In his Vampire Empire

See these eyes, so red

Red like jungle burning bright

Those who feel me near

Pull the blinds and change their minds

It's been so long.

К вечеру цифра восемь на часах казалась молодому человеку долгожданной и ненавидимой бесконечностью. Гай надел черную классическую рубашку, которая ждала его пробуждения на комоде, пропуская сквозь решето сознания мысли о том, что хозяин дома одевает его без особой надобности, как свой личный проект. Как будто он едет в этот отель не на задание, а как барышня на поиски жениха. «Он сказал, что я пройду в отель, потому что я "очаровательный". Он хочет, чтобы я очаровал тех вампиров, или он признал, что я уже очаровал его самого?» Он наивно полагал, что экипировка будет проще, но явно не рассчитал статус отеля. Плюшевая уютность клетчатого подарка вчерашнего дня тихо ныла на него с кресла, намекая на незримый барьер между комфортом и миссией. Спускаясь вниз, Гай бросил короткий взгляд на оранжевую баночку с таблетками и спрятал ее обратно в карман пальто. Если ему предстоит вертеться среди развороченных воронок сознания вампиров и людей — седация ему сейчас противопоказана. У машины его уже ждал водитель — плотно сбитый невысокий лысый мужчина бандитской наружности, а сквозь стекло заднего сиденья хрюкал и посвистывал легкими Чекерс. «Да, не такого попутчика я бы хотел видеть. Хорошо, что в наморднике, спасибо и на этом». Он бросил последний взгляд на дверь за собой в надежде, что кожа плаща замаячит, отливая под лампой за спиной, а голос бодро подтолкнет его: «Готов, амиго?» Но никого не было. Джаспер исчез из поля зрения с самого момента пробуждения Гая в полдень. Гай проснулся в своей комнате, в белой футболке, как у Джаспера, в аромате собственного стыда за покой на плече вампира. Не то чтобы он снова уверял себя, что «Незнакомцы в поезде» были очередным сном, но думать так было проще, чем задаваться вопросом, как он оказался в постели, упакованный в одеяло, как куколка мотылька. Машина остановилась у отеля, и громила развернулся с переднего сиденья, добродушно улыбаясь. Повторим план: зайти, узнать, где книга, выйти. — Если я услышу хоть малейший писк, — парень напрягся от формулировки, словно мужчина должен был сказать: «Ты провалился и не выйдешь», — Чекерс вытащит тебя в два счета. Еще одна утешительная улыбка. «Я бы не позволил... никому другому навредить тебе», — эхом прозвучало в голове парня. Обещание защиты слабо утешало от ощущения одиночества в его миссии. «Никому другому… но ты сделаешь это сам, если я не справлюсь». Протиснуться к выходу из машины под хрюканье ревенанта оказалось проще, чем за те несколько шагов к отелю выбросить из головы не страх быть убитым, а страх снова подвести. На этот раз не Хелен. Внутри все оказалось так, как он помнил до своей «тишины» в Материнском доме: залы, залитые нуарным теплым светом торшеров, и свистящие сквозь виски обыкновенные пороки, инстинкты, жажда и гнусность. Глоток виски, призванный расслабить его, не сработал, и в мгновение он услышал звук скрежета железа по стеклу. Его цель — двое вампиров — как раз ожидали какого-то Реглана для сделки. Звук был невыносим. Зажмурившись и ища опору, Гай зашарил в карманах в поисках таблеток. Какой от него толк, если он упадет в обморок посреди этого светского раута? — Чёрт, — мужчина в очках с пепельной стрижкой держал в руках его таблетки. — Гай Анатоль, — прочитал незнакомец с пузырька. — Успокойтесь. Я знаю, что вы из Таламаски. — Не понимаю, о чём вы. — Шлюхи и шпионы всегда узнают своих, как адъюнкт-профессора. Реглан Джеймс. Не волнуйтесь, ваш секрет я не выдам. — Что вам нужно? — Чтобы вы ушли отсюда. Счет, так и быть, я оплачу. Не благодарите. — А если я вас пошлю? Кто вы вообще такой? — Что ж, тогда я прочищу горло, запрыгну на стол и объявлю, что вы агент одной ненавистной им организации. Не знаю, что вы задумали, но здесь вам явно не место. То, что ему здесь не место, было понятно с самого начала. Дальше его жадность до знаний и авантюризм привели его не просто в двусторонний конфликт, а на войну, где каждый сам за себя. Из разговора с Регланом выкристаллизовалась сложная карта устройства этого потустороннего мира, где не Таламаска и сверхъестественные существа, как тамплиеры и госпитальеры, борются за власть, а, как и в мире людей, одиночки бьются за свои интересы. Да, вампиры и ведьмы сбиваются в стаи, собирают ковены, чтобы защищаться; Таламаска открывает филиалы по всему миру, чтобы держать всех хваткой и вершить неконвенциональное правосудие, но каждый винтик этой системы крутится ради личной выгоды. Вы можете оба быть шпионами и не иметь ни малейшего понятия о мотивах другого члена Ордена. Он и сам был личным проектом Хелен, которая не только не посвящала Гая в цели, но и не действовала от лица организации. «752» — ее фиксация. И если мотивы Джаспера сейчас были ему понятны и ясны, как лунный свет, то она защищала свой секрет и заставила его работать почти шантажом, надавливая на больную точку подзабытыми материнскими прикосновениями. Это делало его даже не двойным агентом, а, как правильно заметил неприятный Джеймс, проституткой, которая видит своих издалека. Реглан пришел сюда на сделку, будучи членом организации, которую в этих стенах не особенно жаловали, а значит, поиски книги — такая же индивидуальная миссия, личная, как и у всех в Ордене. И неважно, для Хелен, для Джаспера или для себя. Его использовали, поманив эфемерной надеждой, и он сам ринулся на эхо этой надежды. Глупо, зелено и отчаянно. Подвалы Джаспера, его первобытная честность и его цель больше не казались монструозным безумием. Джаспер ему не лгал. Запах гнили от осознания масштабов паутины подлости ударил Гаю в нос. Он никогда не был частью чего-то большего, юным рыцарем священного ордена, а был лишь собакой-сапером, которую не жалко, если подорвется, инструментом для достижения личных целей. Таких мальчиков посылали перед основной колонной на протяжении всей мировой истории. Кто угодно мог запереть его в клетку в Весткрофте, как крысу, как только он станет неугоден. «Не делить мир на черное и белое»? Почему-то эти слова с запахом виски из стакана подсветили манипуляцию серой моралью, которую ему пытались скормить под эгидой опытности. Так неприкрыто ему еще не заявляли, что «мы все здесь мерзавцы и каждый сам за себя». Гай вышел в другой зал, и тут с ним случилась Дорис. Только ее здесь не хватало. А затем мир закрутился по-настоящему, подобно той карусели из финальной сцены фильма. Если он считал, что вояж последних дней с Джаспером был для него «чересчур», то в сравнении с уровнем опасности в этом номере отеля — это была лишь прогулка на великах из беззаботного детства. Если в лифте он еще пытался отделить себя от тревожного тела, воображая себя героем сиквела про Джеймса Бонда, то во время сделки страх смерти толкал его мысли к открытому окну в смежной спальне. Если он расшибется при падении, есть небольшой шанс выжить, что всяко лучше вероятности быть выпитым этими двумя вампирами-бандитами. Худощавый бойфренд лысого вампира продолжал скулить о голоде, противно поглаживая первого по руке. Гаю отчаянно хотелось диссоциироваться настолько, чтобы покинуть эту комнату и лишь наблюдать. Подумать о том, от чего зависит степень жажды у этих кровососущих? От возраста, изначальной человеческой формы, характера? Джаспер не казался голодным рядом с ним, даже напротив, и кровь Гая в шаговой доступности не заставляла его обнажать клыки. А облизывание губ в лифте теперь казалось не голодом, а интимностью. Он завороженно думал об этом, пока бойфренд-нытик высасывал в спальне вошедший «живой ужин» с комично пристегнутым к руке чемоданом. И в самый подходящий для диссоциации момент эта крыса Реглан его сдал. Пытался продать как мальчика для битья или собаку-ищейку в качестве залога для своей сделки. Гай никогда бы не подумал, что будет так рад видеть Чекерса. Ревенант с видом медведя, отрывающего крышку бочки, вырвал окно и уже замаячил в спальне. Дуло пистолета в руках охранника свистело сквозняком над правым глазом. Нужно было что-то делать, чтобы отвлечь их всех, пока эта сцена не переросла в разборки в Бронксе. Парень попросил выключить музыку, и амбал последовал в комнату. Конечно, была вероятность, что Чекерс будет слишком громким, но, к счастью, громила не успел дойти до проигрывателя. И осталось только сделать то единственное, что он умел хорошо, уперев взгляд в красные зрачки лысого вампира: он видел мальчика на коне, воздух, обволакивающий ребра, тоску по жизни, травму и загубленное золотое сердце. И когда его почти продали как цирковую игрушку — вампир послушно пошел в спальню «вырубить эту чертову музыку». Повисла кровавая тишина, выглядывающая из спальни. Гай проследовал в «музей достижений» питомца Чекерса: оторванные головы вместо бюстов по всем тумбам и комодам, багровые брызги, мирно спящая вчерашняя «кормежка» — храпит без сил, все с тем же чемоданом, прикованным к руке. Реглан, как серая крыса, проскользнул мимо с нескрываемым отвращением, пытаясь открыть кейс. Гай не понял, как схватил пистолет — входя в отель, он не намеревался никого убивать, только выйти живым, но этот презренный чуть не продал его. Выбор — стать монстром, потерять свое «я», обменяться убийствами со злостью — завертелся под кудрями. Но он проиграл. Снова. Какая-то дурацкая древняя кровь, и никакой книги. Разочарование выбивало почву из-под ног. Он снова гоняется за призраком. Пытаясь поймать воздух в щемящую грудную клетку, он вышел к проему, который когда-то был окном. Он вылез наружу, выбрасывая пилюли — они ему больше не нужны. Без них и с ними он неудачник, та самая лошадка, которую выводят на скачки, чтобы она пришла последней. Они бы не спасли его в последний час, а ведь рядом с Джаспером они не нужны вовсе. Только он за все это время любезно глушил лишнее в его голове, накрывал куполом, а мысли — теплым одеялом. И не только мысли. И даже если трудно было очертить грань между ядом и лекарством, Гай мог поклясться, что дозы этого наркотика ему были необходимы. Он успокаивал себя тем, что седация и есть седация: меняя таблетки на компанию вампира, он уже не сделает хуже. Но вот только он не заслужил своего лекарства. Он проиграл. Пусть всё это было для него «слишком». И когда адреналин осел в ногах пудами соли, приключение стало проваленной миссией, которую нужно начинать сначала. Ветер из видения вампира о беге на коне все еще шумел в его волосах, даря ощущение свободы и жизни. Он просто хотел домой. Просто домой. Каждый вампир, которого он встретил за последние дни, хотел домой. А где был его дом и где был дом Джаспера? Он почувствовал, как два голубых океана, как морская пена, плеснули ему в затылок. Да, он почувствовал, как тот зашёл. Конечно, он не услышал шагов — он ничего не слышал, когда Джаспер этого не хотел. А он бы хотел услышать. — Какой бардак, — осматриваясь, сказал мужчина. Как будто результат работы его питомца не удовлетворил его экспериментальный интерес. — Как видишь, я не умею играть в теннис так же хорошо, как мой тезка, — Гай говорил об их пинг-понге мыслей так, словно это было важно. — Ты убрал ради меня кого-то, а я вряд ли смогу отплатить тебе тем же. Мои методы куда более... тихие, — «и беспомощные», — мысленно добавил парень, выдыхая в окно. — Книги здесь нет, я клянусь. Это какая-то дурацкая сделка за древнюю кровь. — Парень, проходя мимо, протянул пузырек из своего кармана. Джаспер схватил его с резкой жадностью и покрутил в руках. Гай уже выходил, он не хотел находиться на месте поражения ни минуты. Даже поле боя было усеяно трупами врагов, в чем он уже не был уверен. Какими они были врагами Гаю? Это не его война. Вампир следовал за ним, провожая его мысленно, пытаясь уловить поток: «Я не принадлежу этому миру, я так устал, я хочу домой. Где мой дом? Где Таламаска никогда не сможет меня найти? Где на этой планете еще нет запаха этой гнили? Мне холодно, почему так холодно... Лучше бы на мне была та рубашка. Сколько дверей в этом отеле, господи...» Адреналин выступил холодным потом, и Гаю хотелось поскорее нырнуть в кипяток, обдать им тело и мысли, чтобы больше не чувствовать каждой мышцей спазма страха и собственных ментальных блоков. Джаспер на секунду остановился у двери из номера, и Гай чуть не взвыл. Еще несколько минут в этой комнате — и он ляжет на пол и расплачется. Но у вампира изменились планы. Он словно принюхался и крадущейся походкой подобрался к соседней двери. Тошнота, и без того поднимающаяся в завязанном узлом животе, подступила к горлу. Картина перед глазами вызывала недоумение, отвращение и жалость. Это было омерзительно и разбивало сердце обнаженному эмпату. Древнейшее существо, что когда-то было вампиром, сейчас — скелет в мешке из серой кожи, в струпьях и многочисленных точках от уколов. Оно хрипело, казалось, из последних сил. — Убей меня, — хрипело тело на кровати. Оно не плакало — высушенное в хруст, оно не могло вырабатывать слезы. Подтверждений катастрофичности существования Таламаски ему было достаточно еще час назад, достаточно что бы не вбивать ему в голову истину наглядно таким образом. Но когда Джаспер с болью в голосе — с такой, с какой говорил только о своей семье — произнес для Гая предсмертную речь милосердия о том, что они делают с когда-то уважаемыми и сильными вампирами... Это не было назиданием, нравоучением, это было почти исповедальным очищением. Гай не знал, что может быть более хлестким, чем это зрелище. Джаспер снова казался тяжелым, каменным, нерушимым, монолитным. С двумя осоловелыми от боли окнами белых, как пелена, глаз. Джаспер оторвал голову от тела с легкостью, с какой отцы ломают буханку хлеба напополам, и уложил ее на залитую кровью грудь того, что было когда-то древним вампиром. Гай с трудом подавил рвоту, зажимая рот ладонью. Этот памятник милосердия навсегда останется в его глазах напоминанием об ужасе жизней — бессмертных когда-то жизней, что использовались, как и он сам, лишь как инструмент.