In his Vampire Empire

If you could only see the beast you've made of me

I held it in but now it seems you've set it running free

Screaming in the dark, I howl when we're apart

Drag my teeth across your chest to taste your beating heart

My fingers claw your skin, try to tear my way in

You are the moon that breaks the night for which I have to howl

«Хочешь, чтобы я копал? Я копну глубже». Джаспер наклоняет голову, прищуриваясь и медленно разворачиваясь к парню. Гай взбирается из ямы; затылок пульсирует, и спина натянута, как тетива — на такой рывок способно только тело на грани смерти. Он бросается на Джаспера со всем рвением, не замечая, как тот вытягивает руку в жесте помощнику за спиной парня, в мгновенном приказе: «Остановиться и уйти». Это даже интересно. Для вампира парень двигается в замедленной съемке, и если малец решил попытать удачу и напасть — у Джаспера даже получится поиграть. Он не придумал, что с ним делать, ведь убивать или уродовать было невыносимо, и это злило. Гай, чуть не свалившись на него всем телом, тянется к запястью мужчины. Джаспер перехватывает другой рукой его запястье, сжимая. «Что ты удумал? Хочешь, чтобы я тебя погладил в последний раз?» — мысль Джаспера жалит, но рука держит крепко. Гай с влажным от слез и пота лицом ничего не говорит, по крайней мере вслух, он пытается кричать мысленно, обнажая свой разум настолько, чтобы сознание схватилось за вампира, как за опору. «Не смей закрываться от меня, когда я хочу быть с тобой честен!» Джаспер хмурит брови все в том же прищуре глаз, отпуская дрожащую руку парня. «Валяй, плевать». Его пальцы и без того пляшущие ходуном прикладывают адреналиновый скачок силы, чтобы схватить Джаспера за пальцы и использовать ноготь вампира, как лезвие, рассекая тонкую кожу своего запястья. «Пей и смотри». Кровь имеет память, кровь невозможно подделать, кровь честна. Первые капли выступают красными ветвями молодой лозы поперек юного запястья, и подгибающиеся колени парня касаются Джаспера. Он машинально подхватывает юношу под руку за спину, словно ведет в танце. Секунду длиной в вечность вампир размышляет о том, что ему с ним сделать. «Перед страхом смерти ты предлагаешь себя выпить? Хочешь стать моим живым графином для кормежки, только бы не умереть? Ты выбираешь себе наказание, не имея на это никакого права». Джаспер не придумал, что он с ним сделает. Конечно, он бы не убил его, нет, и даже не скормил питомцам — это был шокирующий урок, пока пелена бы спала с глаз; у него все время мира, чтобы придумать мальчику смерть. Страх смерти — самый сильный из человеческих кнопочек, и если Джасперу нужно было держать его одной рукой над пропастью, чтобы из лживых губ наконец полилась правда — его рука не устала бы. Но тот определил его: во всем новый, во всем первый, во всем увлекательный. Он хотел его уберечь от всего мира и самого себя, но его молчаливая ложь застилала глаза желанием поглотить, вырвать птичку из груди, которая обманула его собственное замороженное сердце. Он хотел пить его, смаковать вкус сахара и больную ложь, чтобы та, как горечь на ранах, напоминала — никому не доверять. И вампир не отказывает себе в удовольствии, накрывая губами запястье Гая. Клыки машинально упираются в плоть, и мужчине приходится приложить усилия, чтобы не перегрызть артерию Анатоля. Картины предыдущих дней мелькают, обагренные алым софитом первобытного наслаждения, пока время течет, как песок сквозь пальцы. Кровь движется навстречу Джасперу — естественно, легко и честно. «Un petit coup», как сказал бы аристократ-вампир, но его пробует техасский парень в ковбойских ботинках, поэтому это больше похоже на прокол оленины, приготовленной medium rare. «Я вхожу в его разум, и меня сбивает с ног цунами. Это не мысли — это галлюцинации. Все залито красным и желтым, вспышками белых прожекторов и разломов — столько света я не видел уже сто пятьдесят лет. Ярко. Слишком. Холодный свет Лондона, режущий глаза. Смятые картинки в расфокусе летают перед глазами: клуб, белокурая девчонка, секс, ужас перед подвешенным телом, ведьмы, прогулка с Дорис — загадочная и манящая, как закрытая книга. Ощущение, что в комнату зашел не человек, а кусок самой ночи, светящийся по бокам. Черная дыра с ореолом луны. Магнит, способный скрыть в себе, поглощая. Страх, такой острый, металлический на вкус, и вдруг — странное, предательское восхищение. Запах сандала, кедра и старой бумаги. Слишком близко. Ритм сердца грохочет, который бьется о мои ребра. Вибрация голоса, проходящая сквозь кости. Блеск перстней-наперстков на руках. Звук кликера. Разрыв пленки. Капля крови на лбу — червоточина, открытая дверь в сознание, приглашение. Я склоняюсь над ванной, в эту минуту я же и переполнен обожанием». Джаспера тянет назад ощущение тяжелой ладони на затылке. В памяти Гая это прикосновение весит тонну, но не давит, а заземляет. Джаспер чувствует через Гая фантомное тепло своих собственных пальцев, запутавшихся в его каштановых кудрях. Крики, огонь, мальчик, бегущий по бесконечной дороге. «Для него я — разбитая ваза, которую он хочет собрать, даже если порежет руки». Ткань брюк под щекой. Это мгновение — самое позорное и самое желанное. Абсолютная капитуляция. «Пусть он просто не уходит. Пусть он смотрит так вечно». И плечи — широкая, непоколебимая линия плеч, закрывающая собой выход из лифта. В его мыслях плечи Джаспера — это единственное, что остается четким, пока всё остальное плывет в тумане. Его скала. Джаспер видит свои руки чужими глазами: они кажутся Гаю огромными, способными как раздавить, так и укрыть от всего мира. Его голос звучит не как речь, а как вибрация. Гай сохранил момент, когда Джаспер шептал ему на ухо в лифте: в памяти этот шепот превратился в рокот, от которого по позвоночнику Гая до сих пор бегут искры. Каждое слово — как физическое прикосновение. Джаспер слышит самого себя: «Ковбой…», «Очаровательный гражданский…» — и чувствует, как эти слова вызывали у Гая судорогу сладкого подчинения. Момент в спальне. Джаспер в дверном проеме, его взгляд, скользящий по телу Гая. Джаспер видит себя, как облизывает губу, и Гай в этот момент чувствует себя выбранным. Вспышка жара внизу живота, паника, смешанная с желанием, чтобы Джаспер подошел еще на шаг ближе. Тоска, злость на его отсутствие. Отель, шпионишка Реглан, снова Дорис. Джаспер останавливается среди вихря и слушает. Диалог словно из-под толщи воды с ритмом сердца Гая: — Какого черта ты тут делаешь! — А что ты тут делаешь? — Уходим, сейчас же! — Ты следила за мной? — А ты следил за тем, кто убил Кейфс? — Кейфс была той, которую искал Джаспер! — А ты не задумывался, что это именно он ее убил? — Тот, кто убил Кейфс, забрал то, что нужно Джасперу, и он думает, что это здесь. — Это все байки, ее не существует. — Ты так уверена, и все же следуешь за мной по пятам. — Даже если книга здесь, что ты будешь делать, когда найдешь ее? — Мне поручено собрать информацию. Если книгу сегодня унесут, я должен этому помешать. — Чтобы помочь Джасперу. — Чтобы помочь себе! Ты говорила не верить Таламаске — Джаспер тоже ей не доверяет. — Значит, он хороший парень, твой Джаспер? «Мой Джаспер» — эхом бьет по стенкам воспоминания. Джаспер кривится — этот «хороший парень» сейчас выпьет его досуха. — У меня нет времени спорить, его люди ждут снаружи. — И они послали тебя сюда одного? Ты в опасности! — Шипение, сродни радиоприемнику, выдает раздражение парня. — Я больше не один — в отличие от Таламаски, меня не послали сегодня к вампиру в логово на удачу, без ничего! — Ты защищаешь его? Да что он с тобой сделал, ты с ума сошел?! — Он защищает меня! — Ты вообще знаешь, что ищешь? Если он тебе окончательно не запудрил мозги — ты выйдешь сейчас со мной из этого отеля и больше никогда не вернешься… Гай даже не колеблется внутренне. Искаженное лицо Дорис в дверном проеме. Запах дешевых духов и гнили. Отвращение ко всем и к себе. Ледяной пот, стекающий по позвоночнику. Взгляд Гая мечется по фойе, ища знакомый силуэт, но натыкается на пустоту. Ощущение брошенности на растерзание. Профиль Джаспера, высеченный из тьмы светом из окна. Его голос — ровный, лишенный интонаций, как шум помех. «Копай». Звук захлопывающейся дверцы машины. Холод ночного воздуха, врывающийся в легкие. Тяжесть тела, что крошит мысли и кости. Беззащитность. Лицо Джаспера в ванной, накладывающееся на его же лицо над ямой. Два кадра, сливающиеся в один двойной экспозицией. Рука, которая гладила по волосам, и рука, которая ударила. Тишина, ставшая вечной. Пленка обрывается, оставляя в сознании Джаспера лишь белое шипение и горький привкус чужого, безрассудного доверия, которое Гай умудрился сохранить даже на дне этой ямы. Джаспер отстраняется ровно в тот момент, когда чувствует металлический привкус своей жестокости в елейном глотке крови. Он смотрит на парня глазами с поволокой и приоткрытыми губами, измазанными спелой ягодой крови. Гай обессиленно и в неестественной позе откинул голову, его тело висит на руках Джаспера, а глаза едва видно за толщей ресниц; его бьет подобие конвульсии, и капли пота падают с кудрей, из глаз в уши текут две молчаливых слезы. — Бэмби… — хрипит Джаспер из разомкнутых губ, приближаясь к губам парня, согревая своим дыханием. Слишком много тепла. Гай пытается расслабить мышцы и просто повиснуть на руках мужчины, только бы перестать содрогаться. Джаспер подхватывает его покрепче, накрывая другой рукой затылок, чтобы тот не свернул шею. — Доволен? — заикаясь, говорит мальчик, наконец найдя опору в руках чудовища. — Почему ты остановился? — Ты не просто на меня смотришь, парень. Ты — меня пьешь все это время, а не я тебя, как наконец сейчас, — хриплый голос клокочет в горле, стекая по стенкам с кровью молодого человека. — Почему ты остановился? — Как будто бы в бреду упорствует Гай. — Я увидел достаточно, — облизывая губы, отвечает Джаспер, не сводя взгляд с ресниц Гая. — Пей дальше, досуха, мне все равно, — почти теряя сознание, говорит парень, зажмуриваясь. Джаспер упирает Гая в стену, поставив колено между его ног и все еще не выпуская мокрую макушку из ладони. Гай стонет — громко, сжимая зубы; тело, которое он, казалось, не чувствует, сжато ментальным спазмом и крепатурой. — Я видел, как тебе все равно. Не отключайся, принцесса. — Джаспер снова склоняется к запястью Гая, и тот уже готовится закрыть глаза навсегда, но вместо продолжения трапезы Джаспер прикусывает свой палец и накрывает им порезы от собственных когтей. Кожа, как сожженный пергамент в обратной перемотке, затягивается обратно, вбрасывая в вену парня буйную живительную силу, работающую как дефибриллятор. Изможденные мышцы не поспевают за артериальным давлением, и Гай думает, что сейчас умрет от инфаркта. Его сердце сжимается с такой редкой, но рваной силой, словно в грудную клетку вколачивают кол. Язык Джаспера, влажный и заботливый, слизывает кровь с его запястья дочиста, как кошка облизывает котят, не оставив и намека на свою трапезу, и кладет руку парня себе на плечо. «Мой собственный профиль, подсвеченный оранжевым, выглядит в его памяти как икона. Какого черта, Гай? Запах моей рубашки. Он хранит его в голове, как драгоценность. Моя рука в его волосах. Он запомнил не силу, а то, как я едва касался кожи. Для него это было актом милосердия, а не контроля. Я вижу себя его глазами и не узнаю этого мужчину. В его воспоминаниях я — не старый убийца из Техаса. Я — его сумрак. Его проклятый Профессор, за чьим одобрением он готов ползти в самую глубокую яму. Слишком много тепла. Слишком много немого обожания, смешанного со страхом». Мурашки покрывают предплечья под рубашкой на чужом, по ощущениям, теле. Гай видит его в дымке слабости, фонарь сбоку кажется слишком ярким. Жаль, что тело слишком медленно стирает шрамы, не говоря уже о ментальном. — Глупый олененок, — опьяненный сиропом Гая, Джаспер не находит слов. — Да, я глупый, — сглатывая ком, шепчет Гай, словно голос у него забрали эти пару глотков. — Что дальше, Джаспер? Я больше не нужен. — Гаю больно думать, он просто надеется, что его диктофон мыслей рядом с вампиром, который сейчас выдал ему все пленки — все еще пишет. Если в последний момент перед смертью мозг прокручивает всю жизнь — Гай прокрутил ее сейчас и не умер. Вояж был сложным. — Не дождешься. Я научу тебя разговаривать… — Джаспер подхватил парня за спину, заставляя его ноги обхватить себя, а голову опустить на плечо. Учитель. — Я не смог научить тебя доверять. Отпусти меня, Джаспер… — сам отчего-то хватался за шею мужчины. — Не отпущу, — тихо произнес вампир, прижимая ладонь к пояснице парня. Гай собирался с силами. Еще пара минут, пара мгновений, и он обязательно сделает еще один рывок воли, выпутается из тисков крепких рук, он обязательно скажет ему, что проиграл, но победитель не забирает все. У проигравшего ничего нет, у проигравшего нет сил. Он моргает, чувствуя, как червь боли пронизывает ресницы, и за это мгновение они оказываются в комнате. В его комнате из прошлой жизни. До того, как он предложил снять с него кожу живьем? Обнажить весь свой стыд, все уродливое и ничтожное больное обожание и слабость. А что если, на самом деле он умер? Его все-таки закопали, и теперь он в чистилище? Его воспаленный мозг наверняка придумал бы что-то подобное — небывалую нежность, защиту и тепло в руках Джаспера. Что же дальше, ад или рай? Если он умер — здесь можно говорить все что угодно. Его лев уже все видел, разобрал олененка по косточкам, до скелета. «Все сравнения мальчика настолько анималистичные, что кажется, мне не выйти из образа зверя». Джаспер садит его на край кровати, а сам спускается на одно колено, стаскивая с Гая ботинки. Лев преклонил колено. «Посмотри на себя, старик. Великий инквизитор на коленях перед мальчишкой, которого сам же только что едва не скормил червям». Гай с трудом держится, чтобы не завалиться назад, и наклоняется вперед, сжимая бесчувственными руками край одеяла. Если это чистилище — ему не нужно скрывать своего восхищения. Сила, что убила его — у его ног. — Ты действительно готов был умереть, только бы не быть со мной честным, — Джаспер кладет два груза ладоней на воротник парня, пытаясь стянуть с податливых плеч пальто, еще сидя на одном колене. «Твое упрямство — это болезнь, Гай. Но моя паранойя, кажется, куда смертельнее». — Какой же ты упрямый параноик, — опускает голову Гай, держа мужчину за локти. Он сейчас свалится — в бездну, или в обморок, или на вампира. — Говорит малец, который не может признаться даже себе, и в чем? Ты мог бы просто сказать мне там, в машине. — Джаспер стаскивает пальто и бросает за собой на кресло. — Кровь честнее, — шепчет парень пересохшими губами, ловя те самые первые вертолеты от савана Джаспера. Он снова укрывает его сейчас, с искрой своей крови в артерии. Опьянение от елейной крови возвращается в его жилы с новой эмоцией, с послевкусием Джаспера, с его гурманским аппетитом и оттенками. — Ты мог бы просто сказать мне этим ртом. — Джаспер почти злится на себя, на самообман Гая, на то, как можно было допустить такую ошибку — проникнуться парнем с улицы за столько лет одинокого скитания, да еще и таким обнаженным и хрупким. «Твой рот создан для поцелуев и молитв, а не для той лжи, которую ты в него вкладывал, пытаясь спасти свою шкурку». Расстегивая первую пуговицу у горла молодого человека, он борется с желанием оторвать их все. — А ты бы поверил? — Гай переводит взгляд с вен на тыльной стороне ладони Джаспера на кончик носа мужчины. — Возможно, — спускаясь к нижним пуговицам, отвечает Джаспер. «Ложь. Я бы вытряс из тебя душу, прежде чем поверил бы хоть единому звуку. Но твоя кровь... она не оставила мне выбора». — Вот именно. — Гай накрывает своей рукой руку вампира, вдруг понимая, что его раздевают. — Если ты слушал меня все это время, то… — он замялся, опуская руку с напряженной ветвистой хватки на пуговицах к запястью Джаспера. Парень нырнул взглядом в распахнутое ущелье рубашки напротив, пряча в нем взгляд и наблюдая за дыханием под тканью, — то я не могу представить, сколько ты всего слышал и не поверил. Я бы хотел быть таким хорошим шпионом, чтобы склепать для тебя сюжет из мыслей, но я, блять, даже не подозревал. Пока ты шнырял по уголкам моего сознания как у себя дома, я готов признать, что хреновый шпион. — Не подозревал или не хотел об этом думать? — уже глядя в глаза парню и не обращая внимания на запястья, Джаспер расстегивал последнюю пуговицу. «Ты был так занят ролью, что не заметил, как зритель давно сидит в твоей гримерке». — Не имеет значения, — сглотнул Гай. — Имеет. — Джаспер дернул рубашку с плеч, задевая большими пальцами юную ключицу. «Имеет всё. Каждый твой вздох, каждый удар сердца, который я теперь знаю на вкус». Холодный пот высох, но отсутствие ткани пробило сквозняком спину моментально, Гай вздрогнул. Рубашка полетела на пол, не достойная кресла. Джаспер положил руки на плечи, и Гай снова удивился, почему они не холодные. Иголочки в измотанных мышцах заходили крапивой. — Для подтверждения твоей грандиозности манипулятора или моей сабмиссивности по отношению к тебе? «Слова, которые этот мальчик иногда произносит. Откуда в тебе эта тяга называть вещи своими именами только тогда, когда тебя прижали к стенке?» — Я не заставлял тебя и не запугивал, даже не подчинял, как мог бы… — Джаспер улыбнулся одним уголком губ, медленно подняв взгляд на рот и возвращая его к ресницам Гая. — Последние несколько суток ты находишься здесь по своему собственному желанию и ни разу не заикнулся об уходе. — А ты бы отпустил меня? Лишился бы такой занимательной новой игрушки из арсенала врага? — Гай сглотнул почти детскую досаду, наконец поднимая взгляд в глаза, сейчас отчего-то такие светящиеся и статичные. Руки опустились по обе стороны от его бедер, упираясь в матрас; Джаспер все еще стоит на колене у его ног. Безумие. — Ты мог бы испытать удачу. К тому же ты не настолько глуп, чтобы не заметить… — Джаспер провел языком по зубам, с интересом рассматривая пуговицу на джинсах Гая. «Занимательная игрушка? Нет, Гай. Игрушки не заставляют меня чувствовать себя так, будто я снова могу дышать». — Что ты не заставляешь, а показываешь необходимость содействия? — Гай попытался расстегнуть джинсы, но пальцы не сгибались. Тогда он просто рванул ткань, и пуговица отлетела на кровать рядом с рукой Джаспера. Тот взял ее и покрутил между пальцами, как монету. Фокусник. А затем положил ее в карман. «Оставлю себе. Как память о том, как ты ломался». — Умница. — Большая рука оказалась на щеке Гая и сменилась легким поглаживанием под подбородком. — Может, если бы ты не был так помешан на контроле, ты бы заметил, что я содействую не из-за… — Джаспер дернул голову вбок, словно спрашивая: «Из-за чего?». — Но ты был слишком занят паранойей, что чуть не похоронил меня заживо за человеческое смятение. — О, малыш, дело не в моем контроле. Да ты же бомба замедленного действия, Гай Анатоль, которая к тому же не знает об эквиваленте своей взрываемости. «И я единственный, кто готов держать тебя в руках, когда ты сдетонируешь». — Ты меня обезвредил, — путаясь взглядом в колене мужчины между своих ног, буркнул Анатоль. Джаспер дернул Гая под коленями, и тот повалился на спину, встречая взглядом потолок. — Я только вовремя успел заглянуть внутрь и увидеть оголенные провода. — Что ты делаешь? — вскочил на локти парень, и гримаса боли от лопаток исказила ангельское лицо. — Помогаю тебе раздеться. Я не только палач, знаешь ли. — Джаспер склонился к манжету джинсов, но Гай отполз со стоном к изголовью. «Палач, который хочет спасти свою жертву от нее самой. Какая ирония». — Я сам, — обиженно произнес Гай, стаскивая с себя джинсы. «Я умру голым, какая ирония. Приходим нагими в этот мир — уходим нагими из него». Такой боли он не чувствовал примерно никогда, но, выпутав отчего-то слишком длинные ноги из джинсов, так и остался сидеть с ними в руках у изголовья. Холод подушки манил поясницу, жар от присутствия Джаспера приливами бродил по слишком беззащитному перед взглядом телу. Ему было холодно, ему было больно, ему было очищающе плохо и тихо. Джаспер, встав с колен, обошел кровать и отобрал у парня джинсы. Они отправились в утиль, на пол. Гай сполз на подушку в позе эмбриона, обхватывая себя за плечи. — Можно я уже умру, — сонно произнес Гай из-под ресниц. Мужчина накрыл его одеялом до самых ушей, убирая волосы с лица. — Нельзя. Можно отдохнуть, Бемби, ты слишком долго бежал, не видя собственных ног. «Спи. Я запомнил твой урок, Гай. Теперь тебе не нужно ничего доказывать». Гай еще какое-то время не уснул, пока в нем искрила сытая кровь вампира, но тела уже не было — его погрузили под толщу мелкой гальки, что колола и холодила. Еще какое-то время он видел под сомкнутыми веками силуэт, преграждающий лунный разлом занавески; какое-то время рука шуровала по его предплечью, перематываясь тяжестью, с которой не справлялось прохладное одеяло. Какое-то время Гай еще боролся за реальность, уступая права Его Ласковому и Нежному зверю.