Нити света и верности

Скрежет стали резко разносился по послеполуденному воздуху, прорезая обширные просторы тренировочной площадки для воинов. Пыль поднималась с земли при каждом столкновении мечей, при каждом упавшем теле на грязную землю. Леви стоял на краю тренировочной площадки, скрестив руки на груди, сверля взглядом царящий вокруг хаос. Солдаты двигались с безрассудной энергией полуподготовленных. Слишком много грубой силы, слишком мало контроля. Он видел каждую ошибку в их работе ног, каждую нерешительность в их ударах. Он наблюдал, как пара неуклюже выполняла упражнение, оба слишком стремились одолеть друг друга и забывали все приёмы, которым их учили. Леви выдохнул через нос, не впечатлённый тренировкой. Майк подошёл сбоку, его тяжёлые ботинки поднимали пыль с каждым шагом. Он остановился у плеча Леви, погрузившись в привычное, спокойное молчание, прежде чем заговорить. — Третья группа делает успехи, — сказал Майк, склонив голову в сторону бойцов, участвовавших спарринге. — Они по-прежнему небрежно используют щитовые построения, — сказал Леви бесстрастным тоном. — Их разгромят, если они это не исправят. Майк согласно хмыкнул. — Я ими займусь, — просто сказал он. Леви кивнул один раз. Он ценил это в Майке: никаких оправданий, никаких лишних слов. Его взгляд снова скользнул по тренировочной площадке, подмечая ошибки, слабости, тонкую завесу их знания, которая трескалась под реальным давлением. Его внимание привлекло движение на периферии. Он слегка повернулся, когда Петра подошла, её осанка была чёткой, несмотря на жару, а волосы на висках были слегка влажными от пота. Она остановилась в нескольких шагах от них и отдала честь. — Командир, — сказала она твёрдым, уважительным голосом. — Приношу извинения за прерывание. Бывший командир Эрвин Смит ждёт Вас в Вашем кабинете. Леви моргнул, скрывая мимолетное удивление. Эрвин не из тех, кто заходит без причины. И уж точно не из тех, кто будет ждать, если это не имеет значения. Леви коротко кивнул. — Я сейчас приду. — Сэр,— сказала Петра, прежде чем снова слиться с потоком людей на территории комплекса. Леви медленно выдохнул через нос, снова переводя взгляд на Майка. — Продолжай их тренировать, — сказал он. — Усерднее. Лучше, чтобы они сломались здесь, чем там. Майк коротко кивнул, возражения не требовались. Не говоря ни слова, Леви направился к командному зданию, его шаги были быстрыми. Он толкнул дверь своего кабинета, и в тишине раздался знакомый скрип тяжёлого дерева. Внутри Эрвин Смит стоял у широкого стола, изучая потрёпанную карту, прикреплённую к стене. Рукав его мундира свободно свисал там, где раньше была правая рука, — жестокое напоминание о битве, которая отняла у него не только командование. Услышав появление Леви, Эрвин слегка обернулся, улыбнувшись. — Командир, — сказал Эрвин, намеренно используя это звание, с искоркой веселья в глазах. Леви коротко кивнул и закрыл за собой дверь. — Не ожидал увидеть тебя сегодня. — Пенсионная жизнь оказалась скучнее, чем мне обещали, — легкомысленно сказал Эрвин, переминаясь с ноги на ногу. — Оказывается, гоняться за малышами по дому — это не совсем та стратегическая задача, к которой я готовился всю свою службу. Леви тихо фыркнул, почти рассмеявшись. — Представь себе, — сказал Леви, пересекая комнату и направляясь к небольшой стойке, примыкающей к стене. Он потянулся за чайником, стоявшим на слабо горящем очаге. — Чай? — спросил он, уже снимая с полки две потрескавшиеся керамические кружки. — Пожалуйста, — сказал Эрвин, непринуждённо устраиваясь на краю стола Леви с той лёгкостью, с которой он давно перестал соблюдать формальности. Леви налил воды, и в воздухе поднялся аромат крепкого чёрного чая, наполнив комнату чем-то тёплым и знакомым. Это был небольшой ритуал, но постоянный. Что-то прочное в мире, который редко позволял себе подобное. Он передал кружку Эрвину, который принял её с благодарным кивком. Они некоторое время пили молча, пар от чашек поднимался между ними, смягчая резкость обстановки в комнате. Эрвин наконец заговорил, его голос стал тише. — Я слышал о твоей свадьбе. Леви слегка напрягся. Конечно, Эрвин всё слышал. Всё Королевство слышало. — Тебя трудно застать врасплох, — продолжил Эрвин, делая глоток, — но, похоже, на этот раз им наконец-то это удалось. Леви ничего не сказал, его взгляд остановился где-то за плечом Эрвина, словно старые карты могли бы дать ему более точный ответ. Спустя время Эрвин тихо поставил кружку на край стола. — Как у вас дела? Леви долго молчал. Он просто смотрел в свой чай, в воздухе витал приглушённый аромат трав. Его челюсть едва заметно напряглась. Наконец, он пробормотал:  — Я ей не нравлюсь. Не хочет здесь находиться. Не хочет иметь со мной ничего общего. Он поставил чашку чуть сильнее, чем следовало, и в тишине раздался звон. Когда он снова заговорил, его голос был тихим, с оттенком скрытого раздражения. — Всё, что она делает, это сверлит меня взглядом. Или спорит. Или расхаживает по коридорам, как проклятая буря, ищущая, что бы разрушить. Она затевает ссоры из-за пустяков, ведёт себя так, будто дышать со мной одним воздухом — это какое-то невыносимое наказание. Леви резко выдохнул через нос, уставившись на стену так, словно она его лично оскорбляла. — И с каждым моим словом всё становится только хуже. Каждое моё слово она превращает в оружие, которое бросает мне в ответ. — Он слегка откинулся назад, скрестив руки на груди, напряжение в теле никак не спадало. — Она предельно ясно даёт понять, что думает обо мне. И поверь, это чувство взаимно. Он замолчал, горечь витала в воздухе между ними, острая и кислая. Словно признание вслух лишь усугубило гниль в его груди. Он звучал скорее устало, чем сердито, как солдат, по привычке перечисляющий свои ранения, зная, что никто другой их не залечит. Эрвин слегка кивнул, осознавая его слова. Он еще немного посмотрел на Леви, а затем тихим, ровным голосом спросил: — Хочешь дам совет? Леви поднял взгляд, его серые глаза слегка прищурились. Он ничего не сказал, но спустя мгновение едва заметно кивнул. — Ты не сможешь её изменить,— сказал Эрвин ровным голосом. — Как бы ты ни старался. Единственное, что ты можешь изменить в этом мире — это себя. Леви медленно выдохнул через нос, чувствуя, как тяжесть произнесенных слов оседает у него в груди. — Нельзя заставить людей быть терпимее, — сказал Эрвин. — Или доверять. Или что-либо ещё, что имеет значение. — Он пожал плечами, — но ты можешь стать человеком, который этого заслуживает. Эрвин долго наблюдал за Леви, а затем спросил:  — Ты помнишь отряд по уничтожению обсидитов в северо-западном регионе? Бровь Леви дёрнулась. — Те, которые всё время проходили сквозь местность? Трудно забыть. — Мы постоянно пытались противостоять им, используя скорость и грубую силу, — тон Эрвина был деловитым. — И мы постоянно терпели неудачу. За два дня мы потеряли троих солдат. Леви напряг челюсть, но ничего не сказал. — Помнишь, что изменилось? — Мы изучили их схемы передвижения. Мы замедлились. Вместо этого обошли их с фланга. Проявили терпение, а не оказывали давление. Эрвин кивнул, словно закладывая кирпич в фундамент. — Именно. Ты изменил свой подход. Ты подстроился под то, что будет наиболее эффективно против врага, а не под то, что ты хотел сделать сам. Он слегка наклонился вперёд, теперь его голос был тише. — Твоя жена — не твой враг, и твой брак — не поле битвы, Леви. Но это территория, которую ты никогда не пересекал. Перестань торопиться, как будто грубая сила победит. Нельзя заставить дикое существо доверять силой. Доверие нужно заслужить. Учиться. Терпеть. Стать сдержаннее. Леви уставился в остатки своего чая, его пальцы сжимали кружку, словно он ещё мог это контролировать. Эрвин выждал достаточно долго, прежде чем закончить: — Ты терпишь неудачу не потому, что недостоин. Ты терпишь неудачу потому, что пытаешься завоевать её, словно в бою. Возможно, пора освоить новую технику. Пожилой мужчина оттолкнулся от стола и выпрямился. Движение стали медленнее, чем прежде, но не менее уверенным. — И приобретение этого навыка, — тихо добавил Эрвин, — никогда не будет напрасным. Даже если тебе так кажется. Леви не вспоминал об этой битве уже много лет. Только сейчас он осознал, сколько боёв он выиграл, изменив тактику, а не бездумно бросившись в атаку. Может быть, здесь всё было не так уж и…иначе.  Может быть, она не была такой уж невыносимой. Просто… неизвестной. Эрвин направился к двери, и Леви встал. — Мне лучше вернуться к Мари и девочкам, — сказал Эрвин. — Она сегодня готовит рагу. Тебе с твоей новой женой стоит как-нибудь зайти. Уверен, Мари будет рада с ней познакомиться. Леви слегка кивнул. — Возможно, — сказал он, и слово застыло у него в горле, словно обещание, которое он не был уверен, что сможет сдержать. На пороге Эрвин остановился, на его лице появилась лёгкая улыбка. — Если тебе когда-нибудь нужно будет поговорить, — сказал он, — у меня сейчас предостаточно времени, чтобы выслушать. Он задержался ровно настолько, чтобы предложение улеглось в памяти Леви, а затем добавил тихим, уверенным голосом: — Помни, сталь куётся под давлением. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив Леви одного. - - - Ханджи не знала, что заставило её покинуть дом. Возможно, это была тишина, окутавшая её. Возможно, это было отсутствие Леви; его безмолвный уход, словно она была обузой, которую нужно оставить. Она направилась к краю крепости, подальше от главных дорог. Никто из стражников её не остановил. Никому не было дела. Обсидиановое Королевство не было похоже на города Люминары, в которых она выросла; никаких садов, никаких небесных мостов, увитых плющом, никаких поющих фонтанов или тихого звона колокольчиков. Только чёрный камень, обгоревшие деревья и небо, которое никогда полностью не прояснялось. Пейзаж производил впечатление творения, высеченного силой насилия и оставленного гнить. Узкая тропа вилась вдоль скал, где искривлённые деревья тянули свои истощённые ветви к небу, словно моля о пощаде. В воздухе стоял слабый металлический запах, запах железа и дыма. Ханджи бродила по окраинам Обсидиановой столицы, пейзаж был унылым и незнакомым. Острые камни торчали из холмов, словно сломанные кости, а деревья были корявыми, с бледными, похожими на бумагу листьями, которые колыхались даже без ветра. Небо над головой висело низко, постоянно затянутое облаками, из-за чего было трудно определить время. Где-то вдалеке текла река, но вода была вялой и серой; совсем не похожей на сверкающие потоки Королевства Люминара. Даже воздух казался лишённым жизни, словно земля забыла, как жить. Пока она шла, её ботинки хрустели по сухому мху и хрупкой земле. Странные существа проносились сквозь кусты: ящероподобные создания со светящимися глазами, толстокожие насекомые, слабо пульсирующие биолюминесценцией. Возможно, в другом контексте это было бы увлекательно. Но сегодня они лишь вызывали у неё беспокойство. Местность спускалась к изрезанным холмам и зарослям кустарника, прерываемым лишь отдельными зарослями странной, корявой растительности; растениями с извилистыми стеблями и блестящими чёрными листьями, которые, казалось, подёргивались, когда она проходила слишком близко. Даже река здесь была не той. Узкая и тёмная, она текла медленно, словно не желая плыть. Она присела на корточки у края, осматривая мутную воду. По поверхности скользили крошечные существа, их полупрозрачные крылья были острыми, как осколки стекла. Одно из них пролетело мимо её уха, и она вздрогнула, сердце замерло. Оно выглядело как насекомое, но двигалось как хищник. Ханджи должна была быть очарована светящимися насекомыми, должна была бы запомнить подёргивание растений. Но сегодня та часть её души, которая восхищалась ими, была погребена под чем-то более тяжелым. Она вздохнула и откинулась на хрупкий клочок травы, обняв колени. Она скучала по дому. Эта мысль тяжело, навалилась на неё. Ханджи скучала по тому, как деревья в Королевстве Света изгибались над головой, словно своды соборов, отбрасывая золотистый свет сквозь слои мягкой зелени. Она скучала по теплу солнечного света на своей коже, по свежему воздуху после дождя, по звуку ветра, мягко шелестящего в ветвях. Ей не хватало Моблита; его поддержки, его блокнота под рукой, того как он чувствовал, когда она начинала терять контроль над собой, и вытаскивал её из этого состояния одним лишь вздохом. Здесь она чувствовала себя опустошённой. Одноразовой. Её собственное королевство без раздумий выдало её замуж, словно она была пешкой в чужой игре. Обсидиановое Королевство не принимало её, им нужен был лишь союз, который она символизировала. А Леви… к чёрту Леви. Высокомерный. Пренебрежительный. Бесчувственный, если только не был зол или не пытался установить контроль. Он бродил с этим своим постоянным хмурым выражением лица и холодным властным видом, словно ему принадлежал весь мир, и при этом даже не мог воспринимать всерьёз их кровный союз. У него хватило наглости вести себя так, будто это он пострадал, после того как он провёл брачную ночь на полу, а потом тайком ускользнули в какой-то укромный уголок королевства, чтобы поцеловать, а, возможно, и переспать с другой девушкой. Как будто это ей нужно было стараться больше. Он был свиньей. Самодовольной, молчаливой, раздражающей свиньей. И она не собиралась притворяться, что терпит это. К тому времени, как она, спотыкаясь, прошла через садовые ворота, уже стемнело. Её ботинки были покрыты мелкой пылью, хвостик ужасно растрепался, очки были в пятнах, плечи болели. Она не планировала так долго отсутствовать. Одна из служанок подняла голову. — Мы приготовили для Вас столик, — мягко сказала она. — Командир ещё не ел. Он ждал Вас. Ханджи моргнула и замерла, тихо пробормотала слова благодарности и направилась в столовую. Леви уже был там, сидел за столом, где было накрыто два места. Он поднял глаза, когда она вошла. — Где ты была? — спросил он. Этого было достаточно. Её плечи напряглись. — Я и не подозревала, что мой график тебя касается. Он пристально посмотрел на волшебницу. — Я не знал, стоит ли мне ждать. — О, как это мило с твоей стороны, — резко сказала она. — Извини. Я не знала, что должна была отмечаться, как солдат, прибывающий на службу. — Она воткнула вилку в кусок мяса. — Странно, я не помню, чтобы ты делал то же самое сегодня утром. — Ты ещё спала. Я был на тренировочной площадке, — сказал Леви невозмутимо. — Любой из прислуги мог бы тебе это сказать. — И, полагаю, ты спрашивал персонал, где я? — спросила она ледяным голосом.  — Ты никому не сказала, куда идёшь, — резко произнес Леви. — Ты не знаешь этих мест. Они могут быть опасны. Её смех был резким, горьким. — Конечно. Ты думаешь, я глупая? — Я этого не говорил. — Хватит,— выплюнула она. — Ты думаешь, я какая-то беспомощная маленькая идиотка, которая вот-вот сорвётся со скалы или будет съедена теневым чудовищем? — Нет, — голос Леви смягчился, — но если бы что-то случилось, я бы сам тебя искал. Она замерла. Он добавил, теперь уже тише:  — Поэтому я бы хотел знать. Тишина затянулась. Затем она фыркнула, взгляд Ханджи стал жёстким.  — Позволь мне кое-что прояснить, — сказала она. — Если я когда-нибудь заблужусь, или пострадаю, или случится что-то ещё, о чём ты так притворяешься, что беспокоишься, то последний человек, которого я бы хотела увидеть… это ты. В комнате воцарилась тишина, словно дым; густой, горький, впитывающий каждый вздох. Ханджи не двигалась, кулаки по-прежнему были сжаты, глаза прищурены, устремлены на дальнюю стену. Леви не дрогнул, услышав её слова, даже когда она выплюнула их со всей яростью, на которую была способна. Он просто… смотрел на неё. Это вывело Ханджи из себя. — Что? — резко спросила она. — Перестань так на меня смотреть. Леви не ответил. Ему это было не нужно. Его спокойный, раздражающий её взгляд говорил сам за себя: он видел её насквозь, а она не могла его раскусить. Ни малейшего проблеска ясности. Прежде чем она успела снова наброситься на него, дверь открылась. В комнату вошли две служанки, несущие подносы с дымящейся едой. Их шаги были плавными, выражения лиц вежливыми, но нечитаемыми. Они двигались быстро, ставя перед ними тёплые блюда, словно только что не вошли в комнату, наполненную напряжением, способным прорезать насквозь. — Мы поддерживали еду в тёплом состоянии, — сказала одна из них, мягко поклонившись. — Согласно указаниям командира. Леви никак не отреагировал на замечание. Он просто сидел, слегка опираясь руками на край стола, и его серые глаза были устремлены на Ханджи. Он по-прежнему молча наблюдал за ней, его взгляд был совершенно ей непонятен. Ханджи не ответила на его взгляд. Не смела. Но она чувствовала его тяжесть. Он был слишком спокойным, слишком чертовски терпеливым, и от него у волшебницы мурашки бежали по коже. Не потому, что он выглядел злым. Он не выглядел злым. Но она никак не могла понять, чего, чёрт возьми, он хочет. Слуги снова поклонились и без лишнего шума вышли. Дверь закрылась с тихим щелчком, и в комнате снова воцарилась тишина. Леви наконец отвёл взгляд. Ханджи сидела молча, её взгляд метался по тёплой тарелке перед ней. Еда приятно пахла: жареные корнеплоды, нарезанное мясо, приправленное непривычным для неё способом, но не вызывающим отвращения. Желудок предательский скрутило. Но аппетит давно пропал. Она взяла вилку только потому, что ей показалось, что этого следовало ожидать. Потому что кто-то где-то должен был рассказать о том, как Обсидиановый Командир и его невеста-иностранка приспосабливаются к семейной жизни. Ханджи наколола морковку и отодвинула её на другую сторону тарелки. Огонь потрескивал в камине, отбрасывая мерцающий свет на простые деревянные стены, но даже тепло, казалось, не могло согреть холодную тишину, царившую между ними. Леви ел механически, разрезая и пережёвывая пищу спокойно и обдуманно. Ханджи почти не прикасалась к еде, предпочитая вместо этого перекладывать овощи по тарелке с вялой самоотдачей человека, который уже сдался. С каждой минутой давление нарастало медленно, незаметно, пока воздух, казалось, не начал сжиматься под ним. Наконец Леви откашлялся. Звук был резким, неприятным, нарушающим хрупкую тишину. — Как прошёл твой день? — спросил он низким, хриплым голосом. Ханджи замерла, держа вилку в руках. Она не подняла глаз. — Хорошо, — ответила она, произнеся это слово чётко и лаконично. Леви взглянул на неё, заметив напряжение в уголках её губ и напряжённую осанку плеч. Хорошо. Вселенская ложь. Он снова опустил взгляд на тарелку, с трудом проглотив ещё один кусочек мяса, чтобы преодолеть комок, сжимающийся в горле. Очередной период молчания. Вилка Ханджи снова заскребла по тарелке, издав пронзительный звук, от которого у Леви сжались зубы. Он не хотел говорить больше. Он и так всё понимал. Но слова Эрвина не давали ему покоя. Будь таким человеком, который этого заслуживает. Он отбросил эту мысль и попробовал снова. — Если тебе понадобится помощь в чём-то или ты захочешь пойти в конкретное место, — сухо сказал он, — ты можешь обратиться к персоналу… или ко мне. На этот раз Ханджи посмотрела на него. Свет огня отражался в бликах её очков. На мгновение ему показалось, что она может ответить ему. Вместо этого её губы изогнулись в горькой улыбке. — О да. Я обязательно дам тебе знать, если мне понадобится ещё одно напоминание о том, что я здесь пленница, — сказала она ядовитым голосом. Леви резко опустил нож на стол. Он слегка откинулся назад, взгляд стал более холодным и отстранённым. — Ты не единственная, у кого не было выбора, — сказал он тихим и бесстрастным голосом. — И я не твой враг. Улыбка Ханджи исказилась, превратившись в нечто острое и жестокое. — Нет? — сказала она, голос дрожал от ярости. — Потому что ты точно не мой друг. На самом деле, я даже не уверена, что ты вообще способен на дружбу. Насколько я слышала, вы, воины Обсидиана, умеете только брать, завоёвывать и разрушать всё, пока оно не впишется в ваши рамки. Каждое слово ударило как пощёчина. Её взгляд встретился с его; жгучий, пустой, измученный.  — Поэтому прости меня, — сказала она голосом, острым как стекло, — если я не вижу большой разницы между тобой и любым другим врагом. На мгновение Леви замер. Его голос прозвучал холодным и резким, слишком опасным. — Ты не можешь увидеть разницу, потому что даже не пыталась, — сказал он, слова звучали как медленный скрежет лезвия по камню. — Ты уже решила, кто я, задолго до того, как встретила меня. Но зато теперь очень удобно оправдывать твоё отвратительное поведение. В выражении лица Ханджи промелькнуло что-то почти как вина, но она подавила это чувство, спрятав за гневом. Она со скрипом отодвинула стул, выпрямившись одним движением. Волшебница постояла так мгновение, собирая всю свою ярость, всё своё разочарование в одну последнюю фразу. — Даже не пытайся притворяться, что ты чем-то отличаешься, — сказала она дрожащим голосом, — потому что ты никогда меня в этом не переубедишь. Она не стала ждать ответа. Резко развернулась и вышла, её накидка развивалась за спиной, а дверь в комнату мгновение спустя захлопнулась с глухим стуком. Леви оставался за столом ещё долго после того, как шаги Ханджи скрылись в коридоре. Огонь в камине потрескивал и шипел, нарушая тишину, которую она оставила после себя. Леви медленно потянулся за чашкой, но обнаружил, что она пуста. Он поставил её обратно на стол с тихим стуком и безучастно уставился на стену, чувствуя, как с каждой секундой тяжесть её слов давит на него всё сильнее. Она уже решила, что он чудовище. И, возможно, думал он, он всячески облегчал ей задачу оказаться правой. - - - К тому времени, как она добралась до спальни, её гнев превратился во что-то более тяжёлое, липкое. Возможно, вину, или что-то настолько близкое к этому, что она ненавидела себя за то, что осознала это. Она закрыла за собой дверь, постояв немного в темноте, прислушиваясь к нарастающей тишине. Её пальцы крепче сжали складки платья. Ткань казалась слишком тяжёлой. Она была резка. Она знала это. Взгляд Леви, безжизненный, настороженный, раненый под всей этой стоической сдержанностью, всё ещё оставался с ней, когда волшебница закрывала глаза. Спустя мгновение после того, как она вспылила, она увидела, как в его глазах мелькнуло что-то. Что-то, опасно похожее на боль. И всё же… Ханджи резко выдохнула через нос, отвернулась от двери и, неуклюже перебираясь, направилась к кровати. Она сняла одежду, надела ночную рубашку и без лишних церемоний скользнула под одеяло, свернувшись калачиком на боку, инстинктивно повернувшись спиной к двери. Так было лучше. Лучше быстро и высоко возвести стены. Лучше не присматриваться к тому ущербу, который она уже нанесла. И всё же сомнения терзали. Леви пытался заговорить с ней за ужином. Неловко, скованно, но все же попытался. Это не имело смысла. Если ему действительно было всё равно, если он не уважал этот брак, то зачем притворяться? Зачем вообще пытаться? Особенно после того, что она увидела: он, с той девушкой, её руки, цепляющиеся за него, её губы, прижатые к его губам, — все это промелькнуло в её памяти, словно лезвие, вскрывающее старые раны. Ханджи стиснула зубы, стараясь стареть воспоминание, но оно всё равно не отпускало. Он несерьёзно относился к этому браку. Он не мог относиться к нему серьёзно. Особенно пока он ещё развлекался с той девушкой, кем бы она не была. Нет. Какую бы доброту он ни проявил за ужином, какие бы неуклюжие попытки примирения ни предлагал, это была всего лишь очередная уловка. Он просто пытается себя утешить. Облегчить чувство вины. Вот и всё. Возможно, он думал, что если достаточно хорошо сыграет роль преданного мужа, то сможет содержать и жену, и любовницу без каких-либо последствий. Возможно, он думал, что она слишком глупа, чтобы это не заметить. Её кулаки ещё сильнее сжались под одеялом. Ханджи не понимала, зачем ему вообще пытаться вводить её в заблуждение. В этом не было никакой реальной выгоды, никаких оснований, которые она могла бы найти в холодных, логических уголках своего разума. Они уже были женаты. Связаны законом, магией, политикой. Ему нечего было от этого получить. Никакой угрозы, которую она могла бы ему представлять, никакой свободы, которую она могла бы ему отказать. И всё же… Ханджи крепко зажмурила глаза, пытаясь избавиться от мыслей. В Обсидиановом Королевстве доверие было игрой глупцов. Её предупреждали об этом с тех пор, как она научилась понимать, что значит предательство. Каковы бы ни были его причины, Леви ничем не отличался от остальных. Она не могла позволить себе думать иначе. Даже если часть её хотела бы. У неё отняли всё: дом, работу, будущее, её вынудили заключить этот жалкий союз в чужой, холодной стране. И ради чего? Притворяться дурой перед мужчиной, который не собирался соблюдать брачные обеты? Быть временной женой, пока он занимался любовью с другой в тёмных коридорах? Горечь подступила к горлу, словно желчь. Она легла лицом к стене, свернувшись калачиком под тяжёлым одеялом. Если ему нужна была дистанция, он её получит. Она даст ему всё пространство в мире. Она не хочет и не может тратить ни секунды на размышления о том, зачем он вообще притворяется. Пусть лжёт. Она бы выжила и без него. - - - Огонь в камине почти погас, отбрасывая на комнату длинные, прерывистые тени. Нетронутая еда на его тарелке давно остыла, Леви не стал к ней прикасаться. Какое-то время он просто сидел, уперевшись локтями в край стола, прижав руки к лицу, словно пытаясь заглушить в воздухе привкус неудачи, который всё ещё витал в воздухе. Он услышал приближающиеся лёгкие, неуверенные шаги одной из служанок, выглядывающей из кухни.  Он не поднял головы. — Я сам об этом позабочусь, — сказал Леви ровным голосом. После недолгой паузы послышался тихий шаркающий звук удаляющихся шагов. Служанки понимали, что спорить с ним!бесполезно. Леви медленно, механически поднялся на ноги, собирая пустые тарелки и недоеденную еду с эффективностью человека, которому нужно было чем-то занять руки. Он без лишних церемоний выскреб остатки посуды в ведро, аккуратно сложил тарелки и протёр стол влажной тряпкой, которую достал из буфета. Протереть, смыть, высушить. Переместить, переместить, переместить. Эти движения успокаивали его. Создавали иллюзию контроля, когда всё остальное казалось скользким песком под ногами. Тяжёлая тишина дома окутала его, густая и удушающая. Он всё ещё чувствовал эхо её слов, обжигающее его кожу. «Даже не пытайся притворяться, что ты чем-то отличаешься. Потому что ты никогда меня в этом не переубедишь». Тряпка скрипела по дереву, когда он тёр сильнее, чем нужно, мышцы плеч и шеи напряглись. Он не знал, права ли она. Он не знал, сможет ли переубедить её. Но он был уверен в одном. Леви уже потерпел неудачу в том, чему даже не дали шанса начаться. Когда стол был очищен, он постоял там немного, с мягкой скатертью в руке, медленно и ровно дыша в тусклом свете. Сталь закаляется под давлением. Но сегодня он чувствовал лишь его тяжесть, которая всё глубже вдавливалась в трещины, уже начинающие разрывать его на части. Он бросил ткань обратно на буфет и погасил свечи одну за другой, пока в комнате не воцарилась темнота. Направляясь к комнате, которую он делил с ней, Леви подумывал о том, чтобы переночевать в коридоре. На тренировочной площадке. Где угодно, только не здесь. Но что бы это доказало? Что он убегает? Что он сдался? Каждый шаг по коридору казался тяжелее предыдущего. Подойдя к двери, он лишь на секунду замешкался, легко коснувшись пальцами дерева. Изнутри не доносилось ни звука. Из-под порога не проникал свет. И всё же он приготовился. К гневу. К холоду. К невыносимой дистанции, которая ждала его по ту сторону. Он тихо открыл дверь и проскользнул внутрь. Комната казалась тесной. Ханджи лежала, свернувшись калачиком на боку, отвернувшись от него, её фигура была маленькой под тяжёлым одеялом. Леви не произнёс ни слова. Он даже долго на неё не смотрел. Он перешёл в дальний угол комнаты, вытащив из-под кровати тонкий матрас. Пол был твёрдый. Матрас был тонкий. Это не имело значения. Леви лежал неподвижно, тонкое одеяло, которое они оставили сложенным у изножья кровати, едва защищало от ночного холода. Он закрыл глаза, но темнота за веками не приносила утешения. Расстояние между ним и Ханджи тянулось через это небольшое пространство, больше чем любое поле боя, которое ему когда-либо приходилось пересекать. Когда сон наконец пришёл, он не был милостью. Это была лишь более тяжёлая тишина. - - - Должно быть, она задремала на несколько минут, или, по крайней мере, погрузилась в это тревожное состояние, когда усталость подступала к краям сознания, но сон никак не хотел полностью овладеть ею. Дверь со скрипом открылась. У Ханджи перехватило дыхание, но она оставалась неподвижной, притворяясь, что спит. Она не хотела его видеть. Она не хотела, чтобы он видел её. Шаги Леви были лёгкими, почти бесшумными, но она всё равно чувствовала его присутствие, едва уловимое нарушение тишины в комнате. Волшебница услышала тихий шорох ткани, глухой стук чего-то, поставленного на пол. Рискнув приоткрыть глаза, она разглядела в темноте его смутный силуэт. Леви сооружал импровизированную кровать из тонкого матраса рядом с кроватью, на которой она лежала. Он не пытался её потревожить. Он не шумел больше, чем было необходимо. Леви расстелил свою импровизированную кровать на полу, так близко, что если бы она протянула руку через край кровати, то могла бы до него дотронуться. Но она этого не сделала. Конечно, она этого не сделала. Ханджи лежала неподвижно, её тело было напряжено, руки вцепились в простыни. Она не ждала его. Ни в каком смысле это не имело значения. Наоборот, его близость лишь усиливала гнетущую боль в груди. Потому что, как бы близко он ни прижимал матрас к её стороне кровати, между ними была пропасть, достаточно широкая, чтобы поглотить её целиком. Она думала, что брак будет другим, что даже политически мотивированный союз принесёт чувство принадлежности, утешение в разделении общих обязанностей. Но она чувствовала лишь пустоту. В её собственном королевстве её считали расходным материалом; достаточно полезной, чтобы выдать замуж ради политической выгоды, но недостаточно ценной, чтобы за неё по-настоящему бороться. Королевству Обсидиан явно было всё равно, жива она или мертва, лишь бы договор соблюдался. И Леви не просил её о чём-то большем. Какие бы жесты доброй воли он ни предпринимал сейчас, какие бы неуклюжие предложения помощи ни предлагал за ужином, это не меняло простой, жестокий факт: она была одна. Нежеланная. В ловушке. Глаза щипало от непролитых слез, но она отказывалась позволить им упасть. Это не имело значения. Плач ничего не исправит. Никогда не исправлял. Она прислушалась к едва слышному шороху, когда Леви опустился на тонкий матрас, к его тяжёлому выдоху, когда он ложился. На мгновение ей показалось, что он мог бы что-то сказать. Она подумала, что он мог бы хотя бы попытаться. Но тишина затянулась, густая и удушающая, пока не остались лишь тихий треск догорающего огня и спокойное, ритмичное дыхание. Ханджи ещё глубже уткнулась лицом в подушку, сжавшись в комок. Сегодня вечером воздвигнутые ею стены больше напоминали не защиту, а гробницу. И внутри она никогда не чувствовала себя такой маленькой.