In his Vampire Empire

I would shun the light, share in evening's cool and quiet

Who would trade that hum of night?

For sunlight, sunlight, sunlight

But whose heart would not take flight?

Betray the moon as acolyte

On first and fierce affirming sight

Of sunlight, sunlight, sunlight.

Джаспер сидел в глубоком кресле в углу комнаты, полностью погруженный в предрассветный сумрак. Тонкая линия — почти порез во тьме между шторой и рамой — светилась ледяной синевой. Единственным звуком в помещении было мерное, глубокое дыхание Гая. Мальчик наконец уснул, приоткрыв рот; складка на лбу, прорезанная предсонной болью, медленно разглаживалась. Он был скован тяжелым оцепенением выздоровления, пока кровь Джаспера внутри него заново сшивала порванные связи — не только в тканях, но и в самой сути его естества. Чего нельзя было сказать о доверии. Полчаса назад Оуэн едва не наделал шума, открывая все двери на этаже. Ворвавшись в комнату, он встретил лишь яростное шипение и сухой толчок пальцев меж глаз. Джасперу пришлось буквально отводить администратора за стойку рецепции под локоть. Помощник, ретировавшийся еще у ямы, успел передать номинальному начальству, что оставил «этих двоих в подвале». Конечно, Оуэн не волновался о Гае и уж тем более о Джаспере — разве что беспокоился остаться без своего «лекарства». Прятаться в гробу не хотелось. Сама мысль о том, чтобы пропустить момент, когда Гай откроет глаза, и не быть первым, кого он увидит, ощущалась неправильной. Джаспер вернулся в спальню, бесшумно собирая разбросанную одежду с пола и кресла. Теплота мальчика всё еще шныряла по его артериям, пьянила нотками сахара и вязала язык. Настоящий деликатес. Сняв пальто и расстегнув верхние пуговицы рубашки, Джаспер замер. Пересчитывая ресницы парня, он начал вспоминать. Вампиры почти не видят снов, поэтому память — единственное, что остается таким, как он. Провести работу над ошибками в этот раз пришлось не только математически, но и эмоционально. Пленка последних двенадцати часов завертелась перед глазами, а проектор памяти высветил картинки прямо на подушку, рядом со спящим лицом. Но теперь это не были чужие галлюцинации. Это была препаровка собственных инстинктов — аналитический разбор хищника, обнаружившего, что его капкан захлопнулся на чем-то гораздо более ценном, чем лапа шпиона. Его игра со сфабрикованным, как он думал, обожанием Гая оказалась живой историей. Улыбка коснулась губ вампира: теплота в груди напоминала десерт, который мальчик принес ему в виде своей крошечной ревности. «Ты, должно быть, услышал Оуэна, хитрюга, или в тебе тоже проснулась жадность до моей крови, амиго?» «Я видел, как он заглянул в зал на зов мыслей Оуэна. Словно провинившийся ученик, робко скребся о косяк, но всё равно норовил войти. В своем маленьком потрясении он смотрел на меня так завороженно, будто никогда не видел мужчин. Мои перстни-наперстки снова стали для него эллипсами под ночным потолком. Так легко его увлечь... Я ведь хотел его спровоцировать. Хотел увидеть эту брезгливость Таламаски, это высокомерное "фу", которое Мастерсон вбивал ему в голову годами. Ждал, что он отшатнется. А он... он ревновал». «Я знал ответ, но мне начинает нравиться то, как он ищет — и что находит — мне ответить. Моя кровь потрясает его, как божественный эфир, но всё портит эмоция отвращения и... что это? Снова ревность? Твоя ревность поет в моих ушах громче, чем скулеж Оуэна, Гай. Она такая живая. Намного вкуснее той крови, что я добыл в переулках час назад. Я назвал это "жадностью" в шутку, хотя стоило воспользоваться положением и заставить его покраснеть. Впрочем, кулачки, которые он стискивал под рубашкой, пока я слизывал с себя кровь, были красноречивее слов». «Смотри на меня. Видишь, как я это делаю? Я специально медлю. Тебе противно? Нет, тебе до смерти завидно. Ты хочешь быть на месте этого стакана, хочешь, чтобы я смотрел на тебя так же — как на единственный источник утоления». «Есть желание?» «"Ну же, Гай, потанцуй со мной", — думал я тогда, откровенно флиртуя и наслаждаясь моментом. Я был пьян, определенно, но Гай не решился воспользоваться этим. Манеры определяют мужчину, да, мой Ланселот?». «Но вот насчет кодекса чести у мальчика были двойные стандарты — его зудящее любопытство узнать, какова моя кровь на вкус, встретилось с жужжанием облегчения сварливого слуги. "Это яд, мед или отрава? Кровь Джаспера — наркотик?" Это всё вместе, Гай, но для таких зависимых, как ты, я определенно могу стать дозой. А ведь он даже не пробовал её тогда. У тебя есть о чем помечтать». «"Сколько в тебе презрения к нему, а ведь он просто человек, слабый и нуждающийся", — толкаю ему в голову мысль, начиная понимать, что мой шпион стесняется говорить при посторонних». «Он не заслуживает твоей крови, вот и всё» «"Ты заслуживаешь её больше?" — твоя ревность подбрасывает столько специй в этот десерт обожания, что у меня свербит в носу — то ли от пряности, то ли от желания рассмеяться». «Нет, я не хочу твоей крови» «Еще один самообман. По крайней тогда я так думал. Сейчас это звучит, как трогательное нежелание мне навредить, избежать кровопролития. Давно я не впитывал столько эмоций; пресыщенность увлекала прилечь. Но какая "ложь", парень? Ты боишься, что не особенный для меня? Не выбранный? А я ведь приготовил тебе подарок. Подумал о тебе, "бездушный"». «Эм… я ценю, но не стоило» О, эти блуждающие глаза стоили больше, чем все шмотки мира. В благодарность Джаспер получил еще щепотку пряной ревности. Гай удивлял его своими плотскими мыслями: «Я — старый и злой, по общему мнению, одинокий вампир, а ты представляешь себе гарем из наложниц, который я принимаю на этой груди, прежде чем выпить? Как же ты мне льстишь». Джаспер тогда гадал: пытается ли Гай заискивать или действительно, как птенец с открытым ртом, смотрит на хищника, пытаясь раскусить, в чем суть его жизни? Маленький паучок на чужой паутине. «Надеюсь, твои вложения в меня тебя не разочаруют» «Прозвучало по-ученически нервно — попытка остаться подольше. Ты боишься меня разочаровать, Гай. Твой Профессор так и стоит за моим плечом, нужно будет зарыть его в прошлом навсегда. Но сейчас... тебе трудно признаться даже самому себе, что ты просто хочешь быть рядом. А мне будет еще труднее сдерживаться рядом с таким заинтересованным парнем, заглядывающим с головой в пасть сытого льва. И дело не в жажде крови. Мне хотелось большего. И я снова поставил рамку, облокотившись над его головой, не позволяя его флюидам рассеиваться по комнате. Моё. На меня». Сердце Гая отбивало ритм давно забытой песни. Он смотрел им под ноги, и Джасперу хотелось танцевать. Он был изрядно опьянен, раз телу захотелось вспомнить динамику танца — этого призрака самой жизни. «Ты меня совсем не слушал, Бэмби, пока ударился головой. Никто тебя не осушит, мальчик… если ты этого не захочешь» «"Я буду рядом, когда захочешь", — делая глоток из стакана, подумал я, не отстраняясь. “Я пока этого не хочу”. И это было правдой. Я ведь еще над ним понял, что тогда в подвале мы оба расшибли себе головы. Невероятно тянуло в сон от этой сахарной комы, в которую впадало тело. Да, давно я так не напивался — проветрил голову, будто привязав по пуду сахара к обнаженным лодыжкам. А мальчик думает, что это он утомил старика. Святая наивность». Гай рассматривал вариант соблазнения вампира ради выгоды, но легкое совращение оказалось по вкусу скучающему хозяину дома. Немного клише, немного обезоруживающего флирта — и уже неясно, кто кого соблазняет. То, как Гай тушевался и сгорал от стыда, покалывало иголочками желания схватить его, гладить или... раздавить на костяшках пальцев. «Он тянулся к моему рту, борясь с желанием прикоснуться. Хотел стереть каплю? Или слизать её сам? Мысли в этой юной голове пахли грехом и жаждой отчетливее, чем от меня самого, а он хватался за этикет, джентльмен хренов». «Ты пьешь Оуэна?» «Стыд за облизывание взглядом моего бицепса перекочевал в стыдливую необходимость собственничества. Собирая языком капли с губ, я думал лишь о том, что эта кровь — лишь капля в море того пиетета, которым омывал меня Гай. Я пил его ревность литрами на ужин, лежа на своем предплечье». Металлическое утро Лондона не имело шансов пробиться сквозь тяжелые портьеры, но Джаспер видел его и в темноте… Гай заворочался, перекатываясь с одного бока на другой, обнимая одеяло как спасательный круг. Джаспер подошел ближе и увидел, как парня бьет мелкая дрожь, а лоб блестит от пота. Не просыпаясь, парень мычал что-то, испытывая муки в своем сне, извиваясь телом, как под кипятком, и снова сбиваясь в клубок. Эффект отмены от той дряни, что дала ему Таламаска, настиг его, не дав шанса перевести дух. Два картонных пакета опустились у двери. Вампир забрал их, мысленно радуясь, что позаботился об этом заранее на рецепции. Он вернулся к парню с хлопковой рубашкой и мокрым полотенцем. — Эй, амиго, — он попытался разбудить парня, касаясь его лица, но тот лишь продолжал стонать, обхватывая его руку своими двумя руками в бессознательной хватке. Может, это и правда не лучшая идея — будить его сейчас. Мужчина крепко выжал полотенце и обтирал лицо и плечи парня; тот лишь ежился от пробивающего холода, отворачиваясь. Женская ладонь, почти забытая, но знакомая до косточек, накрыла руку Джаспера, направляя его и напоминая о нежности, которую могут дарить человеческие руки. Напоминая, как это — заботиться и любить беззащитных перед вампирами и самой жизнью людей. Розалин. Призрак из прошлой жизни, фантом, вырванное воспоминание и семья, которую Джаспер потерял навсегда, в этот момент снова ожила. Что этот мальчик сделал с ним? С его памятью, с его булыжником между четвертым и пятым ребром: вода камень точит, но с течением времени река превратилась в вечный водопад непробиваемой стены стремительной ледяной тоски. Без возможности камню соскочить в русло. Гай зашипел, словно от ожога. Джаспер обхватил его шею сзади, приподнимая, а тот льнул к опоре как к спасению, упираясь лбом в плечо Джаспера и пропуская воздух сквозь зубы. Влажные кудри ерзали по ткани, пока вампир надевал на обнаженные плечи Гая рубашку. Это было заданием со звездочкой, пока наконец, продев вторую руку в манжет, Джаспер не прижал за шею лицо молодого человека к своей ключице, поглаживая у самого роста волос. — Жжет, но не отпускай… — шептал Гай, хватаясь руками за рубашку, не открывая глаз. «Ты бредишь, малыш», — подумал Джаспер, опуская Гая на подушку. Касаясь лба пальцами, он вытягивал из его головы агонию. Сейчас станет легче. Парень притих, как трава в предрассветный час. Полдень сделал руки мужчины тяжелыми, и, застегнув пуговицы на рубашке Гая, он вернулся в кресло — сторожить своего щенка из угла. Джаспер вспомнил, как Гай сидел рядом на диване, босой, в такой же, как у него, футболке. «Я ставил эксперимент. В тепличных условиях, которые сам для него создал. Я цитировал Бруно, я намекал на убийство, на неразрывную связь. Я ждал, что он поймет правила игры и испугается безвыходности. А он уснул на моем плече». Это было высшее проявление дерзости или высшее проявление доверия. Гай проигнорировал все предупреждения, зашифрованные в фильме. Он просто нашел свою «скалу». «Он сказал, что самое чистое преступление — это смерть старого "я". Он убил в себе послушного студента Таламаски прямо там, на моем плече, под звук проектора. Он согласился на "идеальный план" еще до того, как я его озвучил». Джаспер позволил ему это, еще не позволяя поверить себе. Не позволял себе думать, что этот кудрявый парень на плече ломал его «я» в ответ, незримо подтачивал камешек тоньше любой манипуляции. Поднимаясь вверх на лифте после того, как Джаспер ранил его в первый раз, он уже искал в вампире миротворца, чтобы оправдать свою помощь монстру. «Он защищал меня перед Дорис. Не из-за приказа. Не из-за страха. Он защищал свой выбор». А поверить в то, что кто-то светлый может выбрать эту густую, как смола, тьму застывающей камнем мести, было невозможно. Джаспер закрыл глаза, пальцы на подлокотнике кресла непроизвольно сжались, прорывая кожу обивки. Он вспомнил вкус крови Гая — честной, горячей, пропитанной адреналином и невозможным, абсурдным обожанием. Джаспер считал себя великим манипулятором, думал, что держит Гая за горло. Но в подвале всё перевернулось. «Я ударил его. Я бросил его в грязь. Я вел себя как тиран, выбивающий признание. А он не стал оправдываться. Он не стал умолять. Он схватил мою руку и заставил меня увидеть правду через свою боль». Это было то, что Джаспер ненавидел признавать: Гай оказался сильнее. Не физически, а морально. Он пошел на самопожертвование не ради спасения жизни, а ради спасения их связи. Он обыграл его в его собственной игре на честность. «"Пей и смотри". Это был не призыв к кормежке. Это был вызов. Он вывернул свою душу наизнанку, показал мне каждую постыдную мысль, каждое восхищение моими плечами, моим голосом, моей жестокостью. Он сдался мне в плен так полно, что я сам оказался в ловушке этой преданности». Зубы заскрежетали от забытой эмоции, что ринулась на голову под руку с отсутствием отдыха в гробу; солнце двигалось к пяти пополудни. Джаспер поднялся с кресла, бесшумно, как тень. Он подошел к кровати и поправил край одеяла, который Гай сбросил во сне. «Слова, которые этот мальчик иногда произносит... "сабмиссивность", "не хочу твоей крови". Он не просто понимает меня, а чувствует тем органом, который хищнику не всегда доступен. Знает, что я — параноик, и предлагает мне единственное лекарство — абсолютную, добровольную наготу своего разума». Джаспер коснулся кончиками пальцев завитка, спадающего на бровь парня. «И что мне теперь, на закате лет, прикажешь поверить, что верность не добывается пытками? Она добывается тогда, когда ты готов опустить колено перед тем, кто не побоялся твоих клыков».