The Sweetest Con(man)

Будильник зазвонил ровно в семь утра, как и всегда, но на этот раз Адам со стоном прихлопнул его, заставляя замолкнуть. Он спал как убитый — так вымотался, что проснулся в той же позе, в какой уснул: на животе, закинув руки над головой. Вчера он едва нашел силы, чтобы переодеться в пижаму. Он медленно сел, поморщившись от затекших мышц в плечах, и поплелся в ванную собираться на работу. Намочил щетку, выдавил ровно горошину пасты, снова подставил под кран и только потом начал чистить зубы. Всё как каждое утро. Только вот сегодня всё ощущалось иначе. И дело было не только в тяжелом сне и ноющем теле, но и в туманном воспоминании о высоком загадочном мужчине, который помог ему добраться до дома. Сплевывая в раковину, Адам всё еще чувствовал фантомное тепло рук Найджела, защищавших его от ледяного ветра. С чего вдруг незнакомцу быть таким добрым? Незнакомцу, который Адаму вообще ничего не был должен. Он оглядел себя в зеркале: щуплый, обычные русые волосы, глаза, которые вечно избегают чужого взгляда. Он не видел в себе ничего, что могло бы стать причиной помощи Найджела, кроме очевидной беззащитности, которой от него веяло за версту. Адам поник. Ну конечно, Найджел помог просто из чувства долга. Адам не мог предложить ему ничего стоящего. Он ненавидел это в себе. В мыслях он всегда был уверен в своем таланте и уме, но на деле это никогда не доходило до окружающих — его вечно недооценивали. И у Найджела не было причин думать иначе. Адам знал, в каком жалком виде он предстал: минутная слабость в самое неподходящее время. Он совсем не выглядел способным человеком. Да, он вел себя... не так, как остальные. Его пугали прикосновения, громкие звуки, он был привязан к своим ритуалам. Но это не значило, что он беспомощный. Если ему нужна была помощь, это не было слабостью. Почему никто не видел в нем того, что видел он сам? Его провалы всегда были на виду, требуя внимания от людей, в которых он не хотел нуждаться. Но когда он был сильным, рядом никогда никого не оказывалось. Он был беззащитен, как ягненок, и чувствовал, что от этой участи ему не сбежать. После того как он оделся и причесался, привычная порция хлопьев чуть не пошла обратно. Осознание того, что Бет про него забыла — и уже не в первый раз — буквально душило. После смерти отца Адам и Бет съехались. Папа оставил дом ему, и это казалось логичным шагом. Тогда Бет еще была терпеливой. У нее хватало на него времени и понимания. Может, это была просто жалость, пока он горевал по отцу? Он так не думал. Она заботилась, но ее хватило ненадолго. Все началось с мелких замечаний: какая на нем одежда, как она хочет, чтобы он надел другую рубашку, когда они куда-то идут. Потом пошли претензии, что его коробки с макаронами занимают слишком много места в шкафу и что ему надо перестать их есть, потому что это вредно. Адам не любил, когда ему указывают. Он хотел быть собой и думал, что иметь девушку — значит быть принятым. Девушки ведь должны любить тебя таким, какой ты есть, так? Через четыре месяца совместной жизни терпение Бет лопнуло. Видимо, его траур шел не так быстро, как ей хотелось. Он из кожи вон лез, чтобы выглядеть и говорить так, как ей нравилось. Он ни разу не заикнулся о звездах или новых планетах, о которых узнавал на работе. Он не показывал ей свои срывы, прятался и плакал в одиночестве. Только этим утром, глядя в размокшие хлопья, он понял, насколько сильно он спрятал самого себя, чтобы угодить ей. Он не мог вынести одиночества, он слишком скучал по отцу, поэтому делал всё, что она говорила. Но этого всё равно не хватило. Месяц назад она упаковала вещи в коробки и ушла. Адам не замечал, что плачет прямо в тарелку, пока звонок телефона не вернул его в реальность. Вытерев слезы, он подошел к раковине, где телефон стоял на зарядке. — Привет, Бет, — его голос звучал на удивление спокойно. — Ой, Адам, я все утро пытаюсь дозвониться! Прости, что не забрала вчера, я заснула у Итана после его выставки. Надеюсь, ты нормально дошел пешком? — голос у нее был искренний, но слишком высокий. — Всё нормально. Я добрался, — сухо ответил Адам. Он не обязан был объяснять ей, как именно он попал домой. Было даже приятно оставить историю с Найджелом при себе, подальше от ее вечного скепсиса. — Я всё заглажу, честно, — ее тон изменился, будто она собиралась сказать что-то не совсем приятное. — Может, заскочу к тебе на ужин сегодня? После работы. — Ладно, Бет, — ответил Адам, теребя край толстовки, и сбросил вызов. Он знал, что их отношениям конец, и был рад, что она так быстро нашла себе кого-то другого. Правда. Она больше не была рядом, не пилила его и не унижала своим покровительственным тоном. Это было почти похоже на свободу, если бы не одиночество, которое теперь сжирало его заживо. Бет всё еще поддерживала контакт, вроде как по-дружески. Звонила, заходила иногда. Адам не мог отделаться от мысли, что она делает это из чувства долга. Держит его на расстоянии вытянутой руки просто чтобы считать себя «хорошим человеком», который не бросил его в такой период. Адам поднял взгляд на окно в гостиной. Там стоял металлический телескоп, направленный в самое большое окно дома. Рядом — две деревянные табуретки. Одна, на которой сидел Адам, и вторая — отца. Слеза скатилась по щеке, пока он смотрел на них, а в голове прокручивались ночи, проведенные с папой за разглядыванием созвездий и чаем. — Глупые звезды, — выдохнул Адам, собирая вещи. Он пошел на работу с той самой пустотой внутри, которая, он знал, вернется с ним вечером домой. Туда, где он будет так же одинок даже рядом с Бет. В дом, где папа был повсюду и одновременно — нигде. Дно бутылки показалось слишком быстро. Найджел валялся на диване в своей квартире, в хлам пьяный. На кухне играло радио, но он всё равно слишком отчетливо осознавал реальность. Голова раскалывалась от мигрени, во рту пересохло от бухла. Он знал, что надо встать, проверить холодильник на наличие пива — хоть что-то, чтобы отвлечься от гребаной тоски по прошлой жизни. Кое-как добравшись до кухни, он резко выключил радио, случайно грохнув его на пол. — Бля... — прорычал он, глядя, как оно медленно качается на плитке. В наступившей звенящей тишине он слышал, как сердце стучит в ушах. Внезапно мысль о холодном твердом кафеле под спиной показалась отличной: он сполз на колени, потом на спину и растянулся на полу. Выдохнул глубоко, даже не осознавая, что до этого задерживал дыхание. Глядя в чистый белый потолок, он снова начал думать о Габи. Недостаточно пьяный, чтобы не чувствовать боль потери, он тяжело дышал от накатившего раскаяния. У них всё началось как пожар — искра, попавшая в бензин. Он помнил, что даже в начале брака они не могли оторваться друг от друга. У нее был острый язык и бешеный темперамент — точь-в-точь как у него. Это было почти идеально... почти. Сейчас-то ясно, почему ей было так легко уйти к другому. К кому-то, кто по-настоящему зацепил ее сердце, хотя Найджел, честно говоря, не понимал, что в нем такого. Просто Чарли не был им. В нем самом было что-то такое, что отталкивало людей. Не только его вид — высокий, жесткий, — а что-то внутри. Он всегда был скор на расправу, на крик, на драку. Ему было плевать на последствия. Лежа как полное ничтожество на кухонном полу, он понял, что огонь в нем погас. Он выгорел от наркоты и стволов, от вечной привычки оглядываться через плечо и незнания, куда его занесет завтра. Его кровь остыла, как этот кафель. Больше всего на свете ему хотелось просто остановиться. Найти что-то, ради чего стоило бы зацепиться. И чтобы это не был клуб, бар или криминал. Глупая мысль, которая казалась несбыточной, даже если он завяжет с выпивкой. Найджел заснул прямо на полу, устав прокручивать в голове свои худшие моменты. Ему снился грустный парень с красивыми глазами, который так и не встретился с ним взглядом. Тот, что уснул на пассажирском сиденье его тачки, с длинными ресницами на нежных щеках и тихим голосом, сказавшим: «Я буду твоим другом». Когда солнце ударило в окна, возвещая о наступлении утра, Найджел проснулся со стоном. Подъем с пола был долгим процессом, хотя он поспал всего пару часов. Он потянулся, прохрустев каждым позвонком, и проклял свои скрипучие колени. Часы на стене показывали начало восьмого. У Найджела был целый выходной, и он без понятия был, чем заняться. Он поставил кофе и вернул радио на стойку. Пока ждал, когда нацедится первая чашка, закрыл глаза, смакуя образы из сна об Адаме. Найджел по-разному относился к женщинам. Мог злиться на них, мог любить, мог трахаться и кайфовать от этого. Но никогда за все свои тридцать восемь лет он не был в отношениях с мужчиной — по крайней мере, открыто. Были интрижки по молодости, давно, еще до Габи. Но сейчас он думал об Адаме с каким-то трепетом, почти с благоговением. Где Адам сейчас? Снова в планетарии на работе? Найджел гадал, есть ли у него там нормальные коллеги, кто-то получше этой Бет, кто мог бы присмотреть за ним, если что. Будут ли они рядом, когда Найджела не будет? Эта мысль бесила, и боже, он уже чувствовал себя каким-то одержимым идиотом. Похмелье не помогало. Он потер ладони, вспоминая мягкую кожу Адама. Эта мгновенная потребность понять, узнать и защитить не была для Найджела чем-то новым, и это пугало больше всего. Он не мог позволить себе снова во что-то вляпаться — не то чтобы Адам был «чем-то». Они вообще друг друга не знают, да и такому «сокровищу» не место рядом с кем-то вроде Найджела. Часть него чувствовала себя по-детски, мечтая о ком-то, как подросток после пьянки на полу, но большая часть ощущала себя эгоистом. Он не заслуживал даже мысли об Адаме в своей голове. Даже в душе, смывая вонь бухла и сигарет, Найджел скучал по тому чувству — чувству, что он полезен. Что у него есть цель, которая служит чему-то чистому и простому, а не смертоносному. Он жаждал той легкости, которую чувствовал в машине по пути к дому Адама — когда было спокойно и уютно, вдали от клуба и его удушающей квартиры. Увидит ли он его снова? Планетарий не так уж далеко от клуба, может, стоит глянуть расписание? Совсем не по-сталкерски, ага. Найджел оделся, залпом выпил кофе и схватил ключи со стола. Он не мог просто припереться к Адаму домой, как бы ни хотелось, но ему нужно было увидеть его снова. Любой ценой. И у него был целый день, чтобы придумать, как это провернуть.