Die Sammlung "Коллекция"

***

Дальнейшее походило на череду обрывков, рваных кусков реальности, которые никак не желали складываться в целое. Грубые руки, поднимающие его с холодного мраморного пола — пальцы впивались в кожу сквозь тонкую ткань кофты, оставляя после себя неприятное ощущение. Егор чувствовал, как его приподнимают, как тело безвольно болтается в чужих руках, и от этого осознания к горлу подкатывала тошнота. Он пытался ухватиться за реальность, за какой-то якорь, но сознание соскальзывало, как по маслу. Беспомощность, граничащая с паникой, накрыла его с головой, когда чужие руки принялись стаскивать с него одежду. Водолазка поползла вверх, обнажая живот и грудь, Егор чувствовал, как холодный воздух впивается в разгоряченную кожу тысячей иголок. А потом пальцы замерли. Всего на секунду. Но в этой секунде Егор сквозь пелену химического дурмана, почувствовал нечто иное — не прикосновение, а взгляд. Взгляд, который скользил по его телу, изучая, ощупывая, вбирая в себя каждую деталь. Шрамы. Их было много. На левом колене, чуть ниже чашечки — кривой рваный след. От фаната. Выше, на плече, почти у самой дельтовидной мышцы — аккуратное круглое отверстие. Пулевое. На правом бедре — еще одно пулевое. Два аккуратных отверстия — вход и выход. На груди, справа, прямо под ключицей выходящее на лопатку — сквозное отверстие, затянувшееся неровной звездчатой тканью. От снеговика. А за всем этим — спина. От поясницы до самых лопаток, через всю спину, тянулись четыре глубокие борозды. От вендиго. Шрамы были безобразными, рваными, зажившими грубыми валиками кожи. Их невозможно было не заметить. И по всему телу — россыпь мелких отметин. Ожоги, порезы, ушибы, превратившиеся в шрамы. Но были и другие. Те, что бросались в глаза не сразу, но при близком рассмотрении становились самыми страшными. На кистях рук, на внутренней стороне запястий — тонкие белые полосы, похожие на царапины. На шее, чуть ниже кадыка — едва заметный полукруглый след. На лодыжках, там, где кожа тоньше всего — бледные полосы от трения. Их Егор получил в психушке, когда пытался вырваться из пут. И сейчас, под этим чужим, тяжелым взглядом, Линч даже сквозь пелену опьянения чувствовал как на него смотрят. Цепкий, пронизывающий взгляд, от которого хотелось скрыться, исчезнуть, раствориться в этом чертовом мраморе. Взгляд длился вечность. А потом пальцы снова сжались на его теле, и Егора потащили дальше. В нос ударил резкий, удушливый запах хлорки, смешанный с каким-то дезинфектором — настолько сильный, что защипало в носу и глаза начали слезиться. Егора усадили в ванну, и он инстинктивно сжался в комок, подтянув колени к груди, обхватив себя руками. Маленький, жалкий, беззащитный комок на дне этой огромной мраморной чаши. А затем на него обрушилась вода. Ледяная. Не просто холодная — ледяная, обжигающая, пронизывающая до самых костей, перехватывающая дыхание. Легкие сжались спазмом, тело выгнулось и из горла вырвался тонкий, жалобный писк — неконтролируемый, детский, полный боли и непонимания. Голова закружилась, мир поплыл перед глазами, смешиваясь с шумом воды и стуком собственного сердца. Но следом, сквозь шум воды, донеслось: — Прошу прощения. Тихий, почти неслышный голос. В этом аду, в этом кошмаре — вежливое извинение? Егор не успел осмыслить. Ледяной поток исчез так же внезапно, как появился, унося с собой грязь и оставляя только холод на коже. А затем теплая вода хлынула сверху, смывая остатки унижения. И почти сразу — мочалка. Жесткая, как наждачная бумага, она безжалостно терла кожу — живот, грудь, спину, ноги, бока. Особенно тщательно — по шрамам. С таким остервенением, будто хотели оттереть не только грязь, но и саму историю, стереть каждый след пережитой боли, оставить только чистый, белый, стерильный лист. Мочалка врезалась в рваный след на колене, прошлась по пулевому отверстию на плече, зацепила грубые валики на спине. Егор шипел сквозь зубы, но звук получался слишком тихим, жалким. Он чувствовал, как грубая поверхность цепляется за неровную ткань рубцов, и каждый раз когда она проходила по старой ране, перед глазами вспыхивали обрывки — лица, крики, боль, снег, кровь, белые стены. А потом, так же внезапно, как началось, это прекратилось. Жесткая мочалка исчезла, и вместо нее на кожу легли руки. Они смывали мыло — медленно, уверенно, почти нежно. Пальцы скользили по телу, убирая хлопья пены, оглаживая, успокаивая. Они прошлись по каждому шраму — по кривому на колене, по круглому на плече, по сквозному на груди, по длинным бороздам на спине. И в каждом прикосновении чувствовалось что-то странное, пугающее — не жалость, нет, а скорее... изучение. Будто эти шрамы делали его только ценнее в чужих глазах. Будто каждая отметина была не уродством, а украшением. Егор зажмурился, не в силах выносить этот контраст — от уничтожающей грубости к почти ласке. Это было хуже, чем боль. Боль была понятна. Эта же... эта сводила с ума. Потом руки переместились на голову. Сильные пальцы впились в волосы, но не дернули, как раньше, а начали массировать кожу головы — глубоко, уверенно. Егор невольно выдохнул, расслабляясь. Это было... приятно. Физически, телесно приятно. Пальцы давили на нужные точки, разгоняя кровь, снимая спазм, и на несколько секунд Егор забыл, где он и кто он. Закрыл глаза и просто плыл по течению этого ощущения. Но вместе с кровью по телу побежали и наркотики. Те, что все еще сидели в венах. Массаж разогнал их, вбросил в мозг новой дозой, и мир резко качнулся. В глазах начало темнеть, картинка съежилась до маленькой точки и провалилась. Грудь вздымалась сама по себе, легкие хватали воздух, но его не хватало. Тело затрясло мелкой, противной дрожью, мышцы свело судорогой. Егор попытался вдохнуть — и не смог. Темнота наступала со всех сторон, засасывала, тянула на дно. Он не видел, но чувствовал, как большая рука грубо схватила его за подбородок, задрав голову вверх. Пальцы сжали челюсть с такой силой, что хрустнули суставы. Егор попытался хоть что-то увидеть, но видел только мутный силуэт. Генри — это был он, конечно — смотрел в эти глаза, вернее в то что от них осталось. Зрачки расширились настолько, что почти полностью закрыли зеленую радужку. Два черных провала. Пауза. Тяжелая, давящая тишина, нарушаемая только стуком воды. А потом подбородок отпустили, и голова Егора безвольно упала на колени. Он уже почти ничего не видел. Сознание угасало, меркло как догорающая свеча. Но сквозь накатывающую тьму он чувствовал — как его приподнимают, как заворачивают во что-то мягкое, большое, пахнущее свежестью. Махровый халат. Полотенце. Неважно. Важно только то, что чужие руки по-прежнему касаются его. Они подхватили его под спину и под колени, прижимая к чему-то твердому и теплому одновременно. Грудь. Егора несли куда-то. Он чувствовал покачивание, слышал чужое дыхание где-то над ухом, ощущал, как капли воды с его мокрых волос падают на пол. Темнота сгущалась, становилась плотной, осязаемой. Он пытался удержаться, пытался не провалиться окончательно, но силы закончились. Последнее, что он осознал — что его голова лежит на плече у того, кого ненавидит больше всего на свете. Что эти проклятые руки держат его, как самую дорогую вещь. Что чужое сердце бьется ровно и спокойно прямо под его ухом. А потом не стало ничего. Темнота сомкнулась, поглотила, стерла реальность. Егор вырубился на этих ненавистных руках, проваливаясь в пустоту без снов, без мыслей, без надежды. И даже там, во тьме, он чувствовал на себе этот взгляд — взгляд коллекционера, держащего в руках свою самую ценную, самую хрупкую, самую долгожданную вещицу.