In his Vampire Empire

It's getting late

To give you up

I took a sip

From my devil's cup

Slowly

It's taking over me

Урок познания начался сейчас, и Джаспер хотел бы увидеть предел прочности своего дерзкого гостя, прочитать талмуд инструкции, оценив, стоит ли игра свеч. Я снова увлекаю его за собой. Слышу его мысли — они суетятся, как мыши в амбаре. «В какой-то момент это станет моим последним путем», — думает он. Глупый малец. Если бы я хотел его смерти, он бы не успел даже додумать эту фразу до конца. Я шагаю непринужденно, выгуливая его, как породистого, но пугливого щенка. Мне нужно, чтобы он привык к моему ритму, к моему запаху, к моей тени. Дворнягам, в зависимости от степени голода, требуется разное количество времени, чтобы перестать дичиться. У лифта я нажимаю кнопку. Его накрывает. Слишком тесно. Западня. Его страх пахнет озоном и несвежим кофе. — Куда мы идем? — спрашивает он, пытаясь склеить лицо в улыбку. — В мою комнату для убийств. Лицо без прикрас. Мне нравится смотреть, как расширяются его зрачки — классический олененок под светом фар. Твой пульс сейчас — как барабанная дробь, Гай. Ты ведь веришь в это. Ты так отчаянно ищешь во мне человеческое, что любая правда о моей природе бьет тебя под дых. Ладно, дам тебе кислорода. Хлопаю его по предплечью. — Я прикалываюсь над тобой. Расслабься, мы идем в подвал. Он выдыхает так громко, что я почти слышу хруст его ребер. Он хочет верить, что я просто эксцентричный парень со странным сленгом. Пусть верит. Самообман — это лучшая анестезия. Мы заходим в лифт. Два на два метра. Воздух исчезает, остается только моя воля. Я встаю предельно близко. Слишком близко для человека, но в самый раз для того, чтобы учуять, как пот проступает у него на висках. Ты вжимаешься в стену, пытаясь стать плоским, но твоя эмпатия разливается по кабине липким сиропом. Ты ищешь точку опоры? Ищи её во мне, Гай. Я — единственное неподвижное в твоем рушащемся мире. — Итак, Румыния, 1271 год, вампир Весел... — я начинаю сказку у самого его уха. Энергия давно так легко не впитывалась никем из смертных, это почти тянет вливать ее, не зная меры. Манкое ощущение, равно опасное. Посмотрим, сколько он выдержит. Я вижу, как он смотрит на мои кольца. Ты хочешь знать, сколько крови они видели? Или ты просто загипнотизирован блеском? Но он паникует, и кровь глушит мои слова… ему нужен сигнал, щелчок. Почему люди сейчас не держат внимание дольше пятнадцати секунд? Курицы... я говорю про куриц, и он снова расслабляется. Я чувствую этот задор внутри себя — это почти забытое чувство, когда тебе есть кому рассказать историю. Мой интерес вибрирует в воздухе, перебивая запах его страха. Я стою так близко, чтобы ты привык. Мое тепло реально, как и все остальное; я не хочу быть угрозой и стал твоим ориентиром. Шептать ему на ухо, как начало страшной сказки, даже приятно, но его мысли лишь о том, что я его сейчас убью, портят магию момента. Эй, амиго, это хорошая история, пусть и ужасная в эпилоге. Звонок. Лифт прибыл. Магия тесноты лопается. — После тебя, — я пропускаю его вперед. Джентльмен до кончиков клыков. «Если здесь был лифт, почему мы не воспользовались им вчера, когда он тащил меня в комнату?» — пульсирует в его голове вопрос. Потому что вчера ты был добычей, Анатоль. Я должен был пронести тебя по лестницам, чтобы ты почувствовал каждый пролет, каждую тень этого дома, чтобы ты понял — отсюда нет прямого выхода. Вчера мне нужно было, чтобы ты ощутил мои руки и тяжесть своего поражения. А сегодня... сегодня я приглашаю тебя в свою память. Каменный пол подвала отбивает ритм моих сапог. Наконец слышно только их, и ничье сердце не заглушает ход вещей. Я веду его медленно, торопиться некуда. Я знаю здесь каждый камень и вымощу ими дорогу. Его ум наконец-то начинает работать. Его «диктофон сознания» крутит ленту. Хорошо. Слушай внимательно. — И он обращается за помощью в своем маленьком расследовании. Как думаешь, к кому? Смотрю на него взглядом профессора. Ну же, Гай, не разочаруй меня. Уличи меня в невнимательности. Его глаза бегают по моему лицу, он собирает осколки мыслей. — ...и мы всегда здесь. Верно. Вы всегда здесь. Паразиты на чужих секретах. У ямы его благодарно открытый рот птенца вытягивает из меня это. Моя вековая скорбь вываливается наружу, и я позволю ему её увидеть. — А потом он вырезает этих бедных ублюдков. Из-за одного жадного агента Таламаски. Он — правило, Гай. Я щелкаю пальцами. Назидательность — мой щит. Но внутри меня всё дрожит от этой внезапной искренности. Стоит ли этот малец моей боли? Готов ли он понести её? Я вижу, как он пятится от ямы. Ты думаешь, это могила? В каком-то смысле — да. Могила моей веры. — Когда ты живешь вечно, всё это дерьмо живет с тобой вечно. Вот почему книга важна. Я подхожу к нему в три шага. Он опускает взгляд на мою рубашку. Заметил? У тебя острый глаз. Она не черная. Как небо перед тем, как окончательно погаснуть. Ты из юных идеалистов, что делят всё на черное и белое, но, Гай, в моем мире нет чистого черного. Всё — лишь очень темные оттенки боли и опыта. Все думают, что я — абсолютная пустота, но ты заметил пигмент. Ты увидел глубину в моей темноте. Это пугает меня больше, чем твои отчеты в Орден. — Сила в нашем мире — это не кровь. Это информация. Я подмигиваю ему. Реальность трещит под его ногами, я слышу этот звук. Подвал пахнет сырой землей не потому, что здесь убивают, Гай. А потому, что здесь всё начинается заново. Хоронится и прорастает заново. Твой мир из учебников должен рухнуть, чтобы ты смог построить новый — здесь, со мной. Я смотрю на него и думаю: «А ты ведь тоже информация, Гай Анатоль. Самая важная информация, которую я получал за последние сто лет». В поисках одной книги я нашел другую, которая сама пришла ко мне и открывается бессознательно на случайной странице. Я нажимаю кликер. Сухой звук, который для Чекерса означает «фас», а для меня — окончательный вердикт этому мальчишке. Я хочу увидеть, как он сломается. Хочу, чтобы он понял: мой мир — это не только байки в лифте и красивые рубашки. Это вывернутые суставы, запах гнили и голод, который никогда не проходит. Реневант срывается с места. Я жду крика. Жду, что Гай закроет лицо руками. Но он падает. Глухой удар о бетонную опору отзывается во мне странным, колющим спазмом. «Слишком сильно», — мелькает мысль, и я тут же давлю на кликер. Стоп. Чекерс замирает в воздухе в паре сантиметров от его горла. Он свалился тряпичной куклой, и на его лбу, прямо под каштановыми прядями, расцветает красное пятно. Глупый жеребенок. «Проверка на прочность» обернулась разбитой головой. И внезапно я не чувствую торжества, только ворочающееся раздражение на самого себя. Зачем я это сделал? Не нужно было так швырять его в это дерьмо. Я подхожу ближе. Он выставляет ладонь перед Чекерсом — слабая, смешная защита. А я вижу только кровь. Она пахнет так ярко, так чисто, что на мгновение мои клыки отзываются тупой болью, но я не хочу пить. Я хочу стереть это пятно. Рука сама тянется к его лицу. Я едва касаюсь кожи — кровь теплит ее, и этот контраст с холодным бетоном под его спиной сводит меня с ума. — Ты кровоточишь, — говорю я, и мой голос звучит тише, чем я планировал. В нем нет едкости. — Пойдем, приведем тебя в порядок. Сделаем более красивым. Помогая ему подняться, я чувствую желание прижать его к себе — не как трофей, а как что-то бесконечно хрупкое, что я сам чуть не разбил. Охота оказалась глупостью. Мы снова дышим лифтом. Теснота стала ненужным инструментом давления — теперь это кокон. Гай откинул голову, он дышит тяжело, через нос, и я чувствую, как в нем закипает гнев. Хорошо. Гнев лучше, чем оцепенение. Я смотрю на его профиль. Почему ты не уходишь, парень? Позволяешь мне заполнять всё твое личное пространство, думая о своей недостаточности сейчас, о моем добровольном заточении? Мустанг… какое воображение. Завитки мыслей такие же частые, как и у его волос. Я упираюсь рукой в стену над его головой. Я не хочу отстраняться. Наоборот, мне нужно чувствовать его ритм. — Я бы не позволил Чекерсу или кому-нибудь другому навредить тебе, — и это самая честная фраза, которую я говорил за последние полвека. — Но ты должен был увидеть всё. Он спрашивает про «зачет», и я вижу в его глазах эту невозможную, неуместную надежду на мое одобрение. Я чувствую, как морщинки в уголках глаз напрягаются в искренней улыбке. Помарка — тот самый след крови на его лбу. Учительская халатность. Но забавно другое. Его сознание фонит этим странным, почтительным трепетом. О, я знаю этот тон. Учитель. Наставник. Властная фигура, которая карает и милует одновременно. «Так вот какой у тебя кинк, Анатоль?» — я усмехаюсь про себя, и эта мысль возвращает мне привычную устойчивость. — «Тебе нужен тот, кто будет вести тебя за руку через ад, поучая по дороге? Что ж, если роль строгого профессора — это то, что заставляет твои зрачки расширяться так сладко, я готов подыграть. Это так... свежо. «Берегись, мальчик. Я ведь могу и заиграться в этого твоего "наставника". И тогда тебе уже не захочется сбегать к своей Хелен. Я дам тебе все лекции мира, если ценой будет твое послушание». Язык самовольно проходит по губе. Не от голода. А от предвкушения того, как я буду смывать с него этот день. Он замирает. Боится моего оскала? Или чувствует, что я сейчас на грани того, чтобы нарушить все правила «куратора и агента»? Лифт звякает. Спасение для него, разочарование для меня. Он сидит на ободке фаянса, такой поникший, такой... домашний. Я чувствую, как его мысли уплывают куда-то в детство. Мать? Забота? Пахнет старой пылью улицы и кремом для рук. Ссадины и прохладные прикосновения. Бедный мальчик, ты ищешь нежности там, где тебе готовы предложить только контракт на выживание. — Приложи пока, ковбой, — я всовываю ему салфетку. Я разворачиваю планшет, вбрасываю информацию об отеле, о ковене... Я вижу, как он пытается сосредоточиться на деле, но его тело предает его. Слабость в коленях. Я стою прямо между ними, чувствуя этот жар, этот хаотичный ритм его сердца. «Смотри на меня, Анатоль. Впитывай. Тебе ведь нравится, когда я решаю за тебя?» — Дай посмотрю. Я кладу руку ему на затылок. Мои пальцы тонут в его каштановых кудрях — они мягкие, дразнящие мимолетностью. Я запрокидываю его голову. О, этот взгляд снизу вверх... влажный, растерянный. Жилка на шее бьется так отчаянно. Он жадно втягивает запах кедра с моей рубашки. Маленький наркоман. Тебе нравится мой запах? Так для тебя пахнет уверенность? — Так ты собрался пойти туда и забрать книгу? — его голос дрожит. Напуган. — Нет, Гай. Ты пойдешь. Я не убираю руку из его волос. Мне нравится, как мои пальцы зачесывают его челку назад, открывая это чистое, виноватое лицо. Мой «очаровательный гражданский». Я вижу, как он замирает, как боится спугнуть этот миг, будто я сейчас отберу у него это. — Откуда ты знаешь, что я могу это делать с вампирами? — Я много чего знаю. «По крайней мере, ты хочешь это делать с вампиром». Я треплю его по кудрям. Это так просто. Так по-человечески. Внутри меня всё кричит: «Не делай этого, ты привязываешься к расходному материалу!», но я уже не могу остановиться, эта наша маленькая игра безобидна. Мне нравится, как он прячет взгляд в ресницах. Если подумать, я никогда ни за что не держался, ни за кого тем более. Всё, что можно собирать, как памятники времени, пустое и не имеет для меня значения. Мое время течет иначе, чем у других, даже у вампиров, по моим наблюдениям. Течет, не имея власти, а наделяя ею, требуя ответственность в плату. И боль. Но его кудрявая голова оказывается чуть ниже моего подбородка, и я не буду врать себе: мне нравится это чувство обладания — не как артефактом, а как живым, теплым существом, которое я только что собственноручно вырвал из лап своего прошлого. Самообмана в этой комнате хватает. «Хелен прислала тебя неоперившимся...» Да, она совершила ошибку. Она отдала тебя мне. — Сиди смирно. Я достаю пластырь, примеряюсь... и отбрасываю его. К черту пластырь. Он недостоин твоего лица. «Сделаем тебя красивым», — повторил я в голове свою же фразу. На самом деле я имел в виду: «Я сотру с тебя этот подвал. Я заберу твою боль, потому что теперь только я имею право её причинять». — Но ты мне нравишься, — говорю я. Это правда. Убийственная, горькая правда. Я прокалываю клык. Капля крови — тяжелая, темная, полная моей вековой ярости и моей странной тихой нежности к этому мальчишке. Гай перехватывает мое запястье. Его пальцы на моих венах... это почти поцелуй. Он слишком отчаянно пытается подготовиться к опасности, желая ее, что даже нежность у него вызывает панику. Какое жадное одиночество… я его помню. Где-то далеко я видел его в луже на бесконечной дороге из Эль-Пасо. — Ты хочешь шрам на своем прекрасном личике? Иди ко мне. Таким ангельским мордашкам не подходят шрамы. Я обхватываю его скулу. Его кожа под моей ладонью горит. Я втираю кровь в его рану. Я чувствую, как через это прикосновение в него вливается моя сила. В твоих жилах теперь течет капля моего Техаса, моей Боливии, моей боли. «Мой. Моя ответственность. Моя новая... игрушка?» Нет, это слово уже не подходит. Моя кровь для него — очищающая, мои глаза кажутся ему росой… фантомная чистота, которой нет. Какие грехи ты хочешь смыть с такой жаждой? Он вскакивает к зеркалу, пораженный скоростью исцеления. Я встаю у него за спиной, кладу руку на лопатки. — Если бы я хотел пожертвовать твоей головкой как пешкой — мне бы не нужно было тебя посвящать, не находишь? Я закрываю аптечку. «Посвящать». Я произнес это вслух. Даже интересно, как слова-зерна, брошенные в землю его головы, прорастут в будущем. Такая благодатная почва. «У нас ничего не выйдет», — говорит он, глядя в пол. Внутри меня что-то болезненно дергается. Опять? Опять этот скулеж о слабости? Я чувствую, как в нем закипает это проклятое смирение Таламаски — «я всего лишь инструмент, я не гожусь». Разница в том, что я его посылаю под практически абсолютной защитой, а он боится не справиться. Они кинули его мне, как кусок мяса, и он зашел не задумываясь. — Ты думаешь, ты один такой особенный для них?! — мой голос срывается на рык. Я вижу, как он вздрагивает. Моя ярость обжигает его физически; я чувствую, как он поежился от моего ментального разряда. Я не хотел его бить этим холодом, но он сам напросился. Ты хочешь правды, Гай? Ты хочешь знать, почему я здесь? Нить из прошлого бежит по веретену времени — натянутая, почти пересохшая от лет, но хранимая, чтобы никогда не забывать. Ни за что вовеки не простить. Я рассказываю ему о Мергу. О Боливии. О мальчике, который бежал, пока не устали ноги. Я говорю в пустоту, но кожей ощущаю, как он движется ко мне. Медленно, как притянутый магнитом. И вот он здесь. На коленях. Его ладонь ложится на мою руку. Теплая, живая кожа на моих венах. Нежность этого мальчика сужает пространство до минимума. Какая магия наивного ребенка. «Это был ты», — шепчет он. Я смотрю в его глаза и вижу в них то, чего не встречал столетия — чистую, неразбавленную скорбь по мне. Не по монстру, не по вампиру — по тому мальчику из Техаса. Он зависает лбом над моим коленом, и я кладу руку ему на затылок. Его кудри забиваются между пальцев, и я чувствую, как во мне тает лед. «Я тебя не подведу», — обещаю я, и это клятва не ему, а самому себе. Давай уже, не бойся. Я притягиваю его голову к колену. Это самый честный момент за всю мою вечную жизнь. Я чувствую его дыхание, его дрожь. Я знаю, что он сейчас чувствует то же самое, что и я: мы — два разбитых зеркала, которые, если их сложить вместе, могут наконец показать целую картинку. «Ты веришь мне. Твой пульс замедлился, стоит мне заговорить спокойнее. Ты — муха в сиропе, Гай, и самое забавное, что этот сироп варишь ты сам из своего одиночества. А я просто позволяю тебе в нем тонуть, подставив колено». Я отпускаю его. Мне нужно уйти, иначе просто запру его в этой комнате и никогда не выпущу. Стоя в гардеробной и расстегивая рубашку, аккуратно прислушиваюсь к нему в его уединении. «Он втер в меня себя... Я теперь его проект... Я подставил ему висок». Я усмехаюсь. О да, Гай. Ты подставил мне не только висок, ты открыл мне все свои входы и выходы. Я слышу, как он мечется по ванной, как его пугает эта гладкая кожа на лбу. Он называет меня «сумраком». Неплохо. Сумрак — это место, где хищники отдыхают, а жертвы забывают о страхе. Я снимаю рубашку, и узоры впервые кажутся мне отчетливыми. Мои новые глаза и уши внимательны к мелочам. А потом он вспоминает его. Профессор Мастерсон. Я замираю с рубашкой в руках. Так вот оно что. Отеческое внимание, «интеллигентная дистанция», мягкие поучения... Ты искал бога, Гай, а нашел меня. Твой триггер сработал с хирургической точностью, потому что я и есть твой идеальный кошмар и твоя самая сладкая мечта. Я — тот самый профессор, который вместо чая предлагает тебе кровь. Хватаю джемпер с полки, и пока надеваю его, что-то сквозит и покалывает по затылку. Его главная мысль: «Клянусь, поцелуй не был бы таким конфузящим, как текстура его брюк на моей щеке». Клыки невольно царапают нижнюю губу. Ты хочешь поцелуя, ковбой? Ты хочешь, чтобы я перестал быть «наставником» и стал чем-то другим? — Вот ты где, — я появляюсь в дверном проеме, нарочно заставляя его вздрогнуть. Демон не просит его впустить, по крайней мере, сейчас. Он сидит на кровати — взъерошенный, потерянный, в его глазах всё еще плещется тот «профессорский» трепет. Он хочет уйти к себе — переодеться, смыть мой запах. Но я вижу, как он впивается взглядом в мои веки. «Я не ухожу, Джаспер». Вот это уже похоже на клятву. Я смотрю на него оценивающе, почти бесстыдно. Мне нравится, как он холодеет под этим взглядом. Да, Гай, бойся. Бойся того, как сильно ты мне нравишься. — Пару часов, не успеешь ресницами взмахнуть, — бросаю я и исчезаю. Нужно провериться. Сейчас, в этой спальне, я был в одном шаге от того, чтобы показать ему, что бывает, когда лев перестает просто охранять своего оленя.