Die Sammlung "Коллекция"

***

Вечер выдался на удивление тихим. Егор вышел из дома в приподнятом настроении, и это ощущение было настолько редким и хрупким, что он боялся спугнуть его лишним движением. Последние месяцы выдались тяжелыми — бесконечные выезды на задания, горы непроверенной информации, ночные бдения над статьями, которые никогда не увидят свет, потому что правда слишком опасна. Они с Джоном мотались по городу как угорелые: то на заброшенную стройку, где местные нашли что-то странное, то в подвал старого дома, откуда, по слухам, доносились голоса, то просто на встречу с очередным информатором, который говорил загадками и исчезал в неизвестном направлении. Работа журналиста-расследователя выматывала, но она же и держала на плаву. Ощущение, что ты кому-то нужен, что ты можешь докопаться до истины, пусть даже ценой собственного покоя. Сегодня можно было выдохнуть. День рождения друга — отличный повод отвлечься от бесконечного потока новостей и мрачных мыслей, которые роились в голове даже по ночам. Они с Джоном договорились встретиться прямо в баре, чтобы не терять время на пустые посиделки дома, поэтому желудок Егора был пуст, если не считать утреннего кофе. Он предвкушал хороший стейк и пару пинт пива в тёплой компании. Предвкушал возможность просто побыть человеком, а не вечно настороженным зверем, который привык оглядываться через плечо. Путь лежал через старый парк. Егор знал эту дорогу наизусть — каждый поворот, каждую скамейку, каждый фонарь, который моргал, когда того не положено. Днём здесь всегда людно: мамы с колясками, пенсионеры на лавочках, подростки, которые делают вид, что им всё равно на весь мир. Но поздним вечером аллеи пустеют, и только высокие, чёрные в темноте деревья шелестят где-то далеко вверху, создавая иллюзию, что ты не в городе, а в настоящем лесу. Егор любил это место именно за тишину. За возможность побыть наедине с собой перед шумной компанией, собрать мысли в кучу, выдохнуть тот воздух, который пахнет не выхлопными газами, а прелой листвой и сыростью. Здесь он чувствовал себя... почти спокойно. Он шёл, засунув руки в карманы куртки, глядя на редкие фонари, разбрызгивающие жёлтый свет по усыпанной листвой дорожке. Листья шуршали под ногами монотонно, убаюкивающе. Где-то вдалеке, за пределами парка, гудел город, но здесь, в этом замкнутом пространстве, казалось, что мир сузился до аллеи, деревьев и тёплого пятна света впереди. Егор подставил лицо прохладному ветру, прикрыл глаза на секунду, наслаждаясь моментом... И вдруг тишина стала абсолютной. Не просто тихой, мёртвой. Ни шороха листвы, ни собственных шагов, ни ветра, ни далёкого гула города. Просто вакуум. Пустота, которая давит на барабанные перепонки. Егор замер, не понимая, что происходит. Он попытался сделать шаг, но ноги не слушались. Хотел крикнуть — но горло сдавило спазмом. А затем вспышка темноты перед глазами, яркая, как взрыв, и сознание провалилось в чёрную вязкую пустоту без дна и без звука.

***

Он очнулся от ощущения холода. Не того привычного холода, когда на улице мороз, а какого-то внутреннего, костного, будто его вытащили из тёплой постели и бросили в ледяную воду. И неестественной лёгкости — хотя тело, наоборот, отказывалось подчиняться, будто налитое свинцом. Каждая мышца ныла тупой, выматывающей болью, а мысли ворочались медленно, как тяжёлые жернова, перемалывая одно и то же: (Где я? Что случилось? Почему я не могу пошевелиться?) Егор попытался приподняться, опираясь на руку, но конечность, которую он хотел использовать как опору, безвольно подломилась, и он вновь ткнулся лицом во что-то твёрдое и прохладное. Гладкое. Холодное. Мрамор. Сознание прояснялось рывками, болезненными толчками, и первое что он осознал помимо собственного бессилия — это невероятная, давящая роскошь вокруг. Он лежал на боку, на полу огромной ванной комнаты. Пол был выложен плитами чёрного мрамора с золотистыми прожилками, которые в тусклом свете казались венами какого-то гигантского существа. Такими же были и стены — холодные, блестящие, безупречные. Громадная ванна-джакузи, отделанная тем же камнем, возвышалась в центре подобно саркофагу в склепе. Зеркала в тяжёлых, позолоченных рамах множили его жалкую фигуру в одной лишь тёмной кофте и штанах, без куртки и ботинок, безликого, потерянного, чужого. Он видел себя со стороны — бледного, растрёпанного, с дикими глазами, и не узнавал. Тишина здесь была другой — не живой, парковой с её шорохами и далёкими звуками, а мёртвой, давящей, как в склепе. Она обволакивала, затекала в уши, не давая сосредоточиться. Каждый звук, который пытался издать Егор — тяжёлый вдох, сдавленный стон — тут же гас, поглощённый этой тишиной и мрамором. Его чем-то накачали, это было ясно до тошноты. Препарат всё ещё гулял по венам, делая тело чужим и непослушным. С трудом ворочая тяжёлой головой, которая, казалось весила тонну, он попытался осмотреться, понять, где он, один ли здесь. Взгляд скользнул по стенам, по ванне, по зеркалам... И тут же столкнулся со взглядом в ответ. Два глаза смотрели на него в упор из отражения. Один — тёмно-серый, почти чёрный, цепкий и внимательный, как у хищника, следящего за добычей. Второй — мутный, слепой, белый, неестественно контрастирующий с живым. От правой скулы, через щеку, рассекая бровь и уходя в высокий лоб, тянулся давно заживший, но всё ещё уродливый шрам — неровный, рваный след, который не мог оставить несчастный случай. Только насилие. Только жестокость. В следующую секунду мозг, наконец, обработал информацию, сопоставил черты, и Егора накрыло ледяной волной узнавания. Этого человека он ненавидел. Ненавидел так, как можно ненавидеть только того, кто перевернул твою жизнь, кто заставил тебя пройти через ад и вышел сухим из воды. Их знакомство началось с кошмара — Генри Лэмбтон выкрал их с Джоном и отправил на Северный полюс, за каким-то материалом из замороженной лаборатории. Тогда они выжили чудом. Потом были ещё встречи — вынужденные, страшные, когда Егор сам просил о помощи, понимая, что продаёт душу дьяволу. И дьявол помогал. Всегда за непомерную цену. А последняя ситуация... последнюю встречу в психушке он и вспоминать не хотел. Он прошёл через такой психологический ад, что ему до сих пор снились кошмары — лица, которых не было, голоса звучавшие в пустоте, галлюцинации от которых невозможно было отличить реальность. Лэмбтон сломал его тогда. Не физически, ментально. Залез в голову и оставил там что-то тёмное, что до сих пор выползало по ночам. Каждая встреча с этим человеком оставляла после себя только страх, гнев и боль. Ничего другого Егор к нему не испытывал. И сейчас, глядя в это ненавистное лицо в отражении, он чувствовал, как внутри закипает старая, хорошо знакомая ярость, смешанная с леденящим ужасом. Губы сами собой шевельнулись, выдавая шок, выдавая страх, который Егор не мог контролировать. Имя вырвалось хриплым, надломленным шёпотом: — Генри... Человек в отражении не ответил. Только его губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка, а в живом глазу мелькнуло узнавание, смешанное с мрачным, пугающим удовлетворением. Будто он ждал этого момента. Будто вся его жизнь была лишь прелюдией к этой встрече в чёрной мраморной ванной комнате, где на полу лежит его главная добыча. Егор хотел закричать, но голос пропал. Хотел вскочить, но тело не слушалось. Он мог только лежать, смотреть в эти страшные глаза и чувствовать как реальность ускользает, сменяясь липким, беспросветным кошмаром.