Урборос

      Квартира Арсения встретила их стерильной чистотой и холодным светом дизайнерских ламп. Здесь всё было разложено по линейке. Книги на полках – по росту, подушки на диване – под идеальным углом. Но сегодня этот порядок не дарил хозяину привычного успокоения. Напротив, он казался ему клеткой.              Алёна, скинув туфли, подошла к нему со спины и обняла за талию, прижимаясь всем телом. — Наконец-то мы одни, – промурлыкала она, запуская руки под его пиджак. – Вечер был долгим, но ты держался молодцом. Думаю, все в восторге от нас.       Арсений замер. Перед глазами всё ещё стоял коридор ресторана и зелёные, насмешливые глаза Шастуна. Он до сих пор чувствовал жар чужого дыхания на своей коже. Когда Алёна попыталась поцеловать его в шею, он мягко, но решительно отстранился, делая вид, что снимает пиджак. — Алён, прости. Я сегодня выжат как лимон. Переговоры утром, потом этот приём… Голова раскалывается. — Оу, – в её голосе проскользнуло разочарование, но она быстро взяла себя в руки. – Ну ладно. Хочешь, я сделаю тебе чай? — Нет, спасибо. Мне надо что-то покрепче, – Арсений прошел к бару и налил себе стакан виски, стараясь, чтобы руки не дрожали.       Он сел в кресле в гостиной, из кухни слышен звон чашек и как Алена что-то напевает – привычный, уютный звук их общего быта. Но Попова трясет изнутри. Он сжимает бокал так, что пальцы немеют.       В голове хаос, который он пытается выстроить в стройную систему «все под контролем. Я просто переработал. Это стресс. Антон всегда был таким гиперактивным, это его манера общения, он просто хочет пошутить. Да, точно, это просто глупая шутка. Он же видел, что я отвел ногу. Он просто троллит меня, чтобы посмотреть на реакцию „идеального мальчика и зануды“. На этом всё и закончится. Но почему я не могу забыть это фото? Почему меня это так зацепило? Нет, не зацепило. Это просто шок. Это же неприлично. И мне просто противно. Но если противно, почему я прокручиваю это в голове уже третий час? Какого черта он вообще творит?! Он же знает, кто я. Он знает, кто мой отец и кто его отец. Я – будущее лицо холдинга. А он такой... такой... нет, я даже слово подобрать не могу. А может я сделал что-то не так? Я слишком мягко с ним разговаривал? Улыбнулся? Поддержал разговор? Дал ему этот гребаный повод? Я всегда слежу за дистанцией. Я образцовый жених, сын, руководитель. Неужели он почувствовал слабину? Увидел во мне что-то, чего не должно быть? Я должен это остановить. Завтра же. Перезвонить, сказать, чтобы забыл этот ужин и больше никогда... или сделать вид, что ничего не было. Да, лучше сделать вид. Игнорировать. Он отстанет. У него явно много «таких» знакомых и денег, он найдет себе другую игрушку. А если он не отстанет?       Алёна входит с чаем, садится на подлокотник его кресла и целует Арсения в макушку. От нее пахнет духами, теми, что я подарил на прошлый Новый год. Такая родная, теплая, правильная. Красивая, умная, любящая. Мы обязательно поженимся, у нас будут дети, мы будем ездить за город к родителям. Это главное, а то, что было за ужином – это просто ошибка. Этого не существует.       Арсений обнимает ее, прижимается к ее руке, чтобы заглушить этот электрический разряд, который до сих пор бежит по венам из-за мыслей о Шастуне. — Слушай, а этот Антон… Он такой необычный. Слишком манерный, что ли? С маникюром даже и эти кольца… В целом ухоженный до невозможности. Он же явно из этих, да? Ну, ты понимаешь.       Арсений замер со стаканом у губ. Внутри всё перевернулось. С одной стороны, хотелось согласиться, выплеснуть всё раздражение и назвать Антона теми словами, которыми он привык обозначать геев. Но с другой… — Не знаю, Алён. Я помню его с пелёнок. Наши семьи дружат. Может, просто творческая натура? Сейчас молодёжь вся такая… – он сам не понимал, зачем оправдывает Шастуна. – Он нормальный парень. Наверное. Просто… специфический. Нормальный?! Да?! Нормальные парни не лапают других мужиков под столом и не присылают фото в стрингах! Арс, очнись!       Арсений чувствовал, как его мир, выстроенный на четких правилах и установках, начинает трещать по швам. Его пугало не то, что сделал Антон. Его пугало то, что он сам не оттолкнул его сразу. Что внизу живота до сих пор тянуло от воспоминания об этой наглой ноге на его бедре.

***

      В это же время в уютной квартире на другом конце Москвы воздух был пропитан ароматом благовоний и свежезаваренного чая. Антон, развалившись в кресле-мешке, азартно размахивал руками, пока Олеся, внимательно слушающая его, тасовала колоду карт. — Лесь, ты бы видела эту Алёну! – Антон закатил глаза. – Мышь серая. Нет, симпатичная, конечно, но такая… пресная. Монашка! Я тебе клянусь, у них в спальне кроме миссионерской по праздникам и минета на день рождения ничего не происходит. Она же Арса вообще не чувствует! — Тох, ну ты как всегда категоричен, – усмехнулась Олеся, вытягивая карту «Влюбленные». – Может, она просто скромная? — Скромная? Не знаю, но Лесь, видела бы ты её покрытие на ногтях — это же тихий ужас! Сделано без опила, буграми, кутикула бахромой… Я бы её к своему мастеру записал чисто из милосердия. — Ты какой-то мизогин сегодня, – укоризненно покачала головой Олеся. — Ой, прости-прости, – Антон примирительно поднял руки. – Я просто на эмоциях. Видела бы ты, как Попов взвился! Впечатал меня в стенку в коридоре, дышал как загнанный зверь, орал: «Не смей ко мне прикасаться!». Ты только представь, как он тогда трахаться может с таким запалом от простой ноги на бедре. — И что ты? – Олеся подалась вперед. — А я что? Я сказал, что ему никто не поверит, если он начнет жаловаться на домогательства младшего друга семьи. Он аж воздухом подавился. Бедняжка…       Олеся вздохнула, глядя на сияющего Антона. — Мда… Попову хана. Ты же в него вцепился намертво, да? — Лесь, он потрясающий, – голос Антона вдруг стал серьезным. – Я таких не встречал. Всё у него четко, по часам, пунктуальный до тошноты, аккуратный. Папа его как сотрудника вечно хвалит. А как он выглядит в этом костюме… Спортом занимается, плечи широкие. А запах? От него пахнет каким-то дорогим деревом. У меня под столом не то что ноги подгибались, я готов был «вилку уронить» и остаться там подольше, чтобы показать ему, что он теряет со своей Аленой. Но ничего, я ему и так всё покажу. Он точно не сможет устоять, это просто вопрос времени и моей настойчивости. А настойчивости у меня, как ты знаешь, на троих хватит. — Бедный Арсений, – пробормотала Олеся, пряча улыбку. – Ладно, кот, у тебя уже есть план? — Конечно, – подмигнул Антон. – Я как раз присмотрел один благотворительный аукцион, куда мамы нас точно вытащат вместе…       Антон откинулся на спинку кресла, он не просто хотел Арсения. Он хотел сломать его опору из предрассудков и увидеть, как этот «нормальный мужик» будет плавиться от одного его вида.

***

      Весь следующий день Антон провел в режиме профессионального сталкера. Свернувшись калачиком на диване с бокалом белого сухого, он методично препарировал профиль Арсения в соцсетях. Исследованию подверглось всё: от отметок геолокации до отражений в витринах на заднем плане фото. — Ну надо же, какой правильный… – мурлыкал Антон, листая ленту.       Его искренне позабавило количество профессиональных фотосессий в профиле Попова. Для «гетеросексуального традиционалиста» Арсений подозрительно много времени проводил перед объективом, позируя в безупречных костюмах и эффектно поправляя запонки. — Слишком много самолюбования для того, кто презирает манерность, – усмехнулся Шастун.       До благотворительного аукциона оставался непозволительно долгий срок по меркам Антона, а действовать нужно было сейчас. Вычислить любимую кофейню и барбершоп оказалось делом пяти минут, а вот со спортзалом пришлось повозиться. Однако, пара стодолларовых купюр, вовремя вложенных в руку администратора элитного фитнес-клуба, сотворили чудо: у Антона на руках оказался не только абонемент, но и подробный график тренировок Арсения Сергеевича.       Выяснилось, что по субботам в девять утра Попов изнуряет себя железом. Иронично, но зал йоги с полностью прозрачными панорамными стеклами находился ровно напротив зоны свободных весов.       И уже в эту субботу в 9:05 Арсений Попов понял, что его идеальный мир окончательно пошел прахом.