза в глаза, повышенный тон, готовая к нападению поза и летающие между ними наэлектризованные искры, два предложения, что запустили нескончаемый механизм из действий «преступления и наказания». Эти слова обретают форму в виде овального смуглокожего лица со впалыми щеками и следами небритой недельной щетины на линии челюсти. Они обрисовываются красками при помощи взгляда тёмных глаз, что ярко блеснули под свисающими лампами над барной стойкой, а после на несколько секунд в передышке прикрылись, словно предвкушая свой конец. Их смысл упал под ногами, точно камень, когда после последовал лишь безразличный смешок и полноценное ничего.       Число семь в жизни Чонвона значило многое: день рождения матери, номер автобуса, отвозящего домой после школы, количество питомцев, что он хотел завести, усреднённое количество баллов по промежуточным тестам на лекциях по социологии. Красивое, нечётное, наполненное личными воспоминаниями число. От него начало разить гнилью тогда — в слишком большой для одного человека кухне, в преддверии ночи, в слабом освещении, затрагивающем лишь кухонный островок.        «Да, было пару раз. Она не сопротивлялась.»       Семи слов хватило, чтобы от прежней жизни Чонвона осталось лишь пепелище.       Его приговор звучал похоже: семь лет заключения в условиях строгого тюремного режима. Возможно, это вес того, что должно было перевесить чашу и заставить Чонвона склонить голову перед своей ошибкой — по крайней мере, в рамках закона. Но там, в зале суда, выслушивая спокойную и лишённую эмоций речь судьи, будучи поднятым на недержащие ноги, в сердце ничего не ёкнуло. Вся былая обеспокоенность за жизнь и благополучие осталась в стенах чужого дома, в воспоминаниях очерченного как персональный ад, и уже будучи закованным в наручники под прицелом множества посторонних взглядов с самыми разными спектрами эмоций, отчего-то в голове крутилось одно:       «Был ли это мой рубеж?»       Мог ли он ударить сильнее по семье, каковой считал её ранее? Можно ли было выбить у них почву из-под ног более жёстким способом; заставить упасть в грязь и сломать колени? Заставить намертво уткнуться гнусными и лицемерными лицами в их собственные поступки, чтобы вынудить прочувствовать то, что они сделали с ним и Джиджин? Они в один момент потеряли четверых: уверенно держащегося на плаву успеха младшего сына, убитого зверским способом старшего ребёнка, единственную внучку и обходительного жениха, сумевшего воедино скрепить картину человекообразных чудовищ. Со смерти одного пошатнулась целая башня и все огрехи смахнулись на плечи окончательного переломанного Чонвона, у которого шаблон того, какой была его счастливая семья, порвался прямо перед глазами.       Сейчас эта назойливая мысль утихомирилась и редко давала о себе знать, заглушаясь потоком остальных — более существенных и влияющих на повседневную рутину. Он к ней возвращался редко, но каждый раз, вспоминая, понимал, что это было неизбежно: будь на месте Донву кто-либо другой, ничего бы не изменилось.       Сейчас же, когда ему в затылок с силой прилетает чем-то тяжёлым, в этой истине он находит подкрепление, что всё уже решено.       — Мы тут, по-твоему, баланду травим? — недовольно хрипит Мунхи, складывая татуированные руки на груди, — Слушаешь вообще?       Чонвон потирает ушибленный затылок, куда попала полупустая бутылка с водой, что ненужным бревном теперь валялась в ногах, и честно признаётся, что то, о чём они усиленно беседовали всё это время, пролетело мимо ушей.       Омеги оборачиваются на него с возмущением в глазах и закономерно цокают.       — О твоей голимой заднице беспокоимся, а ты в дармовики заделался?! — теперь с увеличившимся негодованием его пинает в плечо Юбин, развалившийся у конца кровати, — Выхлопы того гандона касаются нас всех, тебя — в первую очередь, но ты совершенно ничего не вкуриваешь!       Где-то поблизости тяжело вздыхает Властелин, что, по сравнению с расслабленно чувствующими себя в чужой камере омегами, скромно уместился за столом с бокалом алкоголя. Его привычный пучок на затылке растёкся в заломанные длинные волосы, неравномерными волнами спустившись по плечам до лопаток. На лицо, погружённом во мрачную задумчивость, улеглись глубже обычного морщины, ещё сильнее старящие и без того немолодого мужчину. Изредка возможно было уловить палитру чувств в языке тела Властелина, ибо сдержанность для него была одной из неотделимых для образа частей, однако сейчас в дёргающейся ноге заключалось многое, что не выдавали глаза или слова.       Видимо разговор, витающий ураганом вокруг Чонвона, был действительно напряжённым.       — Ещё раз: о чём конкретно вы говорили?       Омеги почти в унисон раздражаются, но лишь Юбин, вздохнув поглубже, локтями упирается в металлический каркас кровати и почти на ухо ему повествует:       — Если не забыл, Джей за твою заложенную тушу собирается защищать наши задницы от тугомыслящих придурков, — с притворной улыбкой едва ли не шепчет, — Сделка довольно честная: никто не страдает, все в плюсе, счастливы и здоровы. Да и честно говоря, он ведь далеко не самый худший вариант. Я бы раздувать малину не стал.       Волосы сзади почти на физическом уровне ощутили на себе тяжесть ухмылки с чужих губ.       Заманчивое предложение: одно тело в обмен на свободу и неприкосновенность нескольких сотен. Условия, сказанные хоть и на словах, внушали доверие: отсутствие насилия и принуждения, почти на сознательной основе начавшиеся взаимоотношения в столь напряжённой обстановке. Сладкая конфета, вертящаяся перед носом вусмерть изголодавшегося человека, служила почти панацеей, однако Чонвон видит суть.       Маленькая сладость голода не умолит.       Отдать собственное шаткое спокойствие ради благополучия никак не приближенных к тебе людей? Пролетает мимо системы ценностей и принципов. Возможно, он далеко не в той ситуации, где предоставлен полноценный выбор, ведь идти против озверевшей толпы, отчаянно стремящейся выжить, будет чревато опасными для жизни последствиями. Но тросом, за который он ещё мог хвататься, были слова самого Джея о добровольности.       «Я уверен, что ты сам ко мне придёшь.» — сказал перед тем, как на кожу приземлилась сотрясающая пощёчина.       Его не поволокли в обитель альфы силком, не завалили прямиком в столовой и не напичкали наркотиками для парализации всего тела, чтобы обезвредить. Значит, на то присутствовало понимание Джеем, что из себя будет представлять Чонвон и какую реакцию показывать. И, вероятно, таковым было его собственное извращённое желание: видеть, как человек, переступая через себя, соглашается на пытки в угоду спокойствия других. Наблюдать, как медленно будет откалываться от него по кускам ответственность за свою жизнь, а в последствие — расколотая окончательно личность, подбившаяся под гнётом более властного и контролирующего лица рядом.       На то была его воля, которой Чонвон следовать не станет.              Он не из тех, кто поплывёт по течению, лишь бы не утонуть в попытках спастись. Идти против системы не всегда самый удобный вариант, но глубоко сидящая в нём бунтарская и свободолюбивая ниша подпитывала все неординарные в рамках добропорядочного окружения идеи. Он мог бы проглотить множество ситуаций, выпавших на его долю, и продолжать до конца жизни играть роль счастливого и беззаботного, в чьих домашних стенах присутствует лишь свет, несмотря на поползения тьмы по потолку. Мог смолчать, закрыть глаза и уши, примеряя маску трёх мудрых обезьян, чтобы сохранить фасадное лицо и не быть окрещённым обществом как хладнокровный убийца и омега, не сумевший сохранить семью.       Рациональность почти всегда была его коньком, не раз спасающим из рисковых ситуаций, и, в особенности сейчас, могла сыграть главную роль в сохранении жизни. На толпу, будь она из омег или альф, он не пойдёт — заведомо проигрышно, но попытаться абстрагироваться и перевести фокус внимания на тех, кто с удовольствием пойдёт на уловку Джея, могло решить огромное количество проблем, что наверняка всплывут в будущем. Готовых присесть на член привлекательного и сильного альфы, что может защитить, в пределах их колонии найдётся немереный десяток — в этом Чонвон не сомневается. В конце концов, на нём мир клином не сойдётся, и переключить фокус тому, ради чьего одобрения будут рады разбиться в лепёшку, не составит труда, если заменителем станет красивый и куда более способный в сексуальных делах омега.       Чонвон огибает взглядом людей в камере и про себя надеется, что предпочтения у альфы не слишком категоричные.       — …и пока ты думаешь, часики тикают! — доносится обрывок чье-то фразы, — Тебе лучше не выкаблучиваться и покорно дать согласие, пока нас всех не натянули на-       Властелин тихо откашливается, привлекая к себе внимание, и чётко заглядывает Чонвону в глаза. Почти с холодной решимостью и немым приказом не идти наперекор.       — Не тяни резину. Дай добро — себя спасёшь и другим поможешь. На слово поверь, он не самый худший елдарь из тех, кто здесь имеется. — без колебаний проговаривает старший омега, вкрадчиво излагая мысли.       В камере на пару секунд замирает тишина. Омеги единым фронтом останавливают лёгкий налёт гама, чтобы впитать в себя только что озвученные слова и переварить. Чонвон вместе с ними каменеет на пару мгновений, обрабатывая абсолютно уверенные в своей толковости наставления.       Те, что противоречили принципам, воздвигнутым самим Властелином.       В памяти всё ясно, словно день, когда довольные ухмылки затмили собой весь свет в помещении, стоило появиться слухам о прибытии альф в колонию. Властелин первым обозначил чёткую и никем нерушимую до этого позицию: в чужой дом со своим уставом не ходят. Несмотря на повышенную склонности к насилию и жестокости, альфы для уже повидавших суровость жизни омег не представляли потенциальную угрозу репутации. Готовность строить их по струнке буквально бурлила в крови каждого, кто сидел за их столом тем вечером. «Устроить баньку» было первостепенной задачей каждого омеги, охраняющего свою священную зону беззакония.       «Мы здесь хозяева» до первого напоминания о тревожащем прошлом.       Властелина и Джея на свободе со стопроцентной вероятностью связывала история, непосильная для воображения ничего не сведущих в их криминальных кругах людей. Стоящий стеной фоновый дворец из воспоминаний, существующий по сей день живыми напоминаниями, не давал позабыть о себе на сегодняшнем ужине, стоило альфе затронуть нить общей рабочей рутины. Два вора в законе сцепились рогами в битве за власть и один из них дал трещину в собственной — как казалось ранее — непробиваемой броне.       Вся громогласность заявлений от Властелина булыжником шла ко дну с каждой секундой, проведённой в гнетущем молчании, и взглядах, что перепрыгивали с серьёзного старшего на постепенно хмурившегося Чонвона. Кулаки сжилась крепче, и даже колюче-щиплющее ощущение острых ногтей не могло затушить искру негодования внутри.       — Ты предлагаешь мне продаться за «спасибо»? — с плохо скрываемым удивлением, замешанным с отвращением, произносит он, глядя Властелину в глаза, — И это после слов, что их законы на нашей территории не будут иметь никакого веса?       Вполне ожидаемо, что на искажённом следами наступающей старости лице засядет глубочайшее раздражение. Властелин не хмурится, не скалит зубы, не кидает злобных взглядов вкупе с резкими словами, потрошащими настроение. Но на тонком эмоциональном уровне Чонвон улавливает, какой именно глубины в старшем разрастается недовольство. Всё не спрячешь за семью шкафами, когда по чистой неосторожности на мгновение Властелин выпускает из-под контроля собственный запах, что начинает оседать в носу неприятной острой травяной настойкой.       Они бы с высоким успехом повлияли на общий настрой Чонвона, если бы на его защите не стояло самообладание и уже сдающий в превосходстве возраст пожилого омеги.       — Будешь со мной торговаться? — предвещающий опасность тон усмиряет, кажется, лишние вздохи в камере, отчего ощущение чужого присутствия стирается напрочь.       С Властелином возможность потеряться в пространственном загромождение была почти на рефлекторном уровне.       — Не я взвалил на себя ответственность за безопасность других людей, но почему-то отныне все проблемы свесились на мои плечи. — Чонвон чувствует прилив кипящей злости, почти застилающей глаза, и незаметно для себя собирается в напряжённую позу, показывающую враждебный настрой, — «Их правила не имеют веса» — твои слова? Если мне не изменяет память, то да.       Он открывает спину от каркаса кровати, но сразу после этого его резко тянут назад, с металлическим стуком впечатывая вновь в тонкие прутья. Брошенный недовольный взгляд изо плеча узнаёт в изрисованных татуировками пальцах руку Мунхи.       — Сбавь обороты, парень. — своим грубым и практически несвойственно глубоким для омеги голосом произносит Мунхи, — Ты тут может ещё и горошина, но это учат со школы: друг познаётся в беде. Так уж вышло, что доля спасателя выпала тебе, и от неё можно отвертеться только если сыграешь в ящик. На кону стоит несколько десятков таких же судеб, как у тебя, а единственное, что крутиться в твоей тугодумной башке — это безопасность собственной задницы?       Чонвон дёргается в нехилой хватке на манер напуганного животного, и сбрасывает с себя прикосновение Мунхи, что осталось на коже, словно нечто противное. Губы под стать настроению искривляются от абсурда.       — Для тебя это удив-       Но договорить не дают вставшие поперёк горла копейки от Властелина, прервавшего ещё не начавшуюся тираду стуком бокала о стол и пробившимися изречениями:       — Послушай: Джей как клещ — не успокоится, пока не выест всё до последней крохи, и будет добираться до своей цели столько, сколько посчитает нужным. И откровенно говоря, его методы детям на ночь не пересказывают. Но когда это переползает на непричастных к его личным заскокам людей, становится неприятно. А чтобы такого не случалось, принято молча соглашаться и оставаться в плюсе, нежели губить всех, кто только попадётся под руку. Пока у тебя есть такая возможность, соглашайся.       Глаза в глаза, и у Чонвона от напряжения почти лопаются капилляры. Омеги в нависшей тишине, что начинает колоться невидимыми иглами, молча буравят друг друга взглядами: Властелин в ожидании безусловного подчинения, Чонвон — в нестерпимом томлении либо разгромить камеру в пух и прах, либо со сгорающей от переизбытка негативных эмоций головой выйти отсюда восвояси. Старший представлял собой каменную непреодолимую стену, служащую щитом безопасности для других, но Чонвон — извечная птица свободного полёта — готов выклёвывать по крупицам твёрдую оболочку, чтобы выползти наружу. Однако, молчащее и явно не находящееся на его стороне сообщество омег по первому зову готово было лазейку замаскировать, чего бы им это не стоило.       В конце концов, давящей на голову мёртвой атмосферы не выносит первым именно он, на дёрганых движениях подскакивая на ноги и невольно шагнув к столу, за которым сидит Властелин.       — Ваше совместное прошлое не имеет ко мне никакого отношения и оно не должно перекидываться на посторонних. Как бы вам не хотелось, но это остаётся сугубо вашей личной проблемой, ни больше ни меньше. — он тыкает пальцем в сторону омеги, разом выплёскивая из себя весь накопившийся за считанные минуты фонтан ярости, — Но если разрешить конфликт ни у тебя, ни у него не хватает смелости — что вы оба вообще можете гарантировать?       Позади разом оживают заключённые от дошедшего до них опасного положения дел, и поднимаются с мест, готовые защищать своего короля.       — Эй, гиена-       Обрывают, словно нитку. И чужие слова, и канат, держащий Чонвона между двумя мирами: рациональностью и чувством гордости.       — Я тебя не спрашивал. Ты соглашаешься и на этом обсуждение закрыто. — сказал, как отрезал. В этом весь Властелин.       Это даёт финальный пинок к действию.       Рассудительность под руку с еле дышащем внутри сочувствием к человечеству умеренным темпом ступают в могилу.       — Можешь своей призрачной грозности так и передать. — ядовито выплёвывает Чонвон старшему прямиком в лицо и на пятках разворачивается к двери.       За ним малым табуном подскакивают остальные омеги в попытках остановить, но одним отточенным движением он сбрасывает их руки и оставшиеся за спиной слова, пересекая порог громко скрипнувшей железной двери.       У входа в камеру в количестве двух надзирателей его встречают смутно знакомые лица. Их мимика сухая, лишённая жизни, но отчего-то сейчас этим и цепляет, что вместо раздраконенного рыка изо рта выходит вымученное:       — Заключённый 3114, камера С-16, — и покорно протягивает запястья, на которых спустя секунду защёлкиваются наручники с прицепленной тонкой цепочкой.       Одна из женщин-охранниц ведёт его к выходу в гробовой тишине, даже не оборачиваясь, чтобы оглядеть внезапно вывалившегося в одиночестве из комнаты босса безымянного омегу. Лишь шум звенящего металла о старый плиточных пол напоминает Чонвону о существовании физической оболочки мира и самого себя, что становится на пару процентов шире с каждым новым шагом, отдаляющим от камеры Властелина.       Одно из негласных правил: все гости одиночного крыла сопровождаются под строгим присмотром охраны и наручников.       Единственным, вероятно, чего боялся старший, было нарушении безопасных границ. Которые трещат, как слабые швы, с каждым сделанным в даль шагом со стороны Чонвона и каждой прожитой минутой в ожидании положительного ответа со стороны Джея.       И Чонвон надеется, что, покривя душой над не дающимся в руки омегой, светом его взгляд озарит кто-нибудь другой.       Так будет лучше для всех. Для него в особенности.

***

      Когда до отбоя остаётся пятнадцать минут, в бою за приобретение внутреннего равновесия в виду посещения библиотеки или соблюдении гигиены, в конечном итоге побеждает второе. Скопившаяся за день утомительной работы сначала под жарким солнцем физическая усталость, а после эмоциональных перегрузок ещё и моральная, лучшим вариантом стало самокопание под струями тёплой воды, что харкающими брызгами приземлялась на макушку.       В душевой, куда Чонвон залетел на запредельной скорости, журчал лишь его барахлящий кран и изредка стучала по трубам поступающая вода. За дверью его ожидал сопровождающий надзиратель с крайне недовольным лицом, давший ровно десять минут на исполнение всех водных процедур, прежде чем его силком отправят в койку.       Белые струи пены стекают по телу, уплывая в слив, на котором с предыдущих посетителей скопилась грязь и остатки выпавших волос. Чонвон с силой трёт лицо, едва ли не впиваясь ногтями во влажную кожу, чтобы смыть с неё прозрачное ощущение чужих уверенных и стремящихся подчинять слов. За прожитый день их скопилось немеренное количество, что не могло не раздражать. Некогда неприметный парень, так ещё и омега, мигом обрёл «популярность», но никакого воодушевления это не приносило, наоборот: эту мнимую славу хочется стереть так же, как и присохшую грязь на коже, и больше никогда с ней не сталкиваться. Но внутреннее и настоятельное шептание повторяло, что этого, скорее всего, не случится, как бы отчаянно Чонвон не желал.       От него не отцепятся, пока он не примет правильное — в их рамках мышления — решение. Ни Властелин, ни шайка, ни Джей, включая остальных альф — никто не обрубит интерес к его персоне, пока не достигнет пика удовлетворения. Пока в голове не укладывается, какими именно манипуляциями сборище «блатных и нищих» будет добиваться всеобщего баланса и соблюдения условий дружеского сожительства. Хоть альфы не буйствовали в свой первый день, желая показать настоящую силу и доминирование, ничего не гарантировало, что следующий день не станет для большинства заключённых судным. Словно на скотобойне, сперва начнут отсеивать слабых и никудышных, чтобы в дальнейшем выбирать лучших из лучших, после отдавая в руки тех, кто прекрасно знает, как обращаться с ценным товаром. И начнут, закономерно, с таких, кто духом и телом пал уже давно: окончательно сломленные, неспособные вынести ни грамма психически вредоносных нагрузок, отчаянно стремящимся к одному — смерти. В тюрьмах среди прошедших через натуральный ад или виновно осуждённых на длительный срок таких будет немало.       Дальше цепочка потянется к более закалённым и с тем же очень буйным, не отличающихся послушанием. Выбора в таком случае всего два: давить до последнего, пока скелет гордости не треснет под подошвой, либо отсеять на первых порах, чтобы избавиться от лишней проблемы. Они держатся дольше, но в итоге теряют ту былую веру в собственную несгибаемость, будто бы той никогда и не существовало.       Следующие на очереди — подобные Чонвону: комбо из потрёпанных житейскими испытаниями, но с характером, способным сворачивать горы в рожок. Глубокая трещина осталась на броне их прошлой свободной жизни, обросла гноем в контакте с инфекцией для того, чтобы превратиться в шрам и выдерживать ранения дальше. Она ноет, напоминает, что внутри осталось чуждое, но держится, пока в один момент не доходит до финальной точки своих возможностей: лопается, как пузырь, выплёскивая всё и не оставляет ни капли прежней жизни внутри. В дальнейшем оболочка функционирует, но всё остальные повреждает без возможности на восстановление.       Чонвон прекрасно знает исходы каждого из вероятных ответов. Ни один не приходится ему по душе.       Вариации развития сюжета, зависящего напрямую от него, вулканическим потоком струятся в голове, из раза в раз обжигая то, что противится. И от того, что оно напоминает о себе, Чонвону хочется до белых пятен под веками зажмуриться и больше никогда их не открывать; представить, что за закрытой дверью окажутся стены родного дома, в гостиной беззаботно играет Джиджин, а из трудностей выбора будет утренняя глажка рубашек для похода на работу.       Но, открывая глаза, он натыкается на косо уложенную плитку омежьей душевой и тяжесть своего положения.       Кожа изрядно размокла под струями воды, которую Чонвон перекрывает одновременно с тем, как оборачивается в мягкость полотенца. Послеобеденная стирка обеспечила свежесть ткани и слабый запах порошка, отдающего лимоном — уже ставший привычным аромат чистоты в колонии. Он плотнее кутается в тонкую ткань, складывает в прозрачный пакет средства личной гигиены, и уже готовится выйти из укрытия низких плиточных стен в направлении умывальников, как внезапный шум за спиной заставляет испуганно дёрнуться.       В плохо освещённом углу душевой, куда практически не доходит свет от потолочных ламп, из последней кабинки виднеется торчащая ступня с натянутым прямиком на лодыжку резиновым тапком. Светлая, почти кажущаяся мёртвенно-бледной кожа выделяется бельмом на тёмном фоне, чем пугает Чонвона до забившегося быстрее сердца. Волосы на теле встают дыбом, всюду ощущаются неприятные мурашки, а к горлу поступает слабый комок тошноты. От тревоги первым сигналом было стремление поскорее выйти из душевой, не ввязываясь в очередные неприятности, но по итогу совесть, любопытство и беспокойство толкают его к осторожным шагам в сторону, кажется, неподвижно лежащего тела.       Но, к счастью, с открывшимся перед глазами видом Чонвон на одну сотую может выдохнуть с облегчением. Полулежащий на полу человек оказывается жив: загнанно дышит, нервными движениями трясущихся пальцев натягивают на оголённые ноги ткань задравшихся штанов и почти беззвучно проглатывает рыдания. Они короткими выстрелами покидают еле держащееся в сознании тело и разрушают нависшую тишину, что и пугает Чонвона. Однако, уровень его паники никуда не исчез.       На полу, в неполноценно надетой форме, практически захлёбываясь в слезах, еле сидела женщина. Коротко стриженные светлые волосы сбились в клочки, путаясь между собой, будто склеенные жвачкой; кожа на оголённых руках, шее, выглядывающих лодыжках покрылась ещё более оттенёнными пятнами, чётко походящими на синяки и присохшие разводы крови. Одежда на её теле сидела сбившимся мешком, отчего краем глаза Чонвон случайно замечает вывалившуюся грудь и кожу, близкую к тазобедренным костям и лобковой зоне, где тоже по случайности видятся пятна.       Долго размышлять не пришлось: последствия изнасилования. Судя по общему состоянию содрогающейся омеги, что, кажется, не заметила присутствия постороннего человека в своём пространстве, оно было изощрённым. Природный запах женщины превратился в непонятную муть из разных ароматов, абсолютно не сочетающихся друг с другом, отчего в носу застряло желание чихнуть и прекратить дышать вовсе. Их было несколько, вероятно, около пяти-шести, и Чонвон, сочувственно выдохнув, принял во внимание и то, что насилие было групповым.       Он опускается на корточки у ног женщины, чьи тихие — почти глухие — болезненные мычания и стоны откладывается в голове отягощающим грузом. Руки стремятся поправить форму на чужом теле, но Чонвон одёргивает себя, вместо этого подавая голос настолько аккуратно, насколько может:       — Сколько вы тут просидели?       Женщина заторможенно поднимает голову и мигом находит чужой взгляд своим. Её глаза, налившиеся кровью из-за лопнувших капилляров и рваной раны прям над бровью, откуда продолжают бежать алые капли, тусклые, но цепкие, и от этого Чонвону становится не по себе. Невольно проведённая параллель с Донву, чьи глаза в последний момент видели именно его восседающий сверху образ, ни в какое сравнение не идут с тем, что Ян видит сейчас.       На её лице почти не осталось живого места. Покрытое отёками от ударов, оно напоминало огромный волдырь, что краснеет и болит при каждом прикосновении. В некоторых местах кожа наливается серостью, превращаясь в гематому, а где-то цветёт ярко, напоминая корку спелого красного яблока. Короткие раны засохли, уже не кровоточили, но их хаотичный порядок, тянущийся от рванного участка на ухе до обезображенной щеки, где залёг глубокий порез, оставлял большое место воображению. Одно из опухших век также посинело и свисло, почти блокируя женщине обзор на внезапного гостя, отчего она, лишь спустя несколько продолжительных секунд, в страхе дёргается и, превозмогая боль, забивается в угол ещё плотнее, начав жалобно выть.       Чонвон едва разбирает то, что она пытается сказать, но среди несвязных слов всё-таки улавливает:       — Крыло… толкнули… альфы… кинули сюда… продолжили… толпа…       Через заикания она хрипит, почти харкаясь кровью изо рта, но продолжает бормотать, в испуге содрогаясь.       — Три там… пять здесь… они…       Мозаика складывается и Чонвон от окончательного понимания ситуации громко выдыхает, обессиленно склонив голову. Единственным, чего он ожидал в ходе своих раздумий, так это выстрела со стороны альф.       Недолго длилась их благодетель.       Не дожидаясь дальнейших объяснений от неизвестной, он подползает ближе к ней и с осторожностью прикладывает полотенце для лица к ране на щеке. Кремовая ткань мгновенно пропитывается кровью, охлаждая ладони, а женщина, почувствовав прикосновение, сразу одёргивает голову от касания подальше.       — Я вас не трону, — тихо произносит Чонвон, придвигаясь чуть ближе, — Я омега и хочу помочь.       Но его слова не оказывают никакого влияния на женщину, что отныне вновь замученно скулит и глухо мычит сорванным голосом в слабых попытках позвать на помощь того, кого не сочтёт одним из своих насильников. От неспособности достучаться до чужого сознания, сейчас опалённого ярым желанием выжить и выбраться из опасной обстановки, Чонвон готовится позвать на помощь надзирателя за дверью. Но в последний момент, перед тем как подняться, разбирает обрывки тихого шёпота:       — Они… омеги, — бормочет женщина, с чьих губ стекает на пол струйка крови, — добавили. Нашли и… ещё раз…       Он не должен удивляться.       Не должен поражённо оборачиваться, сомневаться в правдивости озвученных слов, хмурить брови и задумываться.       Это очевидно: слабому не помогут.       Его добьют.       Но Чонвон удивляется и, что самого поражает, разочаровывается. Так, будто в первый раз. И именно это впечатляет сильнее, чем чужая история боли, последствия которой ему повезло увидеть. Он думал, что за эти месяцы, проведённые в тюрьме, смог понять местный менталитет и выстроить в голове схему иерархии с вытекающими правилами и дозволенностями из каждого слоя. Однако, ошибся.       Человечности и солидарности в пределах тюрьмы не существует.       И сказанное тогда Властелином: «временный гость правил не диктует» — ничто иное, как очередная дешёвая ложь.       Настолько простая, что он повёлся.       Чонвон резко открывает дверь и едва не пришибает ей стоящего рядом надзирателя. Тот, судя по выражению лица, готов взорваться от негодования, но он его прерывает:       — Тут омега почти при смерти, — выдыхает, словно пробежал марафон, — Нужен врач.       Спустя минуты его с концами выставляют из душевой, давая переодеться в открытом кабинете рукоделия, где скрыться от мыслей не выходит. Кровавая картина осталась за пластиковой дверью, а паника рассосалась в настигшей вновь тишине, от которой Чонвон не скроется этой ночью почти наверняка.       В камере явный недостаток соседей в числе двух, а оставшийся сокамерник преспокойно спал на своём месте, никак не собираясь фоновым шумом вытаскивать его из затягивающей пучины бесконечных «почему». Чонвон без сил падает на трещащий лязгом пружинистый матрац, скрипя старыми установками кровати, и уставляется невидящим взглядом в бетонный неровный пол.       Недавно произошедшее было лишь вопросом времени и одним из «первостепенных». Тем, с чего непременно запустился бы весь механизм насилия, заполнившим отныне каждую расщелину в колонии. К отделённым от социальных норм омегам, познавшим весь вкус зверств, теперь приумножили и альф, чью истинную суть не останавливало даже правосудие. Всё скрутится в бараний рог без возможности распустить, и будет затягиваться плотнее, пока на месте не останется лишь пепелище из разрушенных жизней.       Скинутая на его совесть ответственность за ни к чему не причастных людей — то, что спасёт остальных, но утянет Чонвона на беспросветное дно. Он никогда не любил фильмы про супергероев, ненавидел плащи и не замечал за собой синдрома спасателя, но голова болела от извечной проблемы: невозможности помочь тем, кто нуждается. Сердобольной и честный, как отмечали в школе, «с большим будущим» омега — весь эпицентр сложившейся ситуации, в которой по случайности стал соучастником. Тем, кто ничего не гарантирует, но в чьём образе видят великую Лакшми.       Для Властелина — щит, для омег — пробегающая надежда, для альф — игрушка, до которой не дотянуться, ведь на неё положил глаз главный. Для себя Чонвон одна сплошная крайность, сейчас давшая окончательный сбой.       «Почему я?»       На вечном повторе и без права на ответ.       Чонвон не знает, в какой момент жизни его путеводная звезда потухла окончательно. И загорится ли вновь, если сделать выбор.       «Куда бы не пошёл, всё равно живым не выйду»       Под одеялом не чувствуется ни намёка на согревающее тепло, необходимое ожидаемо-неожиданно холодной ночью. Глаза сместили фокус на стену, покрытую трещинами и обломками краски, но разум застрял на одном и том же месте.       «В приоритете то, что отсрочит конец»       Этой ночью Чонвон не сомкнул глаза ни на минуту.

***

      Утренний подъём встретил, ожидаемо, безрадостным выражением лица, полным вселенской усталости. Так толком и не поспав, он под трель из коридора поднимается с нагретой постели. Пара минут на сбор, толкучка у раковин, выход на площадь для зарядки — всё проходит фоном и Чонвон почти отсоединяется от внешнего мира, застревая в менее возбуждённом, но всё ещё животрепещущем потоке мыслей. Они заменили сон и будильник, застряли почти под веками и навряд ли собирались покидать голову. Их постоянная «плодячка» практически на физическом уровне давила на череп и Чонвон, разминая мышцы под вновь ушедшим в тень солнцем, жмурится от слабой мигрени. Последствия от отсутствия отдыха вкупе с выстрелившим стрессом долго ждать не стали, обезобразив утро ещё сильнее.       Но это, на удивление, пережить было проще.       В разы легче, чем прилетевшую практически в миску с вязкой овсянкой скрученную бумажку. Чонвон без сомнений угадает в куче заключённых отправителя, чей жгучий взгляд ощущает на себе с момента уличной зарядки, но не оборачивается из чистого нежелания и попытки всем своим видом показывать незаинтересованность. Но, скрипнув зубами, мысленно делает себе пометку изменить подход, ведь способ, по видимому, оказывается не особо эффективным.       Пальцы лениво раскрывают шуршащее послание, старательно оттягивая момент раскрытия тайны написанных на ней слов. Нутро чует, что ничего приятного там ждать не стоит и он с этим солидарен, и даже будучи приготовленным к самому мерзкому, не может подавить желание сжать челюсть и злостно выдохнуть.       Почерк размашистый, косой, но каллиграфичный. А слова, им написанные, красотой не плещут.       «Да или да?»       Первое желание: раздражённо вскочить с места и унестись из столовой.       Второе и крайнее Чонвон осуществляет довольно показательно и с упоением разрывает бумажку на мелкие куски, рассыпая остатки пылью лежать на подносе. Он знает, что Джей этот жест уловил и посыл принял во внимание. Глаза рефлекторно стремятся посмотреть на чужую реакцию, но Чонвон одёргивает себя, вновь принимаясь за завтрак, хотя кусок в горло больше не лезет. Соседи по столу буравят его взглядами и явно желают продолжить оборванную прошлой ночью жаркую тему, но отчего-то помалкивают. Также, как и Властелин, что с самого утра был крайне задумчивым. Мужчина методично помешивал ложкой кофе и откровенно втыкал в бледные узоры краски на столе. Впервые за всё время между этой немногочисленной группой царило настолько молчаливое напряжение, что отчаянно нуждалось в разрешении. Но никто не подавал ни звука, словно не было нужды.       Даже Чонвону от неё стало тяжелее дышать.       Остатки завтрака вызывают отвращение и он отодвигает поднос подальше от себя. Призрачный голос в голове просится покинуть давящие стены столовой, где будто бы с каждого угла на него направлены испепеляющие взгляды. Их классификацию Чонвон не разбирает: молодые, зрелые, мужчины, женщины, альфы или омеги — уже не столь волнительно, как могло казаться. Сама суть посторонней зацикленности на нём уже доводит до края, с которого отчаянно хочется спрыгнуть, лишь бы не сталкиваться с последствиями самостоятельных выборов.       От него не отцепятся, как бы Чонвон не старался убеждать себя в обратном. Всё за считанные часы успело обрасти колючими лианами и в эпицентре оказался именно он. Омеги возложили надежду, альфы ждали команды, когда можно будет прибрать к рукам очередной кусок плоти. Цепочка питания, во главе которой непоколебимо стояли короли и Чонвон, как главная жертва для хищников. Вне зависимости от того, каковым будет решение, мир не окрасится исключительно в белый цвет, спасая всех и каждого от худшего исхода. Между двух крайностей не было золотой середины, ибо ничего в самом её сердце не существовало по простым причинам: Джею нужен не просто омега. Ему нужен именно он.       «Да» или «нет» — разница несущественна. Лишь колеблющиеся чаши весов, никак не способные устаканиться, и нескончаемый путь страданий, чей конец застанет каждый находящейся в тюрьме человек.       Чонвон далеко не моралист до мозга костей. Незнакомцы заполняли собой визуальную пустоту, прибавляли миру объёма, никак не влияя на его жизнь. Сменяющие друг друга элементы, чья суть теряется за секунды, стоит пройти мимо. Даже в условиях несвободы и ограниченного пространства, понятия не поменялись. Пройдёт время, заключение будет отбыто, и тюрьма останется в голове лишь мимолётным неприятным воспоминанием. Это не навсегда. И пережить несколько лет всесторонней ненависти можно, если знаешь, что в дальнейшем будет лучше.       Только сейчас Чонвон в оптимистичном исходе начал сомневаться.       Рок судьбы его раздавит при любых обстоятельствах, вне зависимости от выбора стороны. Тот будет давить и наседать каждый день, каждую свободную минуту и при каждом шаге вперёд, пока не добьёт. А сейчас Чонвон начинает понимать, что раздавить его окончательно тюрьма вполне в состоянии.       Покинуть колонию он может и ногами вперёд.       Каждый заключённый — своего рода чёрная лошадка. Беспокойство внушали лишь двое: Властелин — с самого первого дня заключения, и Джей — какие-то жалкие сутки с парой накинутых сверху часов. В их руках теплилась одомашненная мощь, способная влиять на тех, кого захочется заиметь у собственных ног. Два криминальных элемента с наверняка богатым прошлым, отошедшим от нравственности, эмпатичного мышления и чистая, словно лесная вода, мания величия. Достаточно взгляда из-под ресниц и неугодный человек пропадёт из поле зрения окончательно. В Чонвоне начинает укореняться знание, что при их похотливом желании на роль собачьей кости пойдёт не кто иной, как он сам.       За каждой из сторон стоит своя армия, готовая рвать и метать в угоду своего покровителя, и Чонвон между ними — неприкаянный посредник, на чью дешёвую шкуру накидали слишком много драгоценностей.       Выбирая, он в любом случае ошибётся. Вопрос кроется лишь в том, в каком исходе будет больнее дожидаться выхода на свободу.       Местечко между лопаток фантомно начинает зудеть и чесаться. Чонвон от этого разом выныривает из своих глубоких размышлений, возвращаясь в реальность, где, к несчастью, его фигура обозрима и открыта для разглядываний с дальнего угла столовой. Глаза сами находят разорванную в клочья записку с редкими проблесками чернил на ней, словно напоминание о том, чего стоит ожидание.       Контроль над телом постепенно уступает импульсивным желаниям, отчего Чонвон, не давая себе времени на сомнения, оборачивается через плечо и сразу сцепляется взглядами с альфой в конце помещения. Джей, поднеся сплетённые в единый кулак ладони к губам, не мигая впился глазами в его образ, даже не думая прекращать. Расслабленное выражение лица пробуждает внутри внезапную волну агрессии, от которой брови сходятся к переносице.       Он отнимает руки от нижней части лица, показывая дневному свету изгиб губ, где после короткой усмешки в неслышно произнесённых словах считывается:       — Всё ещё противишься.       Не вопрос.       Уверенное утверждение.       Чонвон стискивает кулаки и от нестерпимого желания пройтись ими на нахальному лицу, но сдерживает себя мантрой: «это не навсегда, оно пройдёт».       Каким бы ни был исход, всё можно пережить.       «Но только бы не это» — пробивается в конечном итоге сомнение, что и отворачивает Чонвона обратно к загруженному посудой столу.       Убийство Донву, вероятно, станет не самым жестоким решением в его жизни.

***

      Расписание рабочих часов для каждого из заключённых составляется один раз на неделе. Вид трудовой деятельности, количество времени, требуемого для выполнения ежедневной задачи, регистрация места, где трудится осуждённый — всё оформлялось строго по бумагам и озвучивалось в начале дня. Все омеги делились на группы и отправлялись на свои участки, под внимательным надзором охранников отрабатывали отведённые задачи. Редки случаи, когда рабочее место каждую неделю было цикличным и кто-то стопорился на одной точке. В основном распределение обязанностей являлось чистого рода русской рулеткой, в которую из раза в раз играло начальство, составляя списки.       Чонвону более-менее из всех рабочих участков приходилась по душе только генеральная уборка камер. Пока заключённые находились за пределами спальной зоны, в коридорах и комнатах царила приятная тишина. План работы простой: сменить постельное бельё, вымыть полы и все поверхности от пыли, вынести лишний мусор и, если везло, передавать в руки сотрудников тюрьмы контрабанду. С поверием давно томящихся за прутьями решётки, самой захватывающей сценой была выемка огнестрельного оружия. Это сопровождалось ажиотажем внутри группы заключённых и попытками нарыть больше сплетен о том, какими окольными путями оно попало в колонию. Но те времена давно не повторялись из-за ужесточения контроля над передачками со стороны посетителей и многократной проверкой пересечений заключённых с посторонними лицами. Единственным исключением из правил, как всегда, являлся Властелин. Его камера — это неприкосновенный участок, где без разрешения хозяина не бывает ни одна живая душа. Среди активистов на постоянной основе ходили слухи и байки о том, сколько запрещённых товаров мог хранить пожилой омега в своей комнате. Будучи главным лицом в колонии, вкупе с тем ещё и ушедшей в тень звездой преступного мира, его прошлое тесно соприкасалось с настоящим ввиду продажи наркотиков заключённым. Об этом знала любая пробегающая крыса и Чонвон более чем уверен, что начальство прекрасно осведомлено и, вероятно, получает от подобных «рабочих отношений» преимущества. Каким бы ни было нынешнее положение Властелина в условиях несвободы, его влияние не истощило себя заключением в тюрьму. Организовать новую точку сбыта денег и пропаганды стало для него делом первостепенной важности и, удерживая который год планку, вся структура колонии проходила под его строгим контролем.       Основным и постоянным источником пассивного дохода для Властелина были осуждённые омеги. С заработанных денег многие оставляли львиную долю в его руках ради дозировки наркотиков. О разнообразии ассортимента запрещённых препаратов никто, за исключением старшего, не знал, но наблюдая со стороны Чонвон уверен, что пользующиеся популярностью кокаин и гашиш — несменные верхушки продаж.       В ходе частых проверок, осуществляемых после звонков откуда-то свыше, и медицинских осмотров, никто не стремился сажаться на игру галлюциногенов. Последствия от употребления сразу бросались в лицо и судьбе попавшегося можно лишь посочувствовать. Неясные игры в контроль и подчинение происходили вокруг Гончего и Властелина, и мало кто знал, где пересекаются их границы дозволения. То, насколько яро начальник колонии относился к определённым видам наркотиков, которые практически в открытую пасуют из рук в руки, вызывало уйму вопросов. У Чонвон в том числе.       Никто не мог полностью понять логику мышления Гончего. Его мотивы напоминали обрывки совершенно не связанных между собой снов, склеенных в единую временную плёнку, и от того казались откровенным издевательством над мировосприятием остальных людей. Возможно, осевшая на голове тяжесть дарованного величия над жизнями сотен людей отдавила понятия о человечных взаимоотношениях, но ничего утверждать наверняка невозможно, как бы ни хотелось.       Однако, кое-что Чонвону за время их косвенного знакомства стало понятно: Гончий любит деньги и боится тех, кто их даёт.       Ибо отбивая сейчас порог кабинета начальника и вслушиваясь в ругань беты с кем-то из персонала, он прекрасно понимает причину того, почему его резко оторвали от работы и в незамедлительном порядке привели в обособленное от колонии учреждение, в котором обитало начальство и сотрудники тюрьмы почти на постоянной основе.       «Видимо, Джей не из терпеливых» — хмыкнув, про себя подумал Чонвон, рассматривая порванный линолеум у дверного косяка. До пятнадцатиминутного перерыва оставалось буквально несколько мгновений, чего он с нетерпением ожидал. От нескончаемого мозгового штурма и отсутствия сна голова шла кругом и перевести дух хотя бы на время было стремлением первой важности. Но неожиданно подловивший его в одной из камер охраняющий без толики объяснений потащил через всю территорию тюрьмы прямиком к начальству на ковёр.       Меньше суток прошло от рокового столкновения лбами с Джеем, в течение которого Чонвон без перерывов крутил, словно на повторе, один и тот же сценарий: судьбу, с забавой подставляющую подлянки в любом удобном месте. Удары под дых, нескончаемым потоком появляющиеся за последний год, полностью вошли в новообретённый образ жизни. С каждым из них думалось: «это финальный, хуже уже не станет». Но в том, что тянуло на дно глубже, определиться сложно. Главной чёрной дырой в сердце останется фатальный поворот в жизни, сломавший представления о доверии и семейной любви окончательно; без призрачного шанса на восстановление. Альфы — один из главных источников проблем на веку Чонвона, но Джей, как бы ни показывал свою позицию округе, не переплюнет кошмар в лице бывшего супруга и его брата. Он может давить, колоть, ломать и размазывать, однако боли это не прибавит: всё, что можно было изжить, вытряс из него последний на воле июньский день.       Дубовая дверь с резким скрипом открывается прямиком перед носом, отчего Чонвон отшатывается, дёрнувшись в испуге. Лицо посеревшего от испорченного настроения мужчины поднимается и на секунду останавливается на замершем в ожидании омеге.       — Вас пригласили войти. — сухо проговаривает мужчина-бета, незаинтересованно мазнув взглядом по тюремной форме, а после, поправив воротник, скрывается за углом коридора.        Чонвон провожает его глазами, но сразу после возвращает внимание к показавшемуся во всей красоте кабинету начальника, а главное — выжидающе сидящему за столом Гончему.       Тихий щелчок дверной ручки — и официально начинается первая личная встреча с тем, по чьей указке жизнь омег начинает походить на военный трибунал.       Гончий, как и подобает своей кличке, смотрит исподлобья, что из-за собачьих черт лица выглядит настораживающе, но угрозы в груди не поднимает. Руки, скрытые за серой рубашкой, сложены в замóк перед закрытым ноутбуком, а пальцы крепко переплетены между собой, отливая белизной от плотности сжатия. Сама поза показывала напряжённость, и Чонвон знает, о чём конкретно сейчас пойдёт диалог. И, скорее всего, ничего хорошего из этого не выйдет.       — Труд тебе к лицу. — хмыкает бета, выпрямляясь на кресле, — Не корчишься так сильно и руки не распускаешь.       «И это вместо приветствия» — думает про себя Чонвон, мигом нахмурив брови. Но желания высказывать недовольство нет, потому, вдохнув поглубже, торопливо произносит:       — Сейчас по времени у меня перерыв. Я хочу поговорить о том, что вас беспокоит, и вернуться в свой рабочий блок.       Гончий довольно фыркает, будто забавляется. Тусклые тёмные глаза пожирающим червём упираются в лоб, глядят в упор, а затем стекают по фигуре почти до самых пят, как будто омега перед ним — первоклассный экспонат всем на загляденье. От подобного неприятный рой мурашек поражает кожу.       — Сам ведь всё прекрасно понимаешь. — дёрнув бровью, выдыхает бета, — Чего тогда нос воротишь? — и вскинув голову, намекая без слов: «идиотизмом занимаешься».       От кольнувшего неизвестного ощущения в груди хочется нервно усмехнуться. То, с каким нетерпением каждый из приспешников альфы-решалы окружает его со всех сторон, загоняя в распахнутую клетку, лишь бы отстреляться с непокорным омегой как можно быстрее. С какой искусностью, но одновременно глупостью Джей чужими руками в попытках подтянуть к себе ближе заставляет Чонвона убеждаться в правдивости своих рациональных размышлений. Круг из морального давления и физической жестокости, чья картина так и продолжает стоять перед глазами, замыкается окончательно, и сформированные установки заседают так глубоко, что от одного даже косвенного упоминания личности альфы Чонвону хочется поморщиться.       От чувства раздражения он складывает руки на груди и хмурит брови пуще прежнего, теперь впиваясь в Гончего взглядом, от которого напускным безразличием уже не пахнет.       — Вам интересна причина?       Начальник хмыкает.       — Ты в положении, где можно выбирать «хочу-не хочу»? Поспешу огорчить: это не так. — мужчина ёрзает на кресле, устраиваясь удобнее, — Изначально я не планировал устраивать лекций, но, судя по твоей упертости, придётся: такой шанс, что имеется у тебя, выпадает единожды и далеко не каждому встречному. Тебе обеспечат лучшие условия, не будут разглядывать, словно мясо на прилавке, как бывает сейчас, не посмеют тронуть даже пальцем, если не захочешь. — под конец заглядывает прямиком в глаза, почти одними губами произнося: — Можешь себе представить, что ради твоей дырки готовы сделать? С учётом того, что таких омег, как ты, пруд пруди, но по итогу выбрали конкретно тебя. Удивительно, не находишь?       Мерзкий гогот срывается с губ Гончего. Он заметно расслабляется, больше не пытаясь сохранить более-менее профессиональное лицо: теперь, развалившись на кресле, он с ехидством поглядывает на омегу и не обращает внимание на усилившийся от злости загорчивший виноградный аромат, отныне походивший на простоявшее на открытом воздухе вино.       — Господин Джей — человек серьёзный и тянуть резину далеко не в его стиле. Однако ты, по видимому, подобным занимаешься с поразительной регулярностью. Вот только из-за твоей узколобости и омежьих драм трясут меня, а приятного здесь мало. — бета цыкает и мгновенно меняется в лице, сменяя снисхождение на беспристрастность, — Поэтому я, как твоё непосредственное начальство, прошу открыть рот и ответить: «да, Джей, я на всё согласен». Эти слова смогут решить поразительную кучу проблем и недопониманий.       Негодование за секунду разливается в крови и Чонвон ощущает это раньше, чем успевает осознать подкатывающий к горлу колючий ком из-за непрожитой ярости. В запросто произнесённых «причитаниях» на поверхности болтается весь смысл, однако между строк отчётливо слышится угроза. Та, что может реализоваться и стукнуть молотком по растущей трещине вновь, окончательно раздробив то, к чему Чонвон пытался стремиться. Осознавая имеющуюся в руках других людей власть, кристаллически ясно, на что они способны для достижения собственной цели. Хоть никто: ни Властелин, ни Гончий не сказали о предостережения, что им вывалил Джей, понятно, насколько сильным стало их желание спастись с тонущего корабля с имеющимся под боком приданным. Положение в тюремной иерархии незаметно для всех сменилось, стеснив с высшего слоя закоренелых блатных бывшего короля наркоимперии и самостоятельно пишущего закон начальника колонии. На их месте без танталовых мук разместился Джей.       Сердце, ускорившее ритм от злости, едва ли не таранит грудную клетку. Дыхание спирает сразу же, как только он громким тоном проговаривает:       — Я решу собственные проблемы без ваших наставлений. — в последний момент пресекает рвущиеся наружу ругательства, за секунду «до» осознавая плачевность своё положение, — И то, что произошло между мной и «Господином Джеем» ни к кому, кроме нас, не имеет отношения.       Если контролировать речь Чонвону предоставлялось возможным, то потоки природного запаха, пропитанного первобытным сокрушительным гневом, абсолютно точно нет. Кисло-горький аромат развился по кабинету и рикошетил от стен туда-обратно, из-за чего даже нос невосприимчивого к феромонам беты сморщился. Сам Чонвон, чувствуя, как запах поглощает весь относительно свежий воздух в комнате, едва ли не трясётся. Выпущенный на волю переизбыток аромата немного остужает нагруженную голову, однако лучше ситуация от этого не становится.       Гончий в отвращении морщится и его лицо искажается до неприятной гримасы. Тонкие губы с пересохшей кожей кривятся от расплывшихся по всему периметру чужих феромонов.       — Следи за тем, что вылетает изо рта. — сплёвывает начальник, стараясь меньше вдыхать осевший горький привкус винограда, — Вбей в свою сквозную бошку: пока ты находишься здесь, то будешь выполнять всё, что я тебе велю. Если сказано пойти и подчиниться — пойдёшь и подстелишься. Если сказано лечь под альфу — ложишься и не скулишь. Не забывайся, что тюрьма — не комфортное место в свободном мире, где вы с нами на равных. Если захочешь выйти отсюда в срок, то научишься соглашаться без закатывания истерик и предтечных выплесков гормонов. Омеги, чтоб вас!       Бета с выражением заглядывает в глаза. Толстый намёк на шаткость его дальнейших перспектив на освобождение из колонии хоть и не был чётко озвучен, но стал понятен каждому находящемуся в кабинете.       Укол ущемлённости ранит сильнее, чем Чонвон ожидал. Внутри всё переворачивается вверх дном и требует по привычке характера поднять бунт, выгрызть свою истину и отстоять задетую самоценность. Это слепит глаза и он подмечает, как вокруг них в пол оборота заводится скандал, его нрав рвётся наружу и придавливает тошнотворное лицо Гончего в гладкую поверхность стола, стирая окончательно выражение чужого лица, которое предвкушает триумфа.       Омега тормозит себя на крайней ступени, стоит врезаться в столб суровой реальности. Ограниченность выбора с ювелирной точностью обвивает вокруг запястий и шеи толстые верёвки, привязывая к себе плотнее — так, что тяжело дышать. И за место возмущённого крика Чонвон, стиснув челюсти, шипит:       — Если это всё, что вы хотели сказать, то я пошёл.       Удовлетворённый хмык и Гончий бросает:       — Дерзай.       Стремглав Чонвон разворачивается и пулей вылетает из кабинета, забывая захлопнуть за собой дверь. Серость встретившего его коридора ослепляет и в этой однотонности омега не замечает окружающих деталей: ни отсутствующего на своём посту охранника, ни надзирателя, обязанного сопроводить обратно на рабочее место, ни любопытно-незримых взглядов со стороны редких сотрудников. Чонвон по памяти заворачивает за угол, где у стены находит короткий ряд потрёпанных сидений. Только сейчас он чувствует насколько ватными стали ноги, уже готовые отказать и повалить его на землю.       Грузно падая на свободное место, Чонвон вымученно опускает голову и упирается ей в ладони. Кинолента из последних двух дней слишком сильно сверкает за прикрытыми веками, а нераспутанный комок из самых разных эмоций почти на пороге цели разорвать его изнутри. Дальнейший сценарий, что был прописан в голове ещё с самого начала — в том самом кабинете следователя — по кирпичам сносился и плашмя оседал под ступнями. Некогда казавшаяся нерушимой башня отныне изрядно шаталась под порывами ветра, раздуваемого со всех сторон, и это единственное, что Чонвон не сможет больше контролировать. Вес чужой, в разы превосходящей в силе неколебимости, сбивал каждый раз, стоило подумать, что шанс противостоять ещё есть; что выстраивая снова и снова разрушенную крепость, труд окупится; что цель, по итогу, оправдает потраченные средства. Но когда с радаров молниеносным пинком отдалили цель на непреодолимое расстояние, Чонвон впервые ощутил в груди страх. Ни разу за прожитые тридцать лет жизни это чувство не перекрывало клапан подачи воздуха по телу, не старалось закупорить имеющиеся пути отступления и заглушить свет в конце тоннеля. Он не боялся за собственную жизнь, когда сдался в руки полиции, не трясся от ужаса, когда в руках оказался нож, и не сомневался в правильности своих действий, стоило в последний раз добить Донву в тёмной гостиной.       Это первый раз, когда страх приобрёл форму и лицо. Когда вместо размытого понятия провала появилось сомнение в верности совершённых действий.       Страх стал осязаем, когда Гончий дал понять, что Джиджин он может больше никогда не увидеть.       Последнее бревно, держащее на плаву, обросло коррозией и грозилось разломиться.       Остатки того прошлого, что вызывало приятный трепет в груди, были единственными причинами, позволяющие не опускать руки с концами. С заключением под стражу Чонвон потерял практически всё: здоровье, прежнюю семейную любовь, работу, общественное уважение, супруга, беззаботное детство дочери. Но слабый гарант в лице возможности вернуться к близким и начать всё с нового, хоть и запачканного листа, позволял не загнуться окончательно под гнётом нового концепта жизни. Тюрьма и вытекающие из неё последствия волновали в самую последнюю очередь, как и то, с чем можно было столкнуться в стенах колонии строгого режима. Готовый к насилию и рабским условиям жизни, Чонвон не готовился к тому, что это может стать последним, что он застанет.       Локти упираются в костлявые колени, тупой болью расплываясь по конечностям, и отрезвляют на одну долю процента. Предстоящие ещё несколько часов работы для функционирующего за пределами своих возможностей мозга видятся как чистого рода изнурительное испытание. Вновь натыкаться на лица заключённых омег, с крайнего ужина поглядывающие на него волком, обезобразилось в сознании и вместо рутинности переросли в по-демонически ужасный ночной кошмар.       Где-то поблизости раздаётся стук ботинок о бетонный пол, что заставляет Чонвона поднять голову. Глаза, кольнувшие от яркости света, натыкаются на служебную форму надзирателя, что и привёл омегу сюда. Его молчаливый кивок в сторону дверей встречает безжизненным взглядом и поднимается с места.       Главной контрабандой, пронесённой Чонвоном в тюрьму, были далеко не запрятанные в пустую банку из-под крема фотографии Джиджин, а железобетонные принципы.       Как оказалось, они запрещены и подвержены изъятию.

***

      Сегодняшний день не должен был состоять из списка планов, как и никакой из ранее прожитых в колонии. Чонвон следовал отрегулированному расписанию и почти ему следовал, не создавая локальных привычек или обстоятельств, что смогли бы повлиять на появлении привязанности к кому-то или чему-либо в тюрьме. Однако, с недавних пор начал укореняться паттерн поведения: впервые сталкиваться с непривычными для себя вещами и этому удивляться. Ранее приобретенный жизненный опыт, казавшийся почти апогеем мудрости, мерк на фоне новых житейских реалий. И то, что в суматохе из собственных мыслей Чонвон смог найти время для встречи с Сохёном, было настоящим чудом на грани фантастики.       Они встречаются случайно в общем секторе после окончания рабочих часов перед началом прогулки. Пересечение взглядов зажгло в тревогой сжатой груди порыв подойти и тихим голосом начать короткий диалог, итогом которого стала договорённость встретиться в библиотеке в свободный час отдыха перед ужином.       Пережив прогулку на свежем воздухе, что обжигал щёки порывами ветра, и почти на физическом уровне касающийся тела взгляд из колонки альф, Чонвон с волнением ждал встречи. Уткнувшись глазами в неровную кладку бетона, игнорировать пассивное присутствие Джея удалось практически с поразительным мастерством. Тысяча нереализованных от нервоза попыток ответно взглянуть обрывались, за что можно было себя поблагодарить. Но, уходя с площади под чрезмерно тихие разговоры в ряду, по телу прошёлся импульс и чувство, в народе прозванного предчувствием неладного.       Джей за день не сказал и не сделал ничего, но от этого становилось лишь тревожнее. С неловким для себя осознанием Чонвон признал, что лучше бы он появился в его личном пространстве с такой же неожиданностью, что была в предыдущий раз на игровом поле, чем выжидал в стороне.       На время Чонвон решил отделить своё беспокойное сознание от предстоящей встречи с Сохёном. Прошло только несколько дней с их первого и последнего разговора, но ощущались они долгими месяцами, а с учётом того, как быстро исчезли прежние остатки краски с лица младшего из омег буквально за пару суток, можно считать, что пролетели неминуемые годы.       С тихим скрипом дверь за его спиной прикрывается. Сохён, сидящий спиной к вошедшему на излюбленном Чонвоном стуле, резко оборачивается с распахнутыми от испуганности глазами, но заметив знакомое лицо, расслабляется.       — Давно не виделись. — первым начинает Чонвон, присаживаясь рядом.       Сохён мычит и согласно кивает. Его руки сложены на коленях и через рукава, сильно свисающие с тонких костей, просвечиваются налившиеся бледно-розовым точечные следы. Задумываться о роде их возникновения не нужно — домыслы о том, что произошло с парнем накануне их встречи, сами забираются в голову.       Стараясь как можно быстрее отвести взгляд от отметин на чужих запястьях, Чонвон тактично прокашливается.       — Как ты?       Нет смысла ходить вокруг да около, прибираясь к израненной душе юноши окольными путями. Их откровение началось ещё с совместной прогулки за пару часов до изнасилования Сохёна и навряд ли могло испариться с учётом того, что друг для друга они стали единственными, кому смогли приоткрыть сердце.       — Могло быть хуже, — безрадостно фыркает омега, криво усмехнувшись, — По сравнению с клиентами, эти могут давать поблажки. Время от времени, но всё же.       Лица «этих» мелькают вспышками в глазах и Чонвон от чувства дискомфорта ёрзает на стуле, плотнее прижимаясь к спинке мебели. Шайка Властелина под его непосредственным контролем теперь практически синоним к слову «омерзение».       — Они продолжают издеваться? — спрашивает, взглянув на сутулого Сохёна, — Даже после завершения течки?       — Да. Я не возлагал никаких надежд на то, что это закончится сразу, как только пройдёт цикл, но, честно, очень хотел. Просто, по их словам… они хотят сделать меня постоянным хорьком и это… я не знаю–       Юноша беспомощно взмахивает руками, не находя слов, но Чонвону они не нужны. По залёгшей на лицо тени видно все невысказанные тревоги. Единственное утешение, на которой он способен в данный момент — приободряюще обнять за плечи, прижав к своей груди вздрогнувшего омегу.       — Мне жаль. — на грани шёпота бормочет Чонвон, уводя взгляд к книжным полкам.       — Я знаю.       Сохён шумно дышит в открытую шею, опаляя похолодевшую от пота и вечернего ветра кожу тёплым дыханием. Между ними шуршит форма и тихо трещат работающие над головой лампы. Чужой кулак с выступами сеток вен сжимается ниже груди Чонвона, куда юноша прижимается плотнее.       — Вы ничего не могли сделать. Властелин… он– у него много мыслей на счёт того, что произошло вчера.       Чонвон вопросительно оглядывает тёмную макушку.       — В каком смысле?       Глубокий выдох озаряет возникшую тишину в библиотеке.       — Он знает, что вы не хотите идти на поводу этого… Джея, — сглатывает Сохён, — Но он сказал, что лучшим исходом для всех нас будет ваше согласие. Властелин откуда-то узнал о том, какой была ваша жизнь вне тюрьмы… Я узнал об этом прошлой ночью по случайности.       Сердце громыхает в груди, наращивая темп. Возможно, юный омега слышит участившиеся удары, и потому приподнимает голову, обеспокоенно заглянув в глаза старшему. Чонвону от невольно вырвавшемуся на свободу моменту паники становится максимально неуютно. Чтобы без подозрений замаскировать признаки нарастающей паники, он глубоко вздыхает.       — И много ты знаешь? — на удивление, не дрогнувшим голосом спрашивает он.       Сохён неоднозначно мотает головой, уводя взгляд в сторону.       — Только детали. Властелин говорил очень размыто — я почти ничего не понял, но, если обобщать, ваша семья развалилась и от этого пострадали люди, — говорит омега, — В том числе, ваш ребёнок.       «Рано или поздно об этом бы узнали» — то, что должно успокоить, но Чонвону легче не становится. Сердцебиение замирает на мгновение от кольнувших слух слов. Кратковременный паралич сковывает руки, одна из которых обнимает плечо Сохёна, и сжатым капканом стискивает выступающие узоры костей.       Долго таить подоплёку совершенного преступления, из-за которого он и оказался в тюрьме, было из разряда фантастики. Скрывать главные мотивы из расследовательского дела — сложная задача, в особенности, когда инцидент потряс половину города степенью жестокости. Кто-то бы из вне вынес кучки информации, склеил их в единый пазл и сопоставил факты. Чонвон смирился бы с этим. Но не был готов к тому, что первым, кто найдёт ключ и отворит все двери разом, будет именно Властелин. В его арсенале связей и возможностей, включающих начальство тюрьмы и подложенные под денежный матрас государственные правительственные органы, вытащить подробности личной жизни являлось плевым занятием. И когда в досье в графе семейного положения нашлось имя маленького ребёнка, клад из рычагов давления самостоятельно появился перед глазами.       Чонвон не хочет надумывать и самолично выстраивать логические цепочки из голов посторонних людей. Но не может прекратить.       Властелин знает о существовании Джиджин.       Ни о чём хорошем это не говорит.       Видя испуг на лице Чонвона, Сохён отстраняется и прямо садится на стуле, обеспокоено хватая мужчину за руку.       — Извините, я не должен был-       Касание понемногу возвращает в чувство. Чонвон смаргивает кошмарное наваждение с глаз и вновь оборачивается к парню, в чьём взгляде отчётливо плескается вселенское сожаление.       Никакого просвета.       — Ничего. — тихо произносит, ответно прикасаясь к предплечью омеги, — Не стоит извиняться за то, в чём нет твоей вины.       Сохён, по его виду, со сказанным согласен слабо, но подаваясь вмиг поникшему состоянию собеседника, закрывает тему. Побледневшие до серости губы в кривой линии изгибаются на лице, словно готовясь сказать что-то новое, но каждый раз отторгают возникшие мысли.       Тишина вокруг давит на обоих и каждый это ощущает. В конечном итоге, поведя плечами, Сохён наклоняется ближе к чужому уху и практически шепчет:       — Что вы будете делать? С Джеем, Властелином, всеми ними? Они ведь не отстанут просто так…       Чонвон безрадостно хмыкает, когда в конечном итоге вновь возвращается ко кровоточащим размышлениям.       — Пока есть время, я думаю. — пожимает плечами от лёгкости собственного ответа, — Но когда его не станет, то придётся выкручиваться. Других вариантов у меня пока нет.       Это не приходится юноше по вкусу. Нервное ёрзанье на стуле выдаёт эмоциональное состояние сразу и без утайки, что Чонвона радует и расстраивает одновременно. Несмотря на сложный жизненный путь, через который Сохёна волочили, сочувствие из него вытравить не получилось даже у властелиновской шайки. Но от повода, пробудившего эмоции и причина их собрания в укромной комнате колонии, внутри тяжелеет груз накопившихся разочарований.       — Не соглашайтесь. — бормочет парень, быстро облизнув губы, — Это… поверьте, это того не стоит.       Не глядя на убитое состояние внутри тела, Чонвон находит силы растянуть на губах благодарную улыбку и пальцами стиснуть плечо в знак признательности.       — Я подумаю. — кивает он, — Спасибо, Сохён.       Омега удивлённо хлопает глазами.       — За что? — слегка повышая тон, вопрошает юноша, — Я ничего не сделал!       Вновь усмешка и налегке слетевшие с языка слова, от которых Сохён на пару секунд замирает в поражении.       — За доверие. Я это ценю.       Круглые, почти оленьи карие глаза по-детски сверкают, отражая искусственный свет, в котором утопает пыльная библиотека. Книги на полках и гуляющий весенний ветер за решётчатым окном — единственные свидетели их встречи, смысл которой впитают в себя лишь стены и оставят в немой истории. Оба омеги замирают на своих местах, подаваясь возникшей атмосфере призрачного спокойствия, абсолютно точно редкого в колонии. Слова больше не находят места для оглашения, застревая в глотке, и до конца «дыры» в расписании они так и не говорят друг другу ничего: лишь сохраняют в памяти произошедшее, каждый по отдельности проживая последствия.       Когда наступает время ужина, в библиотеку без церемоний и предупреждений заходит надзиратель и поторапливает к выходу из помещения. Глухота коридоров, сменяющих друг друга габаритами и уровнем разнящейся пустоты, не нарушается практически до самых дверей столовой, откуда во всю доносится шум шагов, бренчание посуды друг о друга и шелест неразборчивых бесед.       У раздачи подносов Сохён теряется из виду. Тёмная макушка пропадает в разнолицой очереди, что на перебой друг другу стремится взять ужин первыми. Чонвон оглядывает скопление людей, сливающееся между собой от однообразия одежды, и, в конечном итоге, когда знакомое лицо исчезает из поле зрения, а тонкий природный аромат с примесью посторонних запахов и вовсе уходит из-под носа, остаётся только побыстрее схватить пустой поднос и направиться к пункту выдачи.       «Не конец света» — в конечном итоге уверяет себя Чонвон, забирая тарелку соллантхана.       Пролёты между столами пустуют, хоть от начало ужина прошло в районе семи минут, в течение которых ранее среди голодных заключённых можно было протолкнуться лишь с помощью недовольных столпотворением надзирателей, следящих за омегами из разных углов столовой. Однако сейчас, даже с увеличением количества прибывающих в тюрьме людей, пространство не забито и от этого Чонвон чувствует лёгкий налёт недоумения.       Взгляд по привычке устремляется к сердцевине, где во всю красоту сверкает от чистоты стол. Спина Властелина, склонённая над тарелкой, видится уже не такой широкой, каковой была какие-то двое суток назад. Потрёпанная ткань изношенного кардигана обнимает широкий разлёт плеч и крепкость тела, но за место привычного дискомфорта от разницы в размерах теперь присутствует отторжение ко всему, что хотя бы мимоходом касается пожилого омеги.       И несмотря на сопротивление здравого смысла, во всю голосину твердящего не выходить на контакт с покровительствующей компанией, ноги машинально выстраивают маршрут к столу. Пара свободных стульев, два из которых по бокам окружали Властелина, одновременно побуждали и развернуться с целью уйти, и приземлиться в пузырь относительного покоя.       Как расшифровывать поток противоречивых ощущений, Чонвон уже не имеет понятия.       Заученные зигзагообразные два поворота, обход крайнего стола, рассчитанного на троих, минование раздробленной плитки у самого широкого пролёта между рядами — путь, выученный едва ли не на зубок.       И внезапное прикосновение к локтю точно не входило в его состав.       За секунду настигнувший обоняние древесно-сладкий аромат сразу заявляет о сущности стоящего позади человека. Касание к согнутому суставу быстрое, не настолько крепкое, каковым было прошедшим днём на спортивной площадке, и почти сразу исчезает, стоит Чонвону замереть между столами у стены.       — Там явно тебе не рады.       Даже затылком чувствуется уверенно-победительский настрой и ухмылка.       Поднос на руках теперь становится тяжелее, когда Чонвон медленно оборачивается, предсказуемо натыкаясь на расслабленное выражение лица Джея. Тюремная форма наполовину не соблюдена: пронесённая откуда-то извне чёрная футболка свободно сидит на тонком стане, верхняя кофта из синтетики повязана на поясе, открыв полный обзор на татуировки, полностью облепившие кожу. На пальцах свисающей вниз левой руки блестит пара металлических колец, по уставу тюремного кодекса запрещённые не то что для носки — даже для хранения. Очевидно, что действующие законы порядка для альфы были неведомы или же тотально проигнорированы, но никто не посмел бы ткнуть его в это лицом.       — Сам в состоянии разобраться где мне рады, а где — нет. — с нескрываемым раздражением произносит Чонвон, переводя взгляд с альфы на стол, где во все глаза за ними наблюдает шайка. Властелин незаинтересованностью похвастаться не смог: тоже следил за разворачивающейся сценой с неутолимым ожиданием.       — Не сомневаюсь, — сухая весёлая усмешка расцветает в уголке губ Джея, сложившего руки на груди, — Мне одна птичка нашептала, что сегодня кое-какая псина уже успела тебя пошатать.       От косвенного упоминания Гончего у Чонвона неприятно сжимается сердце. Но ещё сильнее от стоящего перед ним альфы, пытающегося играть роль сына божьего, не причастного ни к чему, что по кусочкам начинает выносить относительно спокойную жизнь по кирпичикам.       — По чьей вине, интересно? — плещет язвительностью он, отступая от Джея на шаг назад.       Альфа выгибает бровь с вопросом.       — На меня намекаешь? Можешь верить, можешь нет, но соваться к куклиму мне не даёт чувство собственного достоинства. Я не настолько отчаянный, как ты мог подумать. — Джей кривится не менее отвращено, чем Чонвон.       — То есть меня сорвали и кинули к чёрту на куличики лишь из-за прихоти начальства? И никакого отношения к этому ты не имеешь? — раздражённо задаётся скептическим вопросом он.       В слова альфы, что тот не причастен ко всестороннему давлению, верится слабо.       «Если бы не ты, ничего бы не произошло» — про себя произносит Чонвон и медленно выдыхает в попытке успокоить раздражённые нервы.       Джей, будто не видя настроения омеги, многократно кивает.       — Так и есть. Я человек простой и самостоятельный: если хочу — добиваюсь собственными силами. Помощь со стороны мне неведома. — он отводит взгляд в бок в сторону стола Властелина, — В отличие от некоторых.       О способах разрешения проблем и выстраивании партнёрских отношений Властелина многие наслышаны. Своими руками пожилой омега делал мало и редко: наросшие во многих сферах люди, готовые пластом лечь под ногами, лишь бы получить поощрение. О том, что творилось в жизни Властелина за пределами колонии, Чонвон мог только догадываться. Но учитывая общеизвестные факты о деятельности короля криминального мира, воображение само рисовало сюжеты. Властелин не боится грязи, если она останется на руках других людей, и туз в рукаве в виде широкого спектра возможностей отбивает от него всевозможные угрозы. Никто в здравом уме не полез бы на него, если было что терять.       Чонвон ни разу не сомневался, что нитки дёргались в том числе и Властелином. Привлечённые к спектаклю Гончий, шайка избранных омег, тюремные служащие, вероятно, даже Сохён — каждый вкладывал зерно в схему, которая по итогу толкнула в бесконечный карьер именно Чонвона с единственной целью: подчинить чужой силе.       — Это не имеет значения. — по итогу отмахивается от размышлений, вновь концентрируясь на терпеливо молчащем альфе, — У меня имеется лишь пара вопросов, не больше.       Глаза Джея загораются предвкушением. Тёмная радужка поглощает зрачок почти полностью, из-за чего взгляд становится тяжелее и пугающе. По рукам, крепко держащим еду, колючим током пробегаются мурашки.       — Выкладывай. — бросает альфа, пройдясь по фигуре Чонвона контрольный раз взглядом, — Но для начала: уединение — превыше всего.       Мотнув головой в сторону выхода из столовой, Джей, не дожидаясь согласия, направляется к распахнутым дверям, молча заставляя охраняющих пропустить наружу. Недолго думая, Чонвон откладывает поднос на наполовину пустующий стол и направляется следом. Те же самые охранники, не бросив ни взгляда, без сопротивления выпускают и его.       В коридоре, совмещающим столовую и центральный холл, на удивление, хуже всего работали источники света. Больше половину ламп попросту не ремонтировались, а в остальных неисправно колебались почти полностью перегоревшие лампочки, отчего антураж здесь — особенно в вечернее время, — был кинематографично пугающим, будто с обложек фильма в жанре ужас. Отсутствие окон вдоль стен или открытых дверей из других помещений погружало коридор практически в тотальную темноту, если не брать в расчёт мигающую с перебоями лампу в углу. В котором расположился Джей и заискивающе наблюдал за подступающим ближе омегой.       Как только Чонвон останавливается на расстоянии в два-два с половиной метра, и было открывает рот, альфа, хмыкнув, перебивает не начавшуюся речь:       — Прежде чем начать гневную тираду, ответь честно: ты замужем?       От удивления Чонвон парализовано замирает, выпучив глаза. Джей смотрит в упор со всей серьёзностью, нисколько не вкладывая в сказанное и грамма шутки или издёвки. Пронзительный взгляд заползает глубоко под кожу, добирается до сознания и скрупулёзно вытаскивает оттуда нужные подтверждения. От подобного ощущения оголённости омега, дёрнув плечами, быстро проговаривает:       — Нет. — едва успевает подавить рвущийся плевок омерзения от нарисовавшегося перед глазами образа бывшего супруга.       Джей — что видно по расслабившимся плечам — окончательно теряет настороженность в позе и расплывается по находящейся за спиной стене. Теперь его взгляд не колет, а заискивающе разглядывает омрачнённые темнотой и неприятными воспоминаниями омежье лицо.       — Тогда можешь атаковать. Обещаю ничего не сочинять. — без капли лишних тревог веселится Джей и сосредотачивает внимание на собеседнике, который от внутренней тряски из-за смеси трудно уживающихся между собой эмоций едва ли находит силы членораздельно произнести:       — Что тебе нужно?       Вопрос прилетает в лоб без подготовления почвы. Изначально в голове Чонвон теплил мысль о постепенном развитии событий, но язык рвался вперёд, на поразительной скорости буквально выплюнув интересующий вопрос. Ответ на который, вероятно, он уже знал.       — А ты не догадываешься? — забавляясь, вопросительно-утверждающего хмыкает Джей, — Омежьего тепла, ласки, чтобы заботливо гладили по голове в конце дня и говорили, как сильно мной довольны. — пуще прежнего улыбается, внимательно наблюдая за Чонвоном, — И секс. Как у любого здорового половозрелого мужчины, проводить хорошо время с симпатичным человеком — одна из моих основных потребностей.       «Будь подстилкой и держи рот на замке» — краткое содержание. Старательные обходы прямолинейных, а что главное — правдивых слов, никак не сгладили углы, как бы то ни пытался сделать Джей.       Ожидать от преступника-альфы в тюрьме нечто иного — показатель экстремальной глупости. Чонвон не уверен, почему внутри холодеет: от подтверждения теории о нулевой эмпатии со стороны доминирующего класса или от собственной попытки поверить в лучшее. Ни одна из крайностей хорошего сценария не пишет.       — Почему именно я? Среди кучи остальных омег ты прицепился именно ко мне, хотя перед тобой многие готовы раздвинуть ноги без пререканий.       От излишней поспешности Джей корчит неоднозначную гримасу, которую считать не удаётся. Альфа притаившимся хищником пялит в глаза, не моргает, и будто перестаёт дышать. Глухая тишина между ними кажется упавшим на головы булыжником, что оглушил сознание. Паника на манер тонконогого паука лапками скользит по взмокшей коже вкупе с простреливающим насквозь взглядом и вынуждают Чонвона сжать ладони в кулаки, глубоко впиваясь ногтями в мягкость морщинистых складок.       — Я уже отвечал на этот вопрос. — спустя время с ноткой скуки говорит Джей, — Без препятствий неинтересно идти дальше. Меня привлекла не твоя внешность, запах или половая принадлежность. Характер всё сделал вместо них. Моё красивое лицо тебя не очаровало ни с первого, ни со второго взгляда, что говорит о многом. Было бы это так, я бы сразу заметил и, скорее всего, потерял интерес. Но ты отреагировал так, как я совершенно не ожидал, и это привлекло. — альфа размягчает дразнящую ухмылку на губах до умилительно-очарованной улыбки, — Так что, ты сам свёл себя со мной. Очаровательно, не правда ли?       Тошно. Ком в горле поднимается почти до гланд, разрастается сильнее и щипает полость рта. Воспалённый разум впитывает в себя налегке сказанное в той же степени, что ранее впитывал провокацию, перемешанную с агрессией и издевательством. Сейчас слова Джея от этого почти не имеют различий: одна лишь «добрая» улыбка доводит до тряски.       — Нет. — Чонвон сглатывает колючий шар, застрявший в горле, и опускает взгляд на пол. Его вид вызывает симпатию больше, чем хоть какая-либо часть тела альфы.       — Как знаешь. — легкомысленно бросает тот, кажется, даже не заметив изменившийся тон голоса у собеседника, — Остались ещё вопросы или можем сразу перейти к главному? Потому что мне уже не терпится.       Крепкие руки с чернильными узорами ловко подхватывают за тонкий силуэт талии и тянут на себя. Чонвон с тихим выдохом врезается в тёплое тело, почти вжимаясь от силы «объятий» лицом в пышущую жаром грудь. Мягкость футболки приятно ласкает кожу, щекочет рецепторы запахом стирального порошка, не похожего на обычно используемый в тюремных прачечных, и смесь из незнакомого одеколона с природным ароматом самого Джея. Сладостью отдающие древесные нотки сплелись с медовым цитрусом, придавая и без того приятному феромону больше мягкости, что совершенно не пишется с натурой своего обладателя. Пальцы на талии стискиваются плотнее, норовясь крадучись пробраться под край кофты, но Чонвон в последний момент резко дёргается в некомфортном сжатии рук и упирается ладонями Джею в плечи.       — О чём ты говоришь? — кулаки со всей мощи отпихивают подальше крепкость мышц и сладкий запах, так и просящийся вдохнуть его поглубже.       Его попытки обрезают сразу же одним сплочённым толчком, приблизившим лицо к длинной жилистой шее. Джей укладывает одну из ладоней на лопатки, склоняет чужую голову ближе к себе и шепчет на ухо:       — Скажешь мне «да», Чонвон? — жар тихих слов ошпаривает ушную раковину до позорной красноты, — Это может решить многие твои проблемы.       Влажное прикосновение языка к хрящу окончательно выводит из себя. Чонвон грубо отпихивает альфу, сжатыми костяшками пройдясь по выступам чужих ключиц.       — Которые изначально не имели ко мне никакого отношения! Все они возникли лишь по вашей с Властелином вине!       Кулаки стремятся подняться выше, ударить прямиком в лицо, переломить то в кровавые щепки. Подскочивший в крови адреналин диктует напрячь покрасневшую ладонь сильнее и занести для мощного удара.       Но запястье ловят слитым движением, останавливая в паре сантиметров от узкого и прямого носа.       — Не буду спорить. Но ты уверен, что они тебя не касаются? — Джей выгибает бровь, так и не обратив должного внимания на пойманный кулак в своей руке, — Если мне не изменяет память, срок у тебя немаленький да и где-то в Кванджу твоего освобождения дожидаются очень дорогие и важные тебе люди.       — Что?..       Треск.       Возможно, так трещит разломанный пополам сучок высохшего дерева или дребезжит пошедшее осколками стекло. Воспоминания об этих обыденных явлениях разбавляются, утекают, рассасываются. Растворяются во мрачных узорах картины, расписанной прямиком под носом, в центре которой альфа с уверенным настроем с издевательским видом изображает задумчивость.       — Сколько твоей дочери лет? Четыре? Пять? Когда ты освободишься, девчонка давно будет школьницей, а папа пропустит столько важных событий в её жизни. Неприятная ситуация, не находишь?       Нет.       Трещит не дерево и даже не стекло.       От Чонвона отпадает громадный кусок брони куда-то под ноги.       В уши забивается телевизионный шум, как и перед глазами пляшут чёрно-белые пиксели. Обрубок связи, отчаянно держащий светлое прошлое со скалами выбранной реальности, признаков жизни не подаёт.       Бесполезно.       Рука в чужой хватке моментально теряет силу и обвисает падалью так же быстро, как и из всего тела испаряется живой напор. Ступор парализует всё: от макушки до пят, и Чонвон не решается сделать жизненно важный глоток кислорода в лёгкие. Точно так же, как и моргнуть, промочить горло каплей слюны, усмирить блеснувший бисер слёз в уголках потерянно распахнувшихся глаз.       Треск.

Треск.

Треск.      

      И Джей продолжает:       — Семь лет находиться в неведение: «где папа?», «почему уехал и не связывается со мной?», «он бросил меня?» обернётся трагедией для неё. Это ещё повезёт, если её дражайший папочка вообще покинет пределы тюрьмы. А ведь может обернуться так, что последним местом, которое можно застать — местное кладбище, где у покойника не будет даже полноценной могилы.       Его взгляд уже не хищный, а травящий, плотоядный, хоть жертва в пищу больше не пригодна, выжигает фигуры букв под веками. Контрольные выстрелы не убивают, не делают сильнее, как вожатые обещали напуганным лесными просторами детям. Они проводят последние трещины по обороне, потому что осыпающийся с неё пепел чрезвычайно приятен.       Джей приближает лицо ближе, касается дыханием сжатых губ и не отрывает взгляда от всё больше гаснущих глаз. Глядит неотрывно и наслаждается.       «Он не самый худший елдарь здесь…»       «Ты уверен, Властелин?»       — Но можно ситуацию изменить. — снова шёпот оседает на кончике носа, — Например: из семи вычитаем четыре и вуаля: успеваешь застать первые учебные годы ребёнка. А ещё лучше — внезапно стёртая из биографии часть с судимостью по весьма серьёзной статье и дальнейшее счастливое будущее. Для этого нужно сделать лишь одну вещь: сказать «да». Если, конечно, ты в этом заинтересован, папа года.       «Он знает и не понимает»        Чонвон хочет сбежать и задохнуться. Яд пренебрежения разъедает кожу, куда приземлилось касание чужих слов. Руки чешутся содрать лицо с костей и исчезнуть в этом потоке очередного разочарования.       Надежд на Джея изначально не возлагалось. В конце концов, он — самый первоклассный альфа из самых типичных представителей своего иерархического слоя. Первый взгляд на него был не ошибочно сложенным впечатлением, а что ни есть правдой. Видит — берёт, не даётся — отбирает. Математический подход к задаче, требующей определённых ступеней решения и рациональной хитрости.       Манипуляция, наложенная на обещание помочь — вдвойне смертельно опасная доза.       Никому верить здесь было нельзя — Чонвон знал об этом с самого начала. Тюрьма не стала бы для него пристанищем на долгие годы; местом, способным воссоздать разрушенный дом; гаванью, где общественное ожидание приравнено к нулю. Семилетний срок заключения, очевидно, огромная и невыводимая чёрная капля на дальнейшей жизни, но за её пределами в любом случае оставался белый холст. На свободе, в родном доме, в неподдельной искренности его ждала семья — единственный брусок, спасающий в наводнении.       «Джей может помочь» — твердит внутренний голос.       «Джей похоронит тебя в этих стенах» — не менее убеждённо возражал здравый смысл.       Глупая надежда, не менее глупая безнадёжность.              — Как много ты знаешь о моей семье? — убитым голосом хрипит Чонвон, не поднимая глаз: все чувства в любом случае видны как на витрине.       — По минимуму, но, опираясь на твою реакцию, части картины я сопоставил идеально. — альфа звучно ухмыляется, опуская их руки к низу, но расцеплять не спешит: большим пальцем оглаживает переставшую оказывать сопротивление ладонь, — Не переживай — жизнь твоим родственникам никто не портит. Могу предоставить доказательства, если так стрессуешь.       Он склоняется над беспорядочно лохматой макушкой омеги. Пальцы левой руки лениво поправляют неаккуратно лежащие пряди и приглаживают тёмные волоски, параллельно с этим прощупывая их текстуру и вдыхают остаточный аромат ослабшего природного запаха и шампуня.       — Так что? Согласен или продолжишь дальше игнорировать? Скажу честно, мне это не особо нравится, потому что видеть, как ты ра-       Поток стартовавшей болтовни Чонвон отрезает шагом назад и дрогнувшим голосом:       — Что я должен буду делать, если соглашусь? — поднимая в итоге глаза, омега хрипит обеспокоенным тоном, — Ты не даёшь никаких гарантий и верить на слово — то же самое, что подписать себе смертный приговор.       Разочарованный в чём-то выдох срывается с губ Джея. Тот отпускает чужую руку. От былого забавляющегося настроя не осталось практически ни следа.       — Порой приходится полагаться только на то, что существует лишь в воздушно-кабельной зоне. Однако, могу обещать: до конца нести ответственность втравлено мне в кровь. Я не приучен врать.       От серьёзного настроя, совершенно не вписывающегося в предыдущее поведение мужчины, Чонвону в тройной степени становится беспокойно. Он снова упирается глазами в пол и долго глядит на носки кед, погрязнув в накативших дилеммах.       Взять с Джея нерушимое обещание не предоставляется возможным. Каждый человек в состоянии солгать самому близкому человеку и обесценить понятие совести. Доверять сложно, первому встречному — тем более. И особенную трудность добавляют обстоятельства и ребром стоящая ситуация.       Шаг вперёд или шаг назад — уровень проигрыша один и тот же, однако в каждом из них своя различная цена.       Не сахар и не горечь.       Просто вкус и риск.       Ничего личного.       Джей видит заминку и дрогнувший подбородок.       — Это значит «да»? — с нетерпением ухмыляется он.       «Ничего не изменится» — говорит Чонвон сам себе, — «Нужно думать о Джиджин».       Он проводит последнюю черту.       — Что я должен делать?       «Пока есть возможность: соглашайся»       — Просто будь готов. Я зайду за тобой перед отбоем.       Джей улыбается, когда оставляет его одного в коридоре под шатром недосказанности. Тень мужчины плавно исчезает за поворотом, откуда спустя пару секунд появляется силуэт надзирателя, который останавливается у развилки и без лишних телодвижений наблюдает за Чонвоном.       Чонвон отворачивается от неизвестного обратно к месту, где пару секунд назад безмятежно стоял Джей. Пустой угол смотрит на него с присущей тюремным стенам холодностью и даже остатки приятного сладкого аромата не разбавляют вернувшуюся в своё русло реальность, где в нескольких десятках метров отсюда живёт жизнью наполненная заключёнными столовая, в спальной камере неровным слоем покоится смятый изношенный плед, а за поворотом будут ждать широкие ладони и непрерывно контролирующий все передвижения взгляд, оставляющий за собой коктейль из бурлящих эмоций.       «Будь готов»       — К чему? — шепчет в бетон.       Ответа от промёрзших стен так и не следует.