Грязь.

Музыка для погружения: " Грязь" — ЩЕНКИ. "А мы не ангелы, парень" — Алексей Понаморев. "Железо поет" — Fler. "Кузнец" — сны саламандры. "Рядом" — Элли на маковом поле. — Non necessario. — прошипел Леон, уворачиваясь от чужой руки. Не помогло. Бедрами его прижимают к столу, нагибают, заставляя привстать на носки, чтобы локтями опереться на стол. А второй рукой подтягивают сзади за волосы, заставляя посмотреть на тёмную, но местами сияющую золотом в полумраке комнаты икону. Полчаса назад, сидя за этим столом, он делал уроки. Час назад молился. Два часа назад чувствовал то же, что чувствует сейчас. Слышал и видел то же самое. Чужие руки расстегивают его ширинку и лезут глубоко под ткань. Белья на нём нет. Незачем. От Бога нечего скрывать, он и так всё видит. — Ты хочешь быть чистым, Лео? — ласково спрашивают сзади, тёплая рука гладит поясницу. В комнате холодно, не спасают даже шерстяные носки, а без штанов вообще бьёт ознобом. Никто не ждёт от него ответа, никому не интересна его грязь. Леон не чувствует себя грязным. Он чувствует, когда свежая, ещё тёплая и иногда чужая кровь льётся по ногам, когда пачкает руки. Он знает её вкус. Но когда кровь льётся по венам, он её не чувствует. Возможно, грязь уже глубоко внутри. Чужая рука отодвигает его бёдра от стола очень мягко и трепетно, лезет вперёд и неприятно трогает у самого основания, сдавливая. — Потерпи. В храме тебе будет полегче, — шепчут мальчику на ухо. В старой молитвенной комнате неизвестного широкой публике храма прохладно. Здесь нет окон, только подсвечник и три иконы, завешаные тюлем. Холодная плитка обжигает омытые лунной водой, перед входом, босые ступни. Так его учили с самого детства: «Не неси грязь, Леон». Здесь он знает каждую плитку на полу. Пять красных на фоне чёрных, чередуясь с белыми. Будто бы тут кто-то играл в шахматы. Красные образуют пентаграмму. Встать следует в центр. Справа от иконы стопка книг, к которым Леон не прикасается. Слева урна, спереди, под иконой, несколько пустых стаканов. Это было не для него, ему нельзя тут пить. Ему не стоит делать воду грязной, нет, не в этом помещении. Эта комната только для того, чтобы очистить себя. Леон начинает зачитывать молитву, параллельно избавляясь от штанов. В который раз, и это только за сегодня. Кожа натёрта и побаливает. Это странно: ведь грязь внутри, так от чего же ему неприятна наружность? Трогать себя ему не хочется, но так нужно. С того возраста, когда ему разрешил приглашённый папой церковный лекарь. С 12 лет, уже 4 года он делает это всегда, когда папа его просит. Продается Леон на латыни, руку вытирает об пол. Пусть грязь будет ниже его. Проходя по грязной плитке центрального зала, что полнился тьмой и трупным запахом, Леон ставит свечку, поминает маму. Над мёртвым телом подростка его возраста он кланяется и про себя улыбается. Отдаёт честь мертвецу. Вздувшийся труп не интересен. Клив, да, это он, захлебнулся в собственной рвоте, не справившись с исповедью. Над ним уже роятся мухи. Его уже скоро поднимут с плитки и похоронят. «Богу вы не нужны, чего ради вы унижаетесь и нуждаетесь в нём. Бегите, жгите мосты, идиоты». Это высказывание — причина, поселившая в Кливе грязь, и это причина его погибели. Леон хочет спать. Он устал. Проснулся Леон посреди ночи от нестерпимой жары, подскочил с кровати и подошёл к окну. Он жил в небольшой комнатке на третьем этаже. Стена, у которой стоял рабочий стол, была из тёмного дуба, завешанная иконами. Стена, у которой стояла его кровать, являлась репродукцией триптиха Босха. Перед сном он любил водить по тёмным силуэтам пальцами, успокаиваясь. В противоположной к кровати стене было окно с деревянной рамой. Из него была видна деревня и немного леса. Отсюда до деревни десять минут и те же 10 минут до храма, но только лесом. Как только в комнате стало посвежее и он смог вдохнуть полной грудью, он зажёг подсвечник, проку от которого, особенно, и не было, и осмотрел кровать. Совсем свежие следы на ней явно кричали: кто-то недавно сделал Леона чуточку чище. Вот откуда на белой перине и на бедре кровь. Леон вывернулся и осмотрел сзади ночную рубашку, в которой обычно спал. Всё как всегда: молочная, белая, нежная ткань. Всё, чтобы спать в ней было приятно. Кроме рубашки на нём не было совсем ничего, даже привычного амулета — пятиконечной звезды. Леон осмотрел кровать, пол рядом, перебрал всю одежду. Нет, не нашёл. От кулона остался только след ободранной кожи на груди. Почему-то стало совсем неуютно. Он живо представил, как его «щит» лежит где-нибудь в холодном лесу, в грязи. Может, из-за этого в его жилах сейчас вскипает кровь. Он знал, что делать. Сейчас нужно немного помочь себе самому, а потом пойти к папе. Леон открыл дубовый ящик, достал небольшую коробочку из тёмного дерева, на которой была вырезана лиса, извлёк оттуда флакон спирта, молитвослов и скарификатор с такой же деревянной ручкой. Промокнул спиртом палец, подошёл к окну и, уложив локти на раму, зажмурился и, приложив силу, проколол подушечку. Кровь казалась ему очень горячей и слишком тёмной. Будто бы грязной. Она стекала по руке, затекла в ямочки ногтей и капала в ночь, пока мальчик молился. Кончив, он обмыл руку в ведре с лунной водой, стоящей у входа, надел носки и пошёл в комнату отца. Отец не спал. Он писал какое-то письмо. Услышав скрип тяжёлой двери, он обернулся. На пороге, на ковре из звериной шкуры, в одной рубашке, стоял его сын, рука и бёдра которого были перемазаны кровью. — В чём дело, Лео? — Янис отодвигается от стола, позволяет сыну пройти в глубь комнаты. Он не боится, что тот испачкает тут что-нибудь, ничего страшного. Леон подходит к столу и смотрит на рукопись. — Пап, можно? — голос Леона выше обычного. Сегодня он много пел и разговаривал. Янис позволяет сыну лечь в собственную, расстеленную кровать. Он молча дожидается, пока тот спрячется под одеяло и прикроет глаза, садится рядом, на уровне его бёдер, начинает гладить по боку через одеяло. — Почему ты не спал, Леон? — спрашивает он и трогает лоб и щёки мальчика. Тот хмурит лоб и отвечает: — Я потерял амулет. Думаю, что он где-то в лесу или в храме. — Леон не собирается рассказывать про то, как жарко ему стало, про то, как горячая кровь наполнила вены и артерии, вскипая и просясь наружу. Для этого есть исповеди, расскажет всё там. Сейчас это неважно. Почему-то в этой комнате, в этой кровати спать хочется куда сильнее. Последнее, что он чувствует перед тем, как окончательно уснуть — чужие пальцы на груди и резкую боль. На повреждённую кожу сверху вылили горячий парафин. Он не проснулся, не дёрнулся. Несколько горячих капель попали и на рубашку. Утром он проснулся уже в своей собственной кровати. Утром поесть не дали. Сразу повели в храм — хоронить Клива. Почти всю церемонию Леон просто сидел и размышлял, заслужил ли Клив такой участи. Они знали друг друга с пелёнок, вместе учили одни и те же мотивы, вместе чертили пентаграммы, вместе охотились на птиц в лесу, чтобы из диковинных перьев мастерить подвески и обереги, а также игрушечные стрелы или накидки на манер индейцев. Их подвергали одинаковым практикам. Делали чистыми и учили оставаться ими самостоятельно. Самым весомым отличием было то, что Леона оберегали, относились бережно и ласково. Его приравнивали к божеству. Считали, что Леон — юноша, посланный самим дьяволом для великих целей. Его не жалели, только когда дело касалось молитвы. Его научили этому, и теперь Леону нужно было всегда соответствовать чистоте. Кливу это не нужно было. Его не холили и не лелеяли. Его по причинам, Леону неизвестным, считали грязным и прокажённым. Уже к подростковому возрасту Клив принял это и стал ненавидеть своё положение. Перестал появляться в храме, читать молитвы, перестал делать то, чему его учили. А потом его исключили из школы при сельской церкви, и Клив стал учиться в городе и совсем перестал появляться в храме. Больше всего это не нравилось религиозным деятелям, что больше всех проклинали и пророчили гибель ему и его семьи. Клива считали плодоносцем греха и посланником грязи. Это нужно было выбивать, вытаскивать. Или, как говорили за деревянными стенами взрослые, друзья папы, чистые люди, что только косвенно относились к общине, — «вытрахивать». Леон не знал значения этого слова и не хотел узнавать. Сегодня, после отпевания, он первый раз прикоснулся к стаканам. Выбрал самый красивый, обмыл и отправился в главный зал. Клив стоял в центре большой красной пентаграммы, по кругу были расставлены свечи. Люди молились. Он узнал папу, доктора, священника. Все в зале были правильно одеты, повязав на глаза чёрную ткань. Кроме Клива. На нём была только длинная, по самые колени, сорочка. Леон тоже закрыл тканью глаза, протянул папе стакан и прочёл короткую молитву. К концу все поклонились и начали зачитывать другую. Врач вставил в вену Клива иглу. Трубочку, отходящую от неё, пристроил у борта стакана. Леон наблюдал, как тот наполняется, как бледнеет Клив. Пока все молились, стакан наполнился почти до краёв, и врач прекратил экзекуцию. Папа Леона добавил в кровь пол ложки мёда и немного трав: перетёртого зверобоя и лютика. Протянул стакан Кливу. Леон не смотрел, как тот пил. Но он слышал звук сдерживаемого рвотного позыва. Слышал, как его всё-таки стошнило. Слышал молитвы. Слышал, как тело с глухим стуком упало на плитку. После этого его увели в комнату, и он долго спал. Меж тем близких друзей у Леона не осталось, и он научился проводить время сам. Как, например, сейчас. С церемонии похорон его отпустили. Воспоминания о Кливе он отпустил. Сейчас не хочется думать об этом. Леон прогуливался по лесу, собирал травы. На подходе к речке он услышал два голоса. Кто-то обсуждал некоего «скэриэла». Он осторожно выглянул из-за куста, но тут же вернулся обратно, спрятавшись за высоким рогозом. Звук голосов был приглушён шелестом сухого, прошлогоднего тростника. Леон не понял, чего испугался: это же просто двое гуляющих. Просто инстинктивно пригнулся и начал раздумывать. Быстренько убежать и вернуться в деревню или выйти из своего укрытия и показаться людям? Судьба решила за него. Спустя всего пару секунд после того, как Леон спрятался, он неожиданно громко чихнул, тем самым привлекая нежелательное внимание. Оба голоса резко замолчали. Послышался шепот и хрустящие шаги. Через секунду перед Леоном возник необыкновенный мальчик. Мягкие черты лица, круглые глаза, вздёрнутый нос. Он взглянул в его лицо на секунду, но пропал там навсегда. Потерялся в светлой листве его глаз, утонул в мягкости приоткрытых от удивления губ, утонул в волосах цвета молодой ржи. Что уж там. Реакция мальчишки напротив была такой же. Казалось, что в изучении они смотрели друг на друга целую вечность, пока незнакомец не заговорил. — Привет, я.. То есть.. То есть мы. Мы тебя не заметили. Мы в смысле.. Ну, я с сестрой, — торопливо заговорил он, быстро моргая. Леон почувствовал, как сердце забилось где-то очень высоко, завибрировало в висках и сломалось о рёбра, просясь исчезнуть из бренного тела. Такое чувство Леон испытал впервые в жизни. Он не нашёлся, как ответить. Все силы ушли на то, чтобы протянуть руку и представиться. — Я — Леон. А тебя как зовут? — Оливер. Очень приятно, — неловко улыбнувшись, ответил ему новый знакомый, пожимая протянутую ладонь. — Пойдём к речке? Познакомишься с моей сестрой. Леон слабо кивает. Да, может, неловко и немного пугающе, но два новых друга лучше одного мёртвого. Они вдвоём выходят к речке. Небольшой рыбаловный мостик, деревянный, старый, грязный, застывший навечно призраком чужого труда и обязанный простоять тут, на фоне голубой, волнующейся глади, до самой старости. А на нём — до невероятности похожая на Оливера девушка. Она сидела, скрестив ноги по-турецки, и очень удивилась, увидев брата с Леоном. Они общались недолго. Он рассказал, что живёт в деревне и учится в церковной школе, послушал про близнецов, про городскую школу, рассказ про лес и про храм. Назвал это место просто заброшенным, старым, неинтересным. Он не хотел ляпнуть глупости, но не хотел и сильно врать. Попрощался с близнецами минут через 20 разговора, сказал, что обязательно встретит их ещё. Леону очень хочется, чтобы так было.