In his Vampire Empire

You know you're bright as the morning, as soft as the rain

Pretty as a vine, as sweet as a grape

If you can sit in a barrel, maybe I'll wait

Until that day.

Джаспер как раз собирался на охоту, но в офисе Оуэна зашевелилось что-то неприкрытое и редкое. Он лениво посмотрел на экран планшета: прошлый наглец, взывавший к нему через камеры наблюдения, сейчас принимает грязевые ванны, зарытый в яму в подвале и проходя свое маленькое превращение. Но здесь было что-то иное. Это же тот парень с испуганными глазами и неумелыми попытками подслушать его посреди людного переулка. Новый щенок Таламаски был на удивление прозорливым, хоть и не казался глупым. Растерянный парниша моложе предыдущих, в капюшоне и со стаканом в зубах, тогда издал такой гул — словно задетая струна, — что Джаспер даже поддался искушению на несколько секунд впитать и амортизировать этот толчок энергии, отскакивающий от его спины, как от купола. А потом эта мордашка чуть не влипла носом в стекло. «С каждым разом всё неопытнее, как будто на съедение. Они прислали мне оголенный провод, который искрит от каждого прикосновения к реальности. Он думал, что провоцирует меня; думал, что его мысли — это его крепость, но для меня они были открытой книгой с загнутыми углами. Бедный мальчик. Он так старательно убеждал себя, что пришел сюда за ответами для Ордена. Он врал себе с таким упоением, что я почти заслушался. Самонадеянный и спесивый, как все в этом возрасте. Единственное отличие: не все смертные в этом возрасте заявляются, ничего не зная даже о себе, во вражеский штаб». Зеленые глаза из-под челки с вызовом лепечут что-то про копов. «Ты без ума от мысли… Джаспер». Мужчина быстро приподнимает брови, а язык касается клыка. Какие выражения мы используем… Как же тебе хочется быть увиденным, малыш. Он заинтригованно цокает языком. Это что-то новенькое: либо это ещё один агнец на заклание, либо они слишком самоуверенны. Что ж, посмотрим. Слегка надоело играть с Хелен в Шерлока и Мориарти, пусть и с учетом лондонских реалий — иронию тут трудно переоценить. Раздражение в мыслях Гая похоже на молодое терпкое вино, бьющее по горлышку бутылки: резкое, обрывистое. Верхняя нота — досада. Попытки мальца сдержать страх, сглатывая ком в горле, когда он выходит в офис, заставляя Оуэна замереть во времени — чистое наслаждение; это мгновение, когда терпкость от долгого присутствия на губах становится сладкой. Такой простой трюк, но работает, как кликер, безотказно. И эта борьба со своим телом… Ночной гость дразнит его аперитивом, сам того не зная. «Насколько же я для тебя незначителен... Ну нет, ты от меня так просто не отделаешься», — слишком громко думает парень, и это тянет за ниточки уголки губ мужчины. «Это угроза? Какой очаровательный самообман. Флиртуя из-под своего ангельского завитка, думать, что ради праведного дела Таламаски можно пытаться соблазнить меня, и искренне верить в эти… мотивы. Ты еще не знаешь значения этого слова». А ведь он дал ему место для маневра, дал возможность соврать. Но, проверяя слова парня на вкус, Джаспер слышит правду от первого до последнего слова, и это интригует, как аромат, еще не забитый посторонними нотами. Тоска по матери — тягучая, как сироп; настолько пережженный сахар, что он почернел от передержки. Базовая нота выдает запах желания быть живым, быть увиденным. Ноты сердца оказываются ярче за шелухой прочего. Как много всего и сразу, и как легко спрятаться за этими нитями, как за полотном, не отрезая ни одну. «Так я привлек твое внимание?» — такой отчаянный флирт, что Джаспер борется с желанием расхохотаться от топорности и наивности манипуляции и выставить парня за дверь. Но мальчик упорствует, вгрызается в свой кусок внимания, и это заставляет задуматься о потенциале. Если плата за двойного агента — пара флюидных толчков и почесывание за ухом с шепотом «хороший мальчик», то это пока самая низкая цена за содействие, которая ему встречалась. Это он дать может. При определенных условиях. — Ты не сказал, чего хочешь, — Джаспер произносит это, давая подсудимому последнее слово перед приговором. — Заставить их заплатить. Капля терпкой спеси Гая, достаточно долго пробывшая на губах, настоявшись, капает на язык, скатываясь по горлу вампира наслаждением абсолютного понимания. Мы хотим одного и того же. «Ты со своей эмпатией станешь моим золотым ключиком от их сейфов». Красота Гая оживает от статики, стоит Джасперу приблизиться, а его моментально вспотевшие ладошки — дразнят. «Ты даже не представляешь, насколько замки заржавели, малыш. Настолько древние, что способны рассыпаться под правильным усилием. Ты так отчаянно пытаешься выглядеть профессионалом, но твой страх пахнет озоном — резко и электрически. Ты хочешь, чтобы я подошел ближе. Твое тело кричит об этом громче, чем твои глупые угрозы про копов. Ладошки потеют? Это не страх смерти, Гай. Это страх того, что ты наконец-то нашел кого-то, кто сильнее твоего самообмана». — Я буду на связи, — натужно и уверенно произнес мальчик. «Смело. Почти дерзко. Как он дрожит от предвкушения собственного падения, но пытается шутить. Это очаровательно. Ты думаешь, что дверь за твоей спиной — это выход? — О нет, я не могу тебя отпустить в такое время... — Джаспер захлопнул дверь без шансов. «Ты чувствуешь это? Настойчивость. Ты ждал, что я применю силу, но я применил волю. Смотри, как легко ты сдаешься, когда тебе дают легитимный повод не уходить. Ты ведь так хотел остаться». Гай последовал за ним... притяжение, равное силе тяжести. «Птица в потоке воздуха... неплохое сравнение, малыш. Но ты не ловишь поток, ты тонешь. Мое поле для тебя оказалось влиятельнее, чем я предполагал — это наркотик. Твой мозг, привыкший к вечному гулу чужих мыслей, наконец-то наткнулся на абсолютный вакуум рядом со мной. Это не созидание, Гай, это просто отсутствие боли. А ты уже готов продать за эту тишину свою кровь литрами. Дешево же ты себя ценишь. Пока что». — Ты не отпустил меня, чтобы прикончить? — тихо спросил Анатоль. «Как тут не хмыкнуть. Ты такой предсказуемый в своем страхе. Прикончить тебя? Гай, ты пока единственный живой предмет в этом мавзолее, на который мне не скучно смотреть. Убивать тебя сейчас было бы актом вандализма». — Почему я чувствую себя так, будто ты опоил меня маковой водой? «Маковая вода... прилежный книжный червячок. Это не мак, а отсутствие сопротивления. Я стираю мир вокруг тебя, оставляя только нас двоих. И тебе это нравится, да? Ладонь на моей спине... даже не замечаешь, как ищешь опору в своем кошмаре. Твои пальцы доверяют мне больше, чем твой разум». Джаспер ввел юношу в небольшую комнату... «Красный бархат и лунный свет. Немного театрально, но тебе подходит. Посмотри на себя: маска выживания сползла, осталось только это щенячье благоговение. Он размякает, и мне нравится этот вкус — вкус абсолютной капитуляции». — И что, я теперь всегда буду при тебе размякать, как муха в кленовом сиропе? «Муха в сиропе... Ты вязнешь во мне, Гай. Как же он жаден. В таком состоянии я мог бы читать ему инструкцию или рецепт приготовления каши, и он будет хватать ртом мои слова, как воздух. Но оставим это на будущее. В конце концов, пользоваться его уязвимостью, когда он так наивен — не в моих правилах. Я гостеприимен, но не корыстен настолько… Но мальчик смотрит на вмятинку на моем носу так, будто это самое важное открытие в его жизни, хотя никто раньше ни разу не уделял этому внимания. Ты изучаешь меня, когда должен молиться о спасении. Разве это твой копинг-механизм? Очарование страхом». — А тебе хватит терпения, пока я стану действительно полезен? «О, малыш... Мое терпение вековое. Я ждал десятилетиями, чтобы увидеть, как Таламаска совершит ошибку. И они совершили её — прислав тебя мне. Ты будешь полезен, потому что ты уже веришь мне. А вера — это самый острый нож, который ты сам вложил мне в руки». — Я тебе верю, — прошептал Гай. — Я хотел бы поверить тебе, — прозвучало хриплое вампирское желание. «У него не было выбора. Внезапный сон — это белый флаг. А я... я смотрю на тебя и думаю: сколько слоев твоей лжи мне придется срезать, прежде чем я доберусь до того Гая, который не боится быть со мной на равных? Спи, мой маленький двойной агент. Завтра игра станет по-настоящему опасной». Из тени тяжелой портьеры слышно, как меняется его пульс. Гай спал глубоким, почти потусторонним сном — так спят люди, которые слишком долго не чувствовали себя в безопасности. Зрелище оказалось приятнее наблюдения за новыми питомцами внизу. Я сам накрыл его этим одеялом, наблюдая, как он в полусне льнет к теплу, не осознавая, что его баюкают руки хищника, которые ему так нравятся. Сплошные противоречия. Когда свет полоснул по его лицу, Гай проснулся не как солдат, а как ребенок. Растерянный, теплый, пахнущий сном и одеялом. «Где я?.. Это сон...» — его мысли дымом поплыли ко мне. Едва ли здесь можно сдержать улыбку. Бедный малец. Он так отчаянно пытается собрать себя по кускам, вспомнить свою «легенду» и напустить на себя вид сурового шпиона Таламаски. — Просыпайся, просыпайся! Большой день, мой амиго! — я намеренно ударил по его слуху бодрым тоном, выбивая из него остатки неги. «Одеяло... я не укрывался. Я уснул при нем. Я хреновый шпион...» — досада Гая на самого себя на вкус как горькая цедра. Он злился на свою слабость, как будто бы у него был выбор между бегством и чистой физиологией. — Солнце в зените, но ты, судя по всему, любишь понежиться в постели, а? — я не выходил из тени. Мне нравилось смотреть на него из темноты, видеть, как его зрачки пытаются сфокусироваться на мне. Придется привыкать, если хочешь остаться. «Повелитель ночи... почему он меня будит? Не доверяет...» — Доверие. Меньше суток назад заявился ко мне с бравадой, а уже только и мечтает о доверии. Но "Повелитель ночи"? Серьезно? Что за викторианская чушь? Он пытается понять меня, используя те скудные знания, что впихнули в него в Ордене. — Как ты пьешь кофе? — перебил я его размышления. Достаточно теорий. Мне нужно видеть, как он функционирует. И тут произошло то, чего я никак не ожидал. Он вскочил. Резко, неуклюже, едва не запутавшись в собственных ногах, и бросился к окну, задергивая штору рядом со мной. Его мысли в этот момент были чистым, белым импульсом: «Защитить. Спрятать. Солнце». Это была не инструкция Таламаски. Это был инстинкт. Он защищал меня — существо, которое еще вчера угрожало его жизни. Я же мог убить его во сне, если бы хотел. Этот толчок в груди — не физический, а ментальный. Его пальцы вцепились в ткань, сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Громко, очень громко. Он едва стоял на ногах от головокружения, но стоял — между мной и светом. «Откуда в нем это? Сознательность? Рефлекс? Сам не знает, что творит. Импульсивность взрывоопасна. Не этой функциональности я ждал». Я повернулся к нему, чтобы только дать понять, что заметил. Оценил. Неожиданное одобрение и внимание так ему нужны — таким, как он. Это ничего мне не стоит. Он был таким маленьким на фоне этой огромной шторы, таким хрупким в мятой одежде вчерашнего дня. — Ловко, но полегче, паучок, — я похлопал его по груди, чтобы почувствовать под ладонью сумасшедший ритм трепыхания птички-сердца. — Черный со сливками, — ответил он, едва дыша. И тут его живот предательски заурчал. Звук падения маски «серьезного агента» комичен. «Поразительно. Он боится меня, он хочет меня спасти, и он хочет есть. Человеческая природа во всей её нелепой и очаровательной красе». — Пойдем, — бросил я, увлекая его за собой. Я шел впереди, зная, что он последует за моим силуэтом. Он уже не был жертвой. Он стал соучастником. Дистанция за обеденным столом была приемлемой, достаточной для того, чтобы у парня был маневр, чтобы не чувствовал себя под давлением. Он сам делает выбор — это самое важное сейчас. И это работает. Джаспер слышит шутку про инфантильную героиню Одри Хепберн. «Вместо плана отступления — романтические настроения, юноша. Ты совсем размяк. Тебе надо поесть». — Чувак, это не отравлено... — Джаспер сдавленно засмеялся. «Так забавно принюхивается. Как будто я стал бы тратить яд на того, кого могу раздавить пальцами». Подозрительность Гая пахнет металлом — остро, но мелко. Я не такой закостенелый, я тоже могу выпить кофе. Мы не так далеки друг от друга, как можно подумать. Дисбаланс силы не станет помехой при правильном использовании. — Дело в том, могу ли я доверять тебе? — два голубых озера смотрели бесстрастно. «Инстинкт жертвы перед хищником, который перестал играть, ощущается в пульсе. Он хочет помочь? Мне? Новичок с улицы, пахнущий библиотечной пылью и идеализмом Таламаски... Наживка слишком искренняя, чтобы быть правдой». — Это не уловка. Я думал, что моя мать мертва, ясно? Оказывается, она жива... «Базовая нота бьет в нос. Тот самый жженый сахар из вчерашнего урагана слов и чувств в офисе. Боль потери, сменившаяся яростью надежды. Мысли напротив сейчас прозрачны, как горный ручей. Ты здесь не ради Ордена. Ты здесь ради нее. Вот что делает тебя другим. Это делает тебя опасным, Гай. Опасным и... полезным. Человек, которому нечего терять, кроме призрака матери — лучший союзник для того, кому нечего терять, кроме памяти о семье». Вампир едва заметно склонил голову набок... «Ты чувствуешь себя пылью под моим микроскопом? Хорошо. Пусть это чувство держит тебя в узде. Это не я тебя придавливаю, парень, ты сам склоняешься. Я смотрю на каменный фундамент, на котором ты лежишь, принимая его за зыбучие пески, не имея сил встать на ноги». Следующий слой: он боится «прозрачности» Джаспера чуть ли не больше его силы. «Ты прав, Гай — не стоит долго смотреть в бездну, если не готов в неё прыгнуть». — Похоже, у них на это какой-то кинк. — Гай поперхнулся кофе. «Должен же я предать этому кофе хоть какой-то вкус. Смущение ребенка — как кленовый сироп. Он ждал векового монстра в кружевах, а получил нечто, что понимает современные пороки Таламаски лучше его самого. Как и человеческие пороки, впрочем. Да, у них кинк на разрушение семей. Я знаю это по себе». — Ты пьешь кофе просто из вежливости или тебе нравится? — спросил Гай. «Вместо того чтобы спрашивать о своих шансах на выживание, он спрашивает о моих вкусовых предпочтениях. Это... почти трогательно. Как будто бы сейчас важно, на что кинк у меня. Вряд ли мой ностальгический древний любимый ритуал — вспоминать, какова эта теплота и горечь на языке для живого и уязвимого — имеет значение». — Когда ты доешь, я расскажу тебе историю. Пойдем. «Я покажу тебе, почему эта книга стоит каждой капли крови. И когда я закончу, ты поймешь: у тебя нет другого выбора, кроме как стоять за моим плечом. А может быть, даже плечом к плечу. Я прошел этот ад на земле босиком вдоль и поперек, и только я знаю, где выход».